Соло для пистолета с оркестром

Говоря все это, Маргарита Эдуардовна энергично проталкивала Глазова по длинному коридору. На стенах он увидел какие-то странные рисунки. Вихри каракуль, в которых запутались несколько нот. Фейерверки черточек и точек, разноцветные потоки краски…

– Что это? – не удержался от вопроса Дмитрий.

– Акиша рисовал музыку. Его жена складывала эти рисунки на антресоли. Я их потом нашла и сохранила. Она была ужасна.

– Кто, антресоль?

– Моя невестка. Сюда, пожалуйста.

Глазов прошел в большую комнату. По правде говоря, он так и не понял, куда попал. В квартиру? Вряд ли! Этот дом был превращен в музей Акима Шевалье. На стенах – фотографии Акима Шевалье. На полках – книги Акима Шевалье. Все издания, и прижизненные, и посмертные. Вокруг – вещи, принадлежащие покойному Акиму Шевалье. Ковер, по которому он ходил, стол, за которым работал.

– А его отец? – спросил Глазов, с осторожностью присаживаясь на краешек дивана. Не дай бог чего-нибудь задеть и разбить!

– О, его отец – потомок старинного рода, – дама опустилась в глубокое кресло. – Отсюда и наша необычная фамилия. Акишу долго уговаривали взять псевдоним. Предлагали на выбор несколько звучных имен и фамилий. Но мой сын был человеком чрезвычайно благородным. Чрезвычайно. Он настоял, и знаете…

Глазов смотрел на ее фиолетовый всклокоченный парик и почти не слышал размеренную, надменную речь. Колоритная дама! Только когда Маргарита Эдуардовна начала показывать семейные альбомы, очнулся. В прочитанных Глазовым книгах имелись фотографии писателя. Маленькие, тусклые, невзрачные. Теперь он предстал перед Дмитрием крупным планом и во весь рост. Довольно-таки приятный парень. Брюнет. А глаза светлые, на цветных фотографиях голубые. Правильное лицо. Дамочки, должно быть, это ценили.

– …а потом выяснилось, что у него связь с другой женщиной. Первая любовь, знаете ли. Выскочила замуж за военного и уехала куда-то в тайгу.

– У кого связь, простите?

– Ну вы же спросили про отца Акима. Так мы его потом не допустили к славе.

– К чему? – Глазов подумал, что ослышался.

– К славе, – гордо повторила Маргарита Эдуардовна. – Акиша же прославился. Когда я выгнала Федора, ему было только десять лет.

– За что выгнали?

– Я узнала, что у мужа есть вторая семья. С той первой любовью, которая сбежала.

– Где семья? В тайге?

– Нет, что вы! Кто сможет жить в тайге? Она, разумеется, вскоре бросила своего офицера и вернулась к родителям, в Москву. Только это не для газеты. В книге я, конечно, обо всем подробно написала.

– Это вы его так назвали: Аким?

Она поджала губы:

– Это глупая семейная традиция. Почему-то все Шевалье были либо Федорами, либо Акимами.

– Вы тоже из дворян?

– Я? – Маргарита Эдуардовна сразу замялась и зарумянилась. – Видите ли… Почти… Но это к делу не относится.

Судя по именам, Глазов скорей подумал бы, что это она родилась в семье потомственных дворян, а не человек с неблагозвучным, по ее мнению, именем Федор. Похоже, что Федор Акимович Шевалье своего происхождения не афишировал, и его сын, Аким Федорович Шевалье, тоже. Зато мать старалась за обоих.

Меж тем Маргарита Эдуардовна уже говорила о книгах сына. Речь ее была гладкой, фразы умные, грамотно построенные. Но за ними – пустота. Главное, не было Акима Шевалье. Мать просто повторяла то, что говорили ей другие, и если бы Глазов пришел с другой целью, то не удержался бы и задал несколько конкретных вопросов по содержанию. Уверен: она бы не ответила или сморозила глупость. Ничего о музыке Дмитрий не услышал и спросил сам:

– Ваш сын учился играть на каком-нибудь музыкальном инструменте?

