- -
- 100%
- +
© О. Ю. Андреева, 2018
© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2018
«В каждой луже – Венеция. Истина в каждой погоде.»
О поэзии Ольги Андреевой
«Пишущий стихотворение пишет его потому, что язык ему подсказывает или просто диктует следующую строчку. Начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлен тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал. Это и есть тот момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее. Существуют, как мы знаем, три метода познания: аналитический, интуитивный и метод, которым пользовались библейские пророки – посредством откровения. Отличие поэзии от прочих форм литературы в том, что она пользуется сразу всеми тремя (тяготея преимущественно ко второму и третьему), ибо все три даны в языке; и порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему стихотворение удается оказаться там, где до него никто не бывал, – и дальше, может быть, чем он сам бы желал.»
ИОСИФ БРОДСКИЙНе могла удержаться, чтобы не привести эту развернутую цитату из Нобелевской лекции Бродского. Поистине, только человек, изнутри понимающий процесс стихосложения, мог сравнить методы познания с процессами, происходящими в момент возникновения поэтического произведения. «…Интуитивный и метод, которым пользовались библейские пророки – посредством откровения». Этимология слова «стихотворение» – творение стихийного характера. Иногда – это землетрясение, разрушительное и слепое, а порой – капли весеннего дождя и восход солнца. Это зависит от степени таланта, то есть от способности поэта услышать, принять и преломить в литературную форму импульсы, получаемые им извне.
Поэзия в переводе на немецкий – die Dichtung. Но в словаре это значение обнаруживается лишь в статье под номером 2. А первым, изначальным его смыслом является слово «уплотнение». Интересно? Да, иной язык, иное восприятие мира. Уплотнение реальности, ее сгусток, ее квинтэссенция. Учившийся в Гейдельбергском университете Осип Мандельштам органично воспринял эту грань философии поэтического творчества, отсюда: «Зрелище математика, не задумываясь, возводящего в квадрат какое-нибудь десятизначное число, наполняет нас некоторым удивлением. Но слишком часто мы упускаем из виду, что поэт возводит явление в десятизначную степень, а скромная внешность произведения искусства нередко обманывает нас относительно чудовищно уплотненной реальности, которой оно обладает» («Утро акмеизма»).
Но довольно теоретизирования. Тема моего очерка – творчество поэтессы Ольги Андреевой, произведения которой открывают читателю сложный и многоцветный мир, мозаику чувств и восприятий.
«В каждой луже – Венеция. Истина в каждой погоде.Ты и правда со мной? Так держись глубины и не бойся!Я поверю тебе, что и впрямь от меня происходятбезутешная радость и непоправимая польза».Если бы мы научились видеть этот «другой» язык, мы бы увидели примерно то же, что видит, например, замечательный фотограф Инна Глик в лужах Петербурга – свой, отраженный, преломленный Петербург. Мир поэзии Ольги Андреевой – живой, населенный, говорящий с нами на своем, может быть, сначала и не совсем понятном языке. Этот мир надо познавать, разгадывать, проникать в сложность его образов, прислушиваясь к себе и к своему, уже наработанному образному ряду. Процессу понимания порой мешают «соринки» в форме несовершенной или далеко отодвинутой рифмы, но терпеливый читатель будет вознагражден. В отличие от прозы, поэзия нуждается в читателе, не столько понимающем ее на уровне контекста, сколько оказавшемся в точке совпадения вибраций. Осип Мандельштам в своем «Разговоре о Данте» призывает «слушать» сложное произведение поэта как оркестр, и тогда «…мы бы нечаянно окунулись в силовой поток, именуемый то композицией – как целое, то в частности своей – метафорой, то в уклончивости – сравнением, порождающий определения для того, чтобы они вернулись в него, обогащали его своим таяньем и, едва удостоившись первой радости становления, сейчас же теряли свое первородство…». Так, стоя перед наивно-философскими полотнами Шагала, каждый из нас видит лишь то, что на основании накопленного эстетического опыта отзывается в душе.
«Родной хризантемовый запахопять возвращается в город —наверно, из рая. Погодаи правда сегодня такая,в волошинские пейзажитуман обращает предгорья.В его пустоту и свободупокорно и грустно спускаюсь…»Чистая прелесть этих строк – именно в незатертости образов и сближений, в каждом восьмистишье этого стихотворения Андреевой различимы аллюзии и проекции человека эмоционального и восприимчивого. Ценность этих «агатов» в их многоплановости. По этим строчкам не скользнешь взглядом, они интригуют пытливого, но раздражают ленивого, как и поныне раздражает великий Осип Мандельштам «нелюбопытного» читателя. Многое ли из написанного им можно понять с помощью формальной логики? Но именно о нем сказала Анна Ахматова «…кто укажет, откуда донеслась до нас эта новая божественная гармония, которую называют стихами Осипа Мандельштама!». Я далека от мысли сравнивать творчество нового для меня (хотя и, несомненно, талантливого!) автора, Ольги Андреевой, с поэтом, создания которого – являются лучшим из того, что могло случиться в нашей литературе. Однако, и не заметить творчества Андреевой было бы, по меньшей мере, странно, а отмести его как «непонятное» – опрометчиво.
Я приеду в июне —и пусть это будет паролем,словно крюк на заброшенной вверх, на зацепку, верёвке,по которой сумеем добраться.Конверт бандеролидоплывёт, как кораблик – всего-то осталось дней двадцать.«Я приеду» – как будто бы это хоть что-то решает,как залог радикального и несомненного лета,Пусть гора не пришла к Магомету – оранжевый шарик,улетая, не тает – и это надёжней билета.Я приеду. Я сяду на грустный безрогий троллейбус,заблудившийся месяц назад в голубом переулке.По изнанке души белой ниткой заштопанный ребусразгадаем вдвоём ранним утром на улице гулкой.В каждой луже – Венеция. Истина в каждой погоде.Ты и правда со мной? Так держись глубины и не бойся!Я поверю тебе, что и впрямь от меня происходятбезутешная радость и непоправимая польза.Ну к чему – в сумасбродном, нелепом, разодранном миреодуванчики звёзд – ярко-жёлтых и белых, созревших?Пусть ни разу ещё дважды два не равнялось четыре —мне хватает и двух – параллельно петляющих рельсов.Кипарисы парят, подавляя своим благородством,пересмешник-ручей, растворивший печали долины.Перейдём – дорастём до границ настоящего роста,без наивной копеечной злой суеты воробьиной.Желторотая улица утро встречает прохладой,на балконах дрожащая радуга детских колготок.Осторожней на третьей ступени минорного лада,не шути с невесомостью. Можно взлететь где угодно —в школьном зале, пропахшем стоячей водой батарейной,у рояля без струн и без верхних пластинок на белыхразгадаем дыхание левого берега Рейнаи фонтан под дождём (тавтология!) – в пальчиках беглых.Ничего, что антенны развёрнуты мимо эфира —да о чём говорить, если мы бесконечно знакомы?Верить снам и приметам, параметрам внешнего мира —всё равно что ключи подбирать, когда ты уже дома.Не тупик – просто узкий и длинный кривой переулок.Он зарос лебедой, крапивой и корявым забором.Всё срастётся. Опасное место для пеших прогулок —но ручей-то течёт. Вдоль по руслу – и вырвемся скоро,и возьмём хоть на время без спроса автограф у лета —чтобы травы, цикады и диск апельсиновый лунный,чтобы в маленькой церкви на Троицу – «многая лета»сквозь магнитные боли земли. Я приеду в июне.Восприятие этого большого стихотворения требует «длинного дыхания». Столь «круто замешанный» образный ряд, нагромождение образов, не делают тем не менее эти катрены «заумью». Полупрозрачное стекло кристаллов доносит то, что хотел сказать автор, не напрямую, а преломляясь по пути в сотне других граней.
И если вы научитесь ощущать гармонию «непонятных» стихотворений, по праву станете счастливчиком, всякий раз открывающим для себя новую планету в Галактике под названием Поэзия.
Наталья Борисова, поэт и переводчик1. «Они не знают зеркал…»
«Лес рубят – щепкой улетаю…»
Лес рубят – щепкой улетаю,полёт – прекраснейшее время,короткое – но сколько смыслов —когда подхватит щепку ветер,когда очнётся в ней Скиталец,эгрегор срубленных деревьев,туман подсвечен коромыслом —расслабься и лови просветысквозь вавилоны революций.Что вы хотите от блондинки?Везёт нас под Червону рутушофёр с георгиевской лентой,поскольку неисповедимыпути миграции оленей,и ассирийцы в медных шлемахсклонятся низко над суглинкомчуть выше верхнечетвертичныхделювиальных отложений,и, не учтя мой опыт личный,меня назначат первой жертвой.«Там, волнуя траву, мягко стелются овцы…»
Там, волнуя траву, мягко стелются овцы,сами – волны, опаловы, пеги, черны,и невинны… Их суть – из бесчисленных опций —там, где стелются овцы – нам не до войны.Где в зените акации отяжелелизнойным маревом, и опоили июнь,воздух гуще, и овцы плывут еле-елепо летейским волнам, и неслышно поют,в серебре встань-травы, в сонмах ласковых духов,с детским сонным доверьем левкои звенят,отголоски беды не касаются слухаи не тронут тринадцатидневных ягнят.Над равнинной рекой – к водопою – склонитьсяи протечь вдоль неё чуть повыше – туда,где не так безнадёжно чернеет водаи ещё пробивается свет сквозь ресницы…«В огороде бузина…»
В огороде бузина,а в Киеве сектор.Надо вычерпать до днаэтот горький вектор.Здесь мы ляжем, но пройдём,связанные кровью,всё, чего не смыть дождём,спрячем в изголовье,что не вытравить в душедаже автомату,что прошло на виражечерез ридну хату.А в Киеве Бузина…Омутом дурного сна,символом инфернослабонервная весна —Русская, наверно.Дошепчу свой дикий стихмёртвыми губами,ворд поправит, бог простит,прокурор добавит,люди цену назовутломаному грошу,с головы платок сорву —им под ноги брошу.Автобус Ростов-Одесса
Золотые подсолнухи, тряска разбитых дорог,серебристой маслины дичок раскудрявил пространство.Это родина, мама, любовь, это дети и бог,всё моё, всё, чем держится мир, соль его постоянства.Павиличьего цвета растрескавшиеся дома.Я вольна не спешить, не мудрить, быть блаженно неточной.Но с другой точки зрения эта свобода – тюрьма,значит, буду держаться подальше от названной точки.Факты – вещь не упрямая, нет – их довольно легкоразмешать, измельчить, выпечь с корочкой, сдобрить корицей,но всегда горьковато у дикой козы молоко,и всегда виновата от всех улетевшая птица.А в разреженном воздухе пули быстрее летят,это если – в горах, там и мысли мелькают быстрее,а в степи – зависают… Лишь дикий горчит виноград…С точки зрения ангела – быстро летим. Всё успеем.«В резиновом автобусе веселье…»
В резиновом автобусе веселье.Ты пробку, давку, сам себя прости.В своих больших, распахнутых и серыхвсего и не пытайся уместить.С тех пор, как люди изгнаны из рая,вот так и ездим – а кому легко?Младенцы с крокодилами играют,и Ромул пьёт волчицы молоко.Как правду режут – в украинских, в русских —на лживые газетные листы —в своих весёлых, чёрных, умных, узких —не фокусируй, сплюнь, перекрестись.В своих зелёных, влажных и раскосыхне отражай чужого торжества,ведь каждый мелкотравчатый философтут состоит из антивещества.Не красота спасает мир, а зрячесть,не слушай – просто жми на тормоза,пока не отразилась сверхзадачаи счётчики кровавые в глазах.«Я с годами сильней привязалась к Итаке…»
Я с годами сильней привязалась к Итаке —я вольна иногда выбирать несвободу —от чего захочу – в том и смысл, не так ли —нам решать, кто нас радостно встретит у входа.Полный дом переломанных стереотипов,в нём и жить невозможно – немного традицийвсё же надо оставить – иначе увянети цветок на окне и гирлянда на ёлке(не пора ли убрать?) – ну ещё полстраницы…Полстраницы всего – и на выход с вещами,душу тянет в воронку – не спрячешь, не скроешь.Мне моя голова ничего не прощает,мы по разные стороны линии фронта,объявила войну, скоро вовсе забанит,будут добрые ангелы в белых халатах,затворюсь под живучей, как кошка, геранью,чтобы весь этот мир объявить виноватым.Vita brevis, а прочее – спорно, неточно.Каждый день собираю себя из кусочков,на которые ты меня к вечеру крошишь,я срастаюсь всё дольше, теряются пазлы,так и лезут, царапая, злые лушпайки —нелегко отделяются зёрна от плевел,плач дельфина – два вдоха и выдох – попробуй,да помогут дельфины пройти этот левел.Поэт в своём отечестве
«Я пятая ваша колонна,незыблемая и сквозная,в прогнившей с фундамента башне —на мне ещё держится небо,во мне ещё теплится слово,я смыслы забытые знаюи буду цепляться зубамиза боль, уходящую в небыль —в Лумбини, на родине Будды,в Гранаде, на родине Лорки,у южной границы России,которую жаждут подвинутьсрывать ваши фантики буду,всю мерзость культурного слоя…»А небо хлестнёт парусиной.Простреленный небом навылет —он был мудаком и поэтом,поэт оказался сильнееи выдохнул чистое, злоеи трезвое – прямо навстречуи граду, и миру, и лету,и всем, кто восторженно блеял,рифмуя циклоны и лоно,утешены собственной речью.Но он уступил под напоромнеопровержимых улиток —нас лучше не сталкивать лбами,а выждать – когда же отпустит…Поэма есть маленький подвиг —но вряд ли попытка молитвы.В ней смыслов – как снега за баней,найдёшь, как младенцев в капусте.Читатель дуб дубом – но крепок,плюс дырка в иммунной системе —поэтому склонен к фашизму —но вряд ли готов согласитьсяс такой оговоркой по Фрейду —дозируйте темы поэмыв разумной пропорