Я стану тобой

Конец марта

Двое мужчин в белых халатах приникли к монитору. На экране они видели больничную палату, а точнее, полностью изолированный бокс, где находился лишь один, но такой важный для них пациент. Стены старого, еще дореволюционной постройки здания, пережившего свое второе рождение после капитального ремонта, были толстенные, плохо пропускали звук, узкие окна забраны решетками. Уже не один десяток лет здесь находилась психиатрическая больница, а раньше был купеческий особняк. Его первый хозяин, заказавший архитектору этот проект, прослыл человеком чрезвычайно удачливым в делах, он был владельцем огромного состояния, но со странностями. А под конец жизни и вовсе выжил из ума, отгрохав себе по сути крепость вдали от города, от людей, с окнами, похожими на бойницы, словно в ожидании длительной осады. Сумасшедший миллионщик бродил по огромному дому, повсюду зажигая свет, и искал подосланных сыновьями убийц. Наследники же избегали здесь появляться, особняк отца внушал им ужас и представлялся мрачной тюрьмой, где была добровольно заперта его страдающая душа. Предначертание свершилось: теперь эти стены стали тюрьмой для десятков людей, страдающих психическими расстройствами.

Этого пациента держали отдельно от других, и за ним велось круглосуточное наблюдение. Один из врачей, замерших у монитора, был только что назначен главным врачом больницы, другой – заведующим отделением.

Мужчина, на которого они смотрели не отрываясь, словно что-то почувствовал. Он был высокий, темноволосый и статный, но с таким усталым, измученным лицом, что невольно вызывал жалость. Пациент вдруг лег на кровать, подтянул колени к груди, скрючился, закрыл глаза и замер. Прошло минут пять, наблюдатели терпеливо ждали. Мужчина не двигался и не открывал глаз. Время тянулось медленно. Еще несколько минут гнетущей тишины, и все то же. Лежащий на кровати не подавал признаков жизни. Тот, что постарше, новоиспеченный главврач, разочарованно вздохнул и повернулся к своему молодому коллеге:

– Что скажешь, Миша?

– Состояние стабильное. Не буянит, не требует адвоката. Послушно принимает все назначенные лекарства. Хотя с этим надо завязывать, иначе мы его потеряем.

– А есть шанс?

– Шанс всегда есть.

– Так работать надо!

– А мы и работаем, – пожал плечами Миша. – Делаем все, что можем, но случай весьма сложный. Он не простой пациент, сами знаете. Прекрасно знаком с нашими методами работы, все наши ходы просчитывает, смотрит мне в глаза и будто насквозь видит. Иногда мне даже кажется, что он только прикидывается сумасшедшим.

– А по-хорошему пробовали? Уговорить его сотрудничать, вступить в контакт. По-человечески.

– Он не идет на контакт. Замкнулся в себе. Да вы и сами все видите, – завотделением кивнул на монитор. Мужчина, все так же скрючившись, лежал на кровати, не шелохнувшись.

– На меня давят, – пожаловался вдруг главврач. – Давит мое непосредственное начальство, давит прокурор, мэр. Город взбудоражен. А что я могу? Вся ответственность лежит на мне, а я главврач-то без году неделя! Никакого опыта. И с ним, – он посмотрел в монитор, – раньше никогда не работал. Меня сюда назначили переводом, не спрашивая, хочу, не хочу. Если бы можно было вскрыть его череп и вытащить оттуда необходимую нам информацию, я бы и на это пошел.

– Зачем вы так? Он же человек.

– Был когда-то человеком. А сейчас… Псих он. Просто псих.

– Вам не кажется, что это непрофессионально?

– Учить меня будешь, мальчишка?

– Мы с вами на брудершафт не пили. – Миша весь подобрался, готовый дать новому начальнику отпор. Иначе так и пойдет. Разок дашь слабину и навсегда останешься мальчиком для битья. – Я тоже могу переводом. В обычную больницу, в отделение психоневрологии. Мне уже предлагали. Хороших врачей в городе мало, а уж психиатров по пальцам можно пересчитать. И тогда сами с ним валандайтесь.

– Ладно, извини…те.

– Бывает… Не надо так нервничать. Случай сложный, но и обстоятельства соответствующие… – Миша сделал паузу и вдруг очень тихо, почти шепотом сказал: – Те, кто там был, говорят, что теперь они знают, как выглядит ад.

– Можно без пафоса, – поморщился главврач.

– Четыре трупа… Один в таком виде, что… – Миша судорожно сглотнул. – В доме, занесенном снегом… Говорят, она такая алая, кровь, когда на белом, только что выпавшем снегу… Я никогда не видел. На снегу.

– Я же просил: без пафоса! – повысил голос начальник. – Черт знает что! От этого и впрямь свихнуться можно! А нам работать надо! Работать! Городок маленький, тихий, а тут такое ЧП! Население взбудоражено, требует ответа: что там произошло, в том загадочном доме? Как мы это допустили? Нас могут закрыть, понимаешь? Разогнать к чертовой матери. А что тут скажешь? Заслужили! Активисты готовят митинг протеста у здания горкома.

– Так горкома-то теперь нет! – хитро прищурился Миша, которому уже не довелось быть комсомольцем.

– Ну, как его там? Здание городской администрации! Мы должны рассказать людям, что там произошло. Успокоить их. Объяснить. Откуда трупы, кто убил и почему. А ключ у него в голове, – главврач кивнул на монитор. – И как его раскодировать, это послание? А?

– Лечить, – коротко ответил коллега.

– Но время-то идет! А он лежит себе, молчит. Может, как-нибудь иначе? По-другому?

– Пробовали иначе. Перевели в обычную палату. Думали, среди людей он хоть что-нибудь вспомнит, оказавшись в привычной ему обстановке. В первый же день, идя на сеанс групповой психотерапии, которые мы с недавних пор практикуем в качестве, так сказать, эксперимента, он попытался разбить окно. Бросился на решетку с разбега. Еле успели перехватить. Похоже, пытался добыть осколок стекла, чтобы вскрыть себе вены. С головой у него и так не в порядке. Он сильно ударился. В общем, усугубил.

– Попытка самоубийства? Раньше за ним такого вроде не замечалось?

– Раньше за ним много чего не замечалось. Теперь он находится под круглосуточным наблюдением в спецпалате без окон, со стенами, о которые невозможно разбить голову, один, ведет себя спокойно. Но персонал требует особых мер безопасности. Они боятся.

– Чего?

– Он же маньяк, – усмехнулся завотделением. – Единственная фраза, которую он без конца повторяет: «Я Тычковский». А то лежит и молчит, вот как сейчас.

– А остальные? – всем корпусом повернулся к нему главврач. – Люди, которые почти двое суток провели вместе с ним в том ужасном месте? Тьфу! Сам заговорил, как какой-нибудь репортеришка! «Кровавый маньяк», «ужасное место», «гора трупов», – передразнил он. – Они как? Может, с ними поработать?

– Еще хуже. Все говорят одно и то же: я убил. Или убила. В один голос. Следователь руками разводит. Обычно все отпираются. Все кричат: я не убивал! Только не я! Валят друг на друга. А у нас все убийцы и ни одного свидетеля. Они все могли, понимаете? Таковы выводы предварительного следствия. Они все могли убить.

В этот момент мужчина, лежащий на кровати, открыл глаза. Потом резко сел и посмотрел в глазок видеокамеры, находящейся под самым потолком.

– Миша, ты видишь? – встрепенулся главврач. – Что это значит?

– Похоже, он готов вступить в контакт.

– Кто пойдет?

– Давайте я, – вызвался Миша.

– Поаккуратнее с ним, слышишь?

– Это в каком смысле?

– Во всех. Я скажу санитарам, чтобы были наготове. Пойдешь один: его нельзя спугнуть, а мы будем тебя страховать. Лишь бы он заговорил. Этот миф надо развеять. Миф о кровавом маньяке, массовом убийце. Город должен знать, что ситуация полностью под контролем.

– Понял. Пошел.

Завотделением направился к выходу. Лицо у него было сосредоточенное.

– Постой… Ты знал его раньше? До того как… До всех этих событий, в общем.

– Немного. – Миша замер в дверях.

– Говорят, он был в близких отношениях с моей предшественницей. С Абрамовой!

– Мало ли что говорят.

– Выходят, сплетни?

– Я им свечку не держал.

– Ладно, иди.

Когда Миша вышел, главврач вновь приник к монитору. Темноволосый мужчина все так же сидел на кровати. Он, похоже, ждал. Его взгляд по-прежнему был направлен в глазок видеокамеры. Главврач поймал этот взгляд и невольно покрылся холодным потом. На него смотрела бездна. Это было не безумие, скорее простое безразличие ко всему, что происходит вокруг, и полный уход в себя, сосредоточенность на глубинных процессах, происходящих в душе.

Этот человек знал великую тайну. Тайну смерти. Знал то, чего другие избегают узнать до самого последнего момента, все еще веря, что и этот вздох не последний. А он знал. Ему было все равно, жить или умереть. Он сумел победить в себе страх смерти. Он видел, как умирают, и однажды почти уже умер сам. И заставить его поделиться этой тайной не мог никто. Никакими силами и уговорами. Это могло случиться только по доброй воле. По его желанию, из снисхождения к жалким людишкам, которые не хотят приобщаться к вечному до самого последнего вздоха и так боятся Избранных. Тех посвященных в тайну смерти, кто мог бы им помочь. Освободить и их от этого страха.

Месяцем раньше

Побег

С раннего утра по местному радио передавали штормовое предупреждение. Дикторы взволнованными голосами сообщали, что порывы ветра будут достигать пятнадцати метров в секунду, а к вечеру поднимется метель. И какая метель! Город завалит снегом, поэтому жителям рекомендуется без особой надобности из дома не выходить, и уж тем более не выезжать. Машины надежнее будет оставить в гараже или на стоянке, чем бросать потом на дороге на произвол судьбы.

Такой зимы не помнили даже старожилы: оттепели не было вот уже больше месяца, зато снега намело на пять прежних зим! Коммунальные службы задыхались под его неимоверной тяжестью, техника часто выходила из строя, а конца-краю этому снежному аду видно не было. Природа словно обезумела, из ласковой домашней кошечки превратившись в разъяренную пантеру. Теперь ее звериные повадки внушали страх и уважение. Людям оставалось только ждать перемен к лучшему и пытаться предотвратить худшее.

И на этот раз прогноз не ошибся: за окнами голодным волком выл ветер, грыз провода, шатал деревянные столбы, которые давно уже пора было заменить надежными бетонными опорами, с остервенением набрасывался на кровлю, пытаясь ее сорвать и растащить на клочки. И так же тоскливо, по-звериному, выли запертые в этих стенах люди, пациенты психиатрического стационара. Чувство тревоги, и без того у них обостренное, многократно усиливалось в такую неустойчивую погоду, равно как и желание совершить безумный поступок, пойти на поводу у своих бредовых фантазий, что-нибудь разбить, сломать, сокрушить. Убить, если это враг или тот, кто кажется врагом. А еще лучше вырваться на свободу и там уже беспрепятственно творить что вздумается. Заканчивался февраль, весна была совсем близко, и это беспокоило пациентов, будоражило их больное воображение. Даже те, кто считался стабильным, теперь внушали лечащим врачам опасение. В такое время персоналу приходилось несладко, и к вечеру все буквально валились с ног.

Дмитрию Александровичу Кибе тоже было тревожно. Его рабочий день заканчивался, и слава богу, без происшествий. Буянов «загрузили», кого – просто увеличив дозы, а кого и с применением силы, прикрутив ремнями к койкам, и он мог теперь с чистой совестью ехать домой. Но что-то его беспокоило. Мысленно он перебирал всех своих пациентов: не дал ли где слабину? Все ли предусмотрел? В эдакую погоду только сумасшедший решится на побег, но дело в том, что здесь все такие. Ну, почти все. Притворщиков он давно уже раскусил и взял на особый учет.

«Тычковский», – вдруг вспомнил он. Человек-загадка. Иногда Кибе, врачу-психиатру с многолетним стажем, казалось, что Тычковский только прикидывается сумасшедшим. Ему ведь грозил пожизненный срок за изнасилования и убийства, совершенные с особой жестокостью. Доказать смогли три эпизода, но никто не сомневался, что жертв было гораздо больше. Психиатрическая экспертиза признала Владимира Тычковского невменяемым и отправила на принудительное лечение в психиатрическом стационаре специального типа. То есть под усиленной охраной и особым наблюдением врачей.

Такой стационар лет десять назад был создан на базе психиатрической больницы, где теперь работал Дмитрий Киба. Раньше он жил в другом городе, гораздо дальше от столицы, и здесь не планировал надолго задержаться. Провинция есть провинция. Дети вырастут, им надо дать достойное образование, да и самому хватит прозябать. Он рвался в Москву, но жена неожиданно тут прижилась. За какой-нибудь год обзавелась подружками, ей сосватали лучшего в городе косметолога и самого модного мастера по маникюру, затащили на занятия йогой, записали в элитный дамский клуб, который назывался «Клуб для успешных женщин». И Верочка просто расцвела. Ее, домохозяйку, признали успешной! Киба помнил, как плакала жена, согласившись на переезд, когда он сказал, что это ненадолго, а сейчас говорила: «Погоди, вот Саша окончит школу…» Приходилось терпеть, хотя больница Кибе не нравилась. Из-за этого треклятого спецстационара для уголовников. Опасное соседство.

Там было сто пятьдесят коек, дополнительный персонал, прошедший специальное обучение, служба обеспечения безопасности, наружная охрана с грозными и безжалостными собаками. В общем, тюрьма при тюрьме. Пять с половиной лет назад сюда поступил Владимир Тычковский. Киба, который работал в стационаре общего типа, поначалу дела с ним не имел, но был о нем наслышан.

Дело в том, что Тычковский даже внешне не походил на маньяка-убийцу. Во всяком случае, на тот образ, который сформировался у обывателя благодаря заполонившим экран кровавым триллерам и мрачным газетным статьям, где маньяки выглядели просто омерзительно. Да что там! Это были нелюди, к которым при одном только взгляде на них начинаешь испытывать отвращение. И внешность обязательно должна выдавать в них маньяка. Низкий лоб, угрюмый взгляд, нервозность, нелюдимость, ну и так далее.

У Тычковского же было открытое лицо с правильными чертами, можно даже сказать, красивое, ясный взгляд, широкая улыбка. Движения обычно спокойные, плавные, речь грамотная, убедительная. К тому же он оказался человеком на редкость обаятельным и покладистым. Не буянил, не матерился, беспрекословно выполнял все предписания врачей, покорно сносил неизбежную в таких местах жестокость охраны и младшего медперсонала, ни разу не дал отпор, следовательно, не получал убойную дозу лекарства или электрический разряд, способный поджарить мозги так, что память отшибло бы начисто. За пять лет в этом аду Тычковский сумел остаться человеком, так, во всяком случае, казалось со стороны.

И за эти же пять лет он умудрился снискать расположение заведующей спецстационаром Маргариты Павловны Абрамовой, дамы мужеподобной, властной, жестокой и не отличающейся ни сентиментальностью, ни склонностью к какому бы то ни было проявлению чувств вообще. Но, как это часто бывает, при таком жестком характере и к тому же облеченная властью женщина обречена на одиночество. Со временем ее начинает точить тоска. Ей ведь тоже хочется побыть женой или возлюбленной, но кто ж ее такую рядом с собой потерпит? Командный голос, непривлекательная внешность, неизменная сигарета во рту, неумение вести домашнее хозяйство, казарменная обстановка в квартире, из еды только полуфабрикаты – надо все это уставшему мужчине, который приходит домой с работы? Ему нужны любовь и ласка. Нежность. Внимание к его работе и проблемам, а не бесконечные рассказы о своих, которые растут как снежный ком при такой-то должности! Маргариту Павловну мужчины откровенно побаивались, и до сих пор героя романа для Абрамовой не нашлось. Ей явно не хватало любви, хотя она изо всех сил это скрывала.

Видимо, Тычковский это почувствовал. Он великолепно разбирался в женской психологии, его жертвы шли в расставленную им ловушку, словно под гипнозом. Он прекрасно знал, чем поразить, удивить, заинтриговать, как к себе расположить. Подобрал он ключик и к сердцу грозной начальницы. Маргарита Павловна взялась лечить Владимира Тычковского с особым рвением. А через пять лет она поднялась вверх по служебной лестнице, стала главврачом всей больницы, обросла связями. И, используя свое влияние, убедила коллег подать представление в областной суд о переводе Тычковского в стационар общего типа, приведя неоспоримые доводы о его стабильном состоянии. Суд, у которого к психиатрам было особое отношение, счел эти доводы вполне убедительными. Тычковского из-под охраны и усиленного наблюдения перевели в обычную больницу, где был вполне свободный режим и не имелось спецперсонала. И все отнеслись к этому вполне нормально, ведь за прошедшие годы у пациента не было отмечено ни малейшего признака агрессии.

Так врач-психиатр Киба лично познакомился с Владимиром Тычковским. И первым делом усомнился в его диагнозе. Потом усомнился в себе, в своих знаниях и опыте. Перед ним был человек-загадка. Владимир Тычковский вовсе не старался «косить» под психа, напротив, говорил грамотно, вполне осмысленно, был начитан, эрудирован, пациенты меж собой даже звали его уважительно – «Профессор». Он так старался походить на нормального человека, что в голову Кибы волей-неволей закрадывалась мысль, что Владимир Тычковский относится к категории наиболее сложных пациентов, умных, терпеливых, наблюдательных, тонко чувствующих людей, в том числе и лечащих их врачей. Последних Профессор, едва почувствовав слабину, переигрывал влегкую, заставляя их делать то, что ему хочется, как это случилось с Абрамовой. Причем болен он был неизлечимо, и, несмотря на все старания психиатров, той же Маргариты Павловны, рано или поздно должен был случиться рецидив болезни. «И это будет страшно», – думал Киба. Неужели опытный врач, заведующая психиатрической больницей, этого не видит и не понимает?

Стабильное же его состояние выражается в том, по мнению Кибы, что Тычковский терпеливо ждет своего часа, он затаился, полностью себя контролирует, но это хитрость безумца, маньяка-убийцы, который выбрал себе жертву и запасся терпением на многие годы. И непонятно, что его на это сподвигнет. Пистолет заряжен, курок взведен, жертва намечена. Киба не сомневался: Тычковский выбрал Маргариту Павловну. Это может случиться сейчас, а может еще через пять лет или даже через десять. Но держать его необходимо под особым контролем.

«Надо сказать Рите», – подумал Киба. Абрамова была ненамного старше его, к тому же в приятельских с ним и его женой Верочкой отношениях, они жили в одном подъезде, иногда заходили друг к другу в гости, поэтому Киба мог позволить себе называть грозную начальницу просто Ритой. В больнице даже ходила сплетня, что Абрамова его любовница. Мол, запираются в кабинете, сидят там часами, неизвестно чем занимаются. А они просто работали. И вовсе не так долго, как всем казалось. Но у сплетни глаза велики, а уши размером со спутниковые тарелки-антенны, принимают не один десяток каналов и одновременно транслируют увиденное в больнице на весь город, безбожно перевирая. Хорошо, что Верочка Киба женщина умная и полностью доверяет мужу.

Представив, как он обнимает дебелую Абрамову и валит ее на диван, чтобы заняться с ней любовью, Киба невольно улыбнулся. Его Верочка была женщиной хрупкой, изящной, с огромными печальными глазами лани. Тип женщин, который всегда нравился Кибе и коему Маргарита Павловна никак не соответствовала. И они с Верочкй до сих пор друг в друга влюблены, словно молодожены. Киба был абсолютно счастлив в браке, жена умница и красавица, двое сыновей его только радовали, один уже учился на первом курсе медицинского в Москве, другой в седьмом классе гимназии – самом престижном учебном заведении города. Для сыновей Киба ничего не жалел, да и для обожаемой Верочки тоже.

– Я еду домой. Где Маргарита Павловна? – спросил Дмитрий Александрович у Оли, юной хорошенькой медсестры, которой явно здесь было не место. «Уйдет», – подумал Киба, глядя на ее милое лицо с родинкой на левой щеке.

– Она у себя в кабинете с Володей.

– С каким Володей?!

– Я хотела сказать – с Тычковским, – порозовела медсестра. – Она решила изменить его лечение.

– Ты-то откуда знаешь?

– Маргарита Павловна сказала. – Оля стала бордовой, как вареная свекла.

– С каких это пор Абрамова с тобой откровенничает?

Он не стал больше слушать глупенькую Олю, стремительно прошел в левое крыло, где находился кабинет главврача. Здание больницы было старое, еще дореволюционной постройки, расположенное буквой «П». В левое крыло вход разрешен только персоналу. Вообще-то это против правил – пускать сюда Тычковского. Пациенты не должны здесь находиться. В конце длинного коридора есть черный ход, который почти не охраняется, ключи от его двери, как и от всех прочих, есть у Абрамовой. Для проныры Тычковского, похоже, везде сделаны исключения. Вот до чего дошло! Абрамова откровенничает с какой-то медсестрой о своем романе с пациентом! Они хотя бы почитали постановление суда! И газетные статьи, где журналисты с наслаждением заядлых любителей сенсаций смаковали кровавые подробности!

Тычковский любил кровь, в этом заключалась его особенность. Мало того, у него было какое-то извращенное пристрастие к запаху свежей крови, к ее цвету, а главное, к ее количеству. Места его преступлений были буквально залиты кровью. Это удовлетворяло его потребность в мести всему женскому полу, в жажде убийства, жажде власти над насмерть перепуганной беззащитной жертвой. Поистине, не видя, не верим. Женщины слабы, жалостливы. Небось думают, что произошла судебная ошибка и в психиатрическую лечебницу засадили не того. Ошибка, как же!

Киба вот уже полгода работал с Тычковским и сделал для себя потрясающее открытие. А может, и не только для себя, но и для науки, он просто об этом еще не задумывался. У Тычковского была излишне активна система награды мозга. Любой человек, поставив перед собой цель и добившись ее, испытывает удовольствие. Но степень этого удовольствия далеко не одинакова, потому что мозг разных людей устроен по-разному, он так же индивидуален, как отпечатки пальцев. Одни относятся к полученному результату спокойно: ну, добился и добился, что ж, пойду дальше, к новой цели. А другие впадают в щенячий восторг и надолго тормозятся. Надо же! Я этого добился! Я гений! Я великий!

Процессы, происходящие в мозгу у Владимира Тычковского, по мнению Кибы, имели явные отклонения от нормы. Это выявилось в результате долгих бесед с пациентом, который охотно шел на контакт. Похоже, Тычковского это развлекало. Киба слушал его с интересом, все больше убеждаясь: у пациента – аномалия головного мозга, скорее всего, врожденная или являющаяся последствием родовой травмы. Этого теперь не узнаешь, карта из детской поликлиники давно утеряна, а мать Владимира Тычковского умерла от обширного инфаркта вскоре после того, как узнала о сыне ужасную правду, еще до суда над ним. Спросить не у кого, хотя случай с точки зрения медицины весьма интересный. Тычковский стремился сделать нечто из ряда вон выходящее, на что никто больше не способен, этого требует его больной мозг. А что такого может сделать человек, никакими талантами природой не одаренный? Он, конечно, не глуп, много читает, имеет хорошую память, но сколько вокруг ему подобных? И как утвердиться в собственном величии? Оказаться на вершине блаженства?

И он нашел-таки способ. Да, на это способен далеко не каждый. Кровавые маньяки, да еще с изюминкой, моментально становятся героями журналистских романов, продолжающихся из номера в номер, пока читатели совсем не потеряют к ним интерес. Ни один благородный поступок не получает такую прессу, спаси ты из бушующих волн хоть роту утопающих или нарожай с десяток детишек, дай им образование и выведи в люди. Вряд ли столь подробно будут разбирать твое детство, юность, школьные романы, брать интервью у твоих учителей и соседей, анализировать твои поступки на протяжении всей жизни. Во всяком случае, недолго, ну, напишут заметку и разместят где-нибудь в разделе «События за день», в самом углу. А вот маньяка журналисты ведут до суда, потом до тюрьмы, потом приезжают в тюрьму, следят за тем, как он пишет опус о том, как убивал. Ругают, конечно, при этом и осуждают. Но уже сложился стереотип: смотреть, читать и слушать надо то, что все ругают, это не скучно в отличие от того, что все хвалят. Тычковский это просек, и жертвы мигом нашлись. Он ведь был хорош собой и умел красиво говорить. Что еще надо женщине?