– Конечно! Акиша замечательно играл на флейте! Я отдала его в музыкальную школу, когда ему было шесть лет…

Дмитрий уже не слушал. Флейта. Этого довольно. В сущности, ему оставалось выяснить только, как погиб писатель, и про его жену. Где она сейчас? Главное он увидел в рисунках. «Как бы выпросить один? – мелькнула мысль. – Нет, не даст. Она прекрасно знает, сколько все это стоит. За копейку удавится».

– А его жена? – осторожно спросил он. – Ваша невестка. Вы сказали «была». Где она сейчас?

– Она умерла, – спокойно ответила Маргарита Эдуардовна.

– Как это умерла? Молодая женщина? Она что, болела?

– Ее Бог наказал. Возмездие, знаете ли. Причем заслуженное. Выскочила замуж сразу после смерти сына. Ужасная женщина! Получила кучу денег за его последнюю книгу. Якобы нашла ее в компьютере, этот, как его… – она наморщилась, – файл был уничтожен. Специалист повозился и… В общем, полностью восстановили. Как же! Поверю я ей! Она же тупица! Необразованная! Акиша наверняка отдал ей рукопись перед смертью, чтобы отвезла в издательство, а она ее зажала. Чтобы все досталось ей. Видите ли, ей не нравилось, что у Акиши был собственный счет в банке и что часть гонорара он отдавал мне. Какая же это была дрянь! И как мой сын ее только терпел!

– У нее что, был любовник?

– А за кого же она потом вышла замуж, простите? Конечно, был! Ему и достались все денежки. Аким выбросил эту рукопись. Уничтожил. Значит, он так хотел. И не надо было ее публиковать. Хотя, конечно, заплатили хорошо. Я не знаю сколько, но догадываюсь. – Она даже губами причмокнула от вожделения. Потом с торжеством продолжила: – Но они не воспользовалась этими деньгами! Его наследством! Не успели. То есть не в полной мере. Через полтора года после смерти Акима они с мужем ехали из казино, и их машину расстреляли бандиты. Оба погибли. Вот вам – возмездие!

Вот тут Глазов насторожился. Но Маргарита Эдуардовна о своей невестке больше говорить не хотела. Обмолвилась только, что новый муж, кроме всего прочего, был владельцем издательства, в котором публиковался сын, и сети книжных магазинов. В общем, буржуй и мафиози. Почему мафиози? Да потому что сидел! За растрату. При советской власти. И в друзьях у него были мафиози. Фамилию погибшего бизнесмена Маргарита Эдуардовна неохотно, но назвала. И тут же сделала вывод, что погиб тот в результате бандитской разборки, обычное дело. После этого Маргарита Эдуардовна всучила Глазову экземпляр своей рукописи:

– Почитайте, уважаемый, почитайте. Мы с вами делаем общее дело и должны друг другу помогать. Если у вас есть связи, вы могли бы предложить рукопись кому-нибудь из издателей. За хорошие деньги, разумеется. Я думаю, талант моего сына – это наследственное.

Но рисунок сына она Глазову, разумеется, не дала. Замялась, забормотала что-то о работах Акима, которые все должны храниться в одном месте. Но Дмитрий чувствовал, что дело тут в деньгах. Маргарита Эдуардовна ждала, что он предложит деньги. Глазов же мазню писателя покупать не собирался. Может быть, писал Аким Шевалье гениально, и на флейте тоже играл гениально, но рисовал отвратительно! Зато удалось выпросить его фотографию, причем хорошего качества. Якобы для статьи. Маргарита Эдуардовна не отказала, впрочем, оговорив для себя несколько экземпляров издания. Бесплатно, разумеется.

– А сколько лет ему было, когда он погиб? – спросил Глазов, разглядывая фотографию.

– Тридцать три. Возраст Христа.

– А выглядит моложе, – машинально заметил он. – А ваша внучка? Она где?

– Зайка сейчас в школе.

– Ах да!

Глазову не очень-то хотелось видеть Зайку Шевалье. Вдруг она окажется плохой девочкой? Детей знаменитых людей, если они не удались, надо прятать. Иначе – бездна разочарований. На прощание Глазов поинтересовался:

– А к вам никто не приходил через несколько лет после смерти сына? Ну, там, деньги не передавал? Или, может, были неожиданные посылки и переводы из-за границы?

– А почему вы спрашиваете? Вы что, нашли каких-то наших родственников? – жадно спросила мать писателя. – У мужа были родственники. Может, и за границей. Но нет. Вряд ли кто-нибудь о нас вспомнит.

– Значит, никого не было. Что ж… Я вам позвоню. Всего хорошего, Маргарита Эдуардовна.

– И вам, уважаемый. И… я жду!

Денег, понял он. Денег Маргарита Эдуардовна ждала всегда. Но каков Аким Шевалье! Неужели он не пытался увидеть родных, если остался жив? Мать и собственную дочь? Все остальное Глазов собирался узнать из рукописи, которую передала ему Маргарита Эдуардовна. Подробности биографии. Заметки матери о жизни знаменитого сына.

Вечером он долго читал рукопись, пытаясь не обращать внимания на стиль. Маргарита Эдуардовна словно стремилась доказать, что это от нее сын унаследовал литературные способности. Но – увы! Она ошибалась. Зато Глазов многое понял.

Он понял, что Аким Шевалье рос несчастным ребенком. Его не растили, а формировали. Хотелось ему этого или нет, но в процессе формирования участвовали одновременно флейта, уроки иностранного языка и секция фигурного катания. Ребенок был загружен настолько, что в душе его возник бурный протест. Он несколько раз сбегал из дома, хамил учителям и однажды выбросил на помойку новенькие коньки. Последний раз мальчик сбежал в возрасте тринадцати лет, вернулся на третьи сутки, когда его уже искали повсюду, а Маргарита Эдуардовна была близка к инфаркту. Но после этого больше не исчезал. Очевидно, на улице ему не понравилось.

Протест закончился тем, что Акиму пришлось создать свой мир, в который он убегал после того, как понял, что скрыться от материнской заботы невозможно. В его книгах все люди были чудовищами, а сам Аким – благородным рыцарем, который их побеждал. Наверное, потом ему было смешно, когда его называли писателем. Аким просто построил себе дом, чтобы там жить так же, как это делают все нормальные люди. Только сделал это в своем воображении. Стенами его дома были поля на страницах, а крыши не существовало вообще. Ибо воображение Акима Шевалье было безгранично.

Потом, когда писатель добился известности, его мнение стали уважать. Он нашел способ, которым заставил людей прислушаться к себе, и успокоился. Женился по любви, имел ребенка, квартиру, загородный дом, деньги на достойную жизнь, и был собой доволен.

Глазов понял, что исчезать Аким Шевалье не собирался. У него все было. Абсолютно все! И, судя по впечатлениям матери, Акиша был вполне доволен своей жизнью. Хотя нежное отношение сына к своей жене Маргарита Эдуардовна не понимала и осуждала. Но это уже материнская ревность. Как же! Отняли единственного сына, в которого столько вложено!

Итак, Аким Шевалье любил жену. Он любил дочь. Любил свою работу. И вдруг исчез. Что же с писателем произошло?

О последних днях сына Маргарита Эдуардовна упоминала скупо. Все, как обычно. Закончил новую книгу, купил подарки всем членам семьи, собирался отдохнуть где-нибудь за границей. Уехал в загородный дом – прийти в себя после напряженной работы. Семья писателя жила вместе с его матерью, поэтому жена, не ладившая со свекровью, выстроила на даче хорошую печь, чтобы после скандалов уезжать туда и зимой. Скандалы были столь частыми, что загородная резиденция Шевалье редко пустовала. Итак, он закончил книгу и уехал на дачу. Жена последовала за ним вместе с шестилетней Зайкой. Если при муже они со свекровью как-то ладили (особенно если он работал), то, оставшись вдвоем, немедленно затевали ссору. А писалось Акиму только в Москве. Он не мог работать, не видя людей, и ежедневно совершал обязательные прогулки по улицам города.

Как раз в ту зиму Маргарита Эдуардовна приболела и, когда почувствовала себя совсем плохо, вызвала сына к себе. По дороге домой и случилась эта автокатастрофа. Писатель, видимо, задремал за рулем и врезался в тяжело груженую встречную машину. Дорога ранним зимним утром была пустынной, свидетелей трагедии оказалось двое: сам водитель КамАЗа и люди, ехавшие следом на «Жигулях». Глазов подумал, что хорошо было бы почитать протокол, составленный инспекторами ГАИ. Но раз никакого уголовного дела не возбудили, значит, виноватым был признан водитель иномарки, заснувший за рулем. Странно было только, что он так обгорел, особенно лицо. Возгорание машины – вещь достаточно редкая, это случается чаще всего, когда бак полон бензина. Но писатель ехал с дачи, и находился где-то на полпути к Москве. Скорее всего, Аким Шевалье нигде не заправлялся. Так откуда такое пламя? Откуда взрыв? Аким Шевалье оказался изуродованным. Просто до неузнаваемости. Маргарита Эдуардовна писала, что не смогла опознать сына. Это сделала невестка, признавшая портсигар с инициалами, который сама положила в карман мужа перед отъездом. И еще упоминала о том, что последние две ночи Аким Шевалье не спал, обдумывая какой-то очередной сюжет. Доводы вдовы показались следователю убедительными. Было признано, что Аким Федорович Шевалье погиб в результате несчастного случая.

Глазов задумался. Так-то оно так, но, похоже, Аким Шевалье жив! Единственной зацепкой был любовник вдовы. Глазов знал, что автокатастрофа – дело темное. Учитывая уголовное прошлое гражданина, тот вполне мог убрать соперника. Тогда почему же писатель остался в живых?

Глазов вздохнул и решил позвонить Мельникову на домашний телефон. Был глубокий вечер, Аркаша уже был дома, но не преминул пожаловаться на загруженность.

– А ты, старик, свободен как ветер! Завидую. Когда зайдешь? Обещал!

– А в чем проблема?

– Барахтаюсь, как муха в паутине. Влип.

– Разве Шумова заявление не забрала?

– Приходила. Как подменили дамочку. Говорит разумно, никакой истерики. Как это у тебя получается?

– Ты мне должен, старик. Не находишь?

– Слушай, Димка, я бы рад. Но есть другая проблема.

– Баш на баш, – Глазов теперь умел торговаться.

– А что, собственно, тебе нужно? – слегка насторожился Мельников.

– Сделай для меня доброе дело. Лет пять назад был расстрелян в своей машине директор издательства, владелец нескольких книжных магазинов Василий Мелешев. С женой. Фамилия его жены Шевалье. Редкая фамилия и запоминающаяся, не думаю, что женщина стала ее менять. Вдовы знаменитых писателей хотят оставаться ими вечно. Вдова знаменитости – это профессия, которой можно неплохо на жизнь зарабатывать. Так что найдешь. Да и дело было громкое. Я хотел бы узнать, чем закончилось следствие. Можно взглянуть на дело?

– С чего это вдруг? Слушай, ты не частным сыском решил подработать?

– Да. Именно.

– И много платят? – тут же поинтересовался Мельников.

– Неплохо.

– В баксах? – откровенная жадность в Аркашином голосе. Глазов усмехнулся.

– В них самых, – не стал скрывать он.

– Елки! А? Всегда говорил, что тебе везет больше, чем мне! А зачем тебе дело?

– В интересах клиента не могу сказать, – уклончиво ответил Дмитрий. – Так сделаешь?

– Старик… – задумчиво протянул Мельников. – Ты знаешь правила. Ты теперь не наш. И… Видишь ли, работы полно, – тонко намекнул он. – Глухарь, а повесили на меня, то есть на новенького. Убили парня двадцати восьми лет. Застрелили возле собственного дома. Прямо у подъезда. Я думал, быстро все раскопаю, а там полная труба.

– Когда убили? – насторожился Глазов.

– Четыре дня назад. Ну, я метнулся по горячим следам. Пусто. У него было столько баб, что сам черт ногу сломит! Типичный альфонс. Видели только машину возле дома, да и то никто толком не может сказать, какого она цвета. То ли черная, то ли темно-вишневая. Номера, конечно, никто не видел. Вроде бы женщина была за рулем. В темных очках. Брюнетка. Не удивлюсь, если на ней был парик. Выстрелила, не выходя из машины. Опустила стекло и пальнула. Потом на газ и – ищи ветра в поле! Прямо боевик! Сейчас проверяю его знакомых. Одна в Канаду слиняла, другая на курорт. Ты бы прикинул, что и как. У тебя чутье.

Глазов чуть не рассмеялся. Поистине мир тесен! Если бы его взяли на мельниковскую должность, он искал бы того же человека, что и сейчас. Только безуспешно. Потому что не имел бы той информации, которой сейчас обладает. А поторговаться стоит.

– Ладно, Мельник, – сказал он. – Ты мне – я тебе. Так, что ли?

– Ты что, старик? А дружба?

– Дружба, как и любовь, бывает и за деньги. А за большие деньги бывает большая дружба.

– Ну, ты, старик, напрасно…

– Извини. Когда встретимся?

– Приходи завтра на Петровку, я тебе пропуск выпишу. Свидетелем будешь проходить.

А это он в самую точку! Сам того не подозревая!..

…Видно, Мельникова приперло. Глазов уже понял: начинать карьеру надо с раскрытия громкого дела. Он бы и сам так поступил на Аркашином месте. Но дело попалось такое, что раскрыть его практически невозможно. Маньяков ловить тяжелее всего. А если не знаешь, что действует маньяк, тем более. Пока Аркаша сообразит, что это серийный убийца… Если вообще сообразит. А уж соотнести сей факт с гибелью известного писателя… Глазову даже стало немного жаль бывшего коллегу.

Мельников тоже был не глуп. Понял, что без Глазова здесь не обойтись, и решился на должностное преступление. Добыл в архиве дело и принес в кабинет. Чтобы показать приятелю. Но сделал это в то время, когда коллеги ушли на обеденный перерыв. И сам собрался обедать. Глазову же сказал:

– Извини, старик. Инструкция. Сам понимаешь, теперь ты не наш. У тебя ровно час. Я тебя запру на ключ. Но ты посмотришь и мое дело, а потом расскажешь то, что знаешь. О’кей?

Дмитрий согласно кивнул. Ключ в замке повернулся, и он остался один с двумя папками. В одну даже не стал заглядывать: с убитым парнем и так все было ясно. Глянул только на фотографию, отметил, что тот смахивает на смазливую девчонку. Такие нравятся дамочкам бальзаковского возраста со средствами. Нежный цыпленочек, которого хочется съесть.

Другую папку Дмитрий листал с интересом. Разумеется, исполнителей не нашли. Что толку, если убийц находят в дырявых от пуль машинах? Типичнейший случай: группа лихих парней на «Жигулях» с заляпанными грязью номерами. Пара «калашей» превратила тела в решето. Глазов испытал разочарование, потому что это было не похоже на почерк благородного убийцы. На бандитскую разборку – да. Права была Маргарита Эдуардовна. Конечно, преступник мог сводить личные счеты и послать все свое благородство к чертям собачьим. То есть привлечь к делу наемных убийц.

Но Аким Шевалье? Способен ли он нанять лихих парней с автоматами? Как все это странно!

Нет, похоже, что свою бывшую жену убил не Аким Шевалье. Глазов вздохнул. Неужели он ошибся? Значит, писатель мертв? А кто же тогда этот Андре Никольски?

Дмитрий не заметил, как время, отпущенное ему, пролетело. Ключ в замке повернулся, вошел улыбающийся Мельников:

– Давай-ка я, старик, на свое место. А ты на стульчик, во избежание. Ну, что скажешь? – спросил он, удобно расположившись за столом.

Глазов зевнул. Подарить ему Акима Шевалье? Ну уж дудки! Со вздохом сказал:

– Знаешь, Мельник, я думаю, тут не в бабе дело. Кто-то хочет, чтобы ты думал, что убила женщина. Сколько, говоришь, было у него любовниц?

– А черт их знает! Подружка у него постоянная имелась, это точно. Эх и деваха! Я с ней три часа недавно беседовал. В этом кабинете. Жаль, что только беседовал, но такие девочки даром не дают. А кто-то же с ними спит, а? Все врет, конечно. Но хороша! Одно слово: блондинка.

– Блондинок, значит, любишь?

– А кто ж их не любит? Жениться надо на красивых, чтобы потом обидно не было. А то попадется какая-нибудь стерва, и не будет тебе ни жизни, ни удовольствия… И кто же, по-твоему, шлепнул парнишку?

– Парнишку! Он мой ровесник, между прочим! Погоди немного. Возможно, это дело за собой другие потянет.

– Да ты что?! Серийный убийца?! Нет, не похоже. Типичная бытовуха.

– Типичная бытовуха – это когда зять тещу сковородкой по голове треснет. А если тщательно подготовились и дождались, пока свидетелей не будет, значит, за этим может стоять все, что угодно. Ты это запомни, прежде чем типичные случаи коллекционировать. Ладно, спасибо за помощь. Я пошел.

– Темнишь ты, Дима. Я, значит, тебе помог, а ты… Обманул, выходит?

– А ты меня? Я тебе точно говорю: ищи маньяка.

– Да где ж я его найду! – развел руками Аркаша. – Ты мне хоть зацепку дай!

– Вот тебе зацепка, – Глазов кивнул на дело из архива. – Действуй!

– Издеваешься? Как действовать? Они ж все давно покойники! Дим, а ты обратно вернуться не хочешь?

– Куда?

– Да хоть сюда. Здесь классные мужики. Я тут мосты наведу. И все устрою.

– Спасибо, Аркаша. Ты настоящий друг. Действуй.

А если Мельников привлечет коллег и возьмет его в оборот? Э, нет! С Дмитрия Глазова взятки гладки, он чист как стеклышко. С ним можно только по-хорошему. А по-хорошему – надо вернуть в родные пенаты. Аркаша не дурак, все понял.

Теперь Глазову срочно надо было увидеть Юлию. Если бы его спросили, зачем, он начал бы нести околесицу. Сам себе бы не признался, что дело тут вовсе не в маньяке, которого он ищет. Просто соскучился.

И чем она его так проняла? Конечно, на симпатичных девушек Глазов заглядывался, как всякий нормальный мужчина, но при этом лениво думал: «Да, красивая. Хорошо было бы с нее чего-то поиметь. Но я забыл, как все это делается. Надо знакомиться, потом ухаживать, после того как схлынет любовная горячка, привыкать друг к другу, притираться, обнаруживать у нее все новые и новые недостатки, видеть ее утром без макияжа. Б-р-р-р…» И, вспомнив, что давно женат и все эти неприятные, но обязательные мелочи давно уже позади, Глазов невольно испытывал облегчение. К тому же, как всякий застенчивый мужчина, он боялся нарваться на грубый отказ. Глазов был уверен, что женщинам он нравиться не может. Полностью усредненный вариант. Без вредных привычек, но и без видимых достоинств. Товар массового потребления, никак не штучный. Короче, надежный и недорогой отечественный товар.

Глазов никогда не был за границей. Он вырос в деревне под Москвой. Маленькая родина, дом на три окна, клекот кур в сарае, зимой снег по колено, осенью грязь. Другие скажут: дурак, оттуда бежать надо. Так и бегут. Только потом понимают, что потеряли – родину. Сердце может родиться только один раз. Потому и нет человеку покоя в местах, по которым не ходили его предки. Разочаровавшись в жизни, Дмитрий почувствовал, как его потянуло в деревню. К женщине, тоже разочаровавшейся в городской жизни и тоже ищущей там покоя.

Но это было другое. А что, он и сам пока не понимал. Но тем не менее ехал.

Альфа его признала, хотя долг свой выполнила, предупредив громким лаем хозяйку. Дмитрию показалось, что Юлия ему обрадовалась. Поначалу напряженная, она вздохнула с облегчением, когда узнала Глазова. И взгляд ее стал прозрачней и теплее, словно ко льду прикоснулись солнечные лучи. И почти согрели.

– Я уже поняла: ты боишься собак, – улыбнулась хозяйка, придерживая овчарку.

– Еще чего!

– Тогда, может, погладишь?

– Еще чего! – и он метнулся по ступенькам на веранду.

Потом они сидели пили чай, и Дмитрий рассказывал о своих похождениях.

– Ты был у матери Акима Шевалье? – удивилась Юлия. – Но зачем?

– Потому что мне кажется, что он и этот режиссер – один и тот же человек.

– Этого не может быть, – уверенно заявила она.

– Почему?

– Он давно умер. Я знала Акима Шевалье. Вернее, была на его похоронах.

– Тоже поклонница его творчества? Но тогда ты должна была почувствовать его стиль в просмотренных фильмах.

– Стиль тут ни при чем. Ты ошибаешься. Подожди пять минут.

Она ушла в комнату и вернулась с журналом в яркой обложке:

– Вот, смотри. Это Андре Никольски.

Глазов взял у нее журнал и внимательно стал читать маленькую заметку о режиссере. Всего-то несколько слов. Наш бывший соотечественник, Андре Никольски, принявший американское гражданство, снял новый фильм, который обязательно будет показан по российскому телевидению. И этот режиссер построил себе недавно шикарный дом, где в гордом одиночестве вынашивает новые идеи. И фотография этого дома и самого Никольски. Цветная фотография, небольшая, но достаточно четкая. Основное внимание на дом, конечно. Еще бы: три этажа, вокруг ухоженный парк, клумбы и фонтаны. Хозяин же старается держаться в тени. Но лицо его видно отчетливо. Можно сравнить.

Глазов достал свою фотографию, положил рядом. Ничего общего. Глаза у обоих светлые, но оттенок различить трудно. А цвет волос отличается. Режиссер-то почти седой! На вид ему лет пятьдесят, не меньше. Писатель – почти красавец, у режиссера внешность более чем средняя. И лицо какое-то неприятное. Несмотря на ретушь, через всю щеку прорисовывается большая вмятина, похожая на шрам, над которым тщательно работали пластические хирурги.

– Этот человек давно умер, – повторила Юлия, бережно взяв в руки фотографию Акима Шевалье.

– Но он мог сделать пластическую операцию, – неуверенно сказал Глазов.

– Зачем? Чтобы никто не заподозрил в нем знаменитого писателя? Аким Шевалье был очень тщеславным человеком. Он так долго добивался признания не для того, чтобы все потерять. И не стал бы Шевалье из своего запоминающегося лица делать такую серость, – Юлия кивнула на фотографию, потом, словно оправдываясь, сказала: – Я много о нем читала.

– А о жене его ты что-нибудь знаешь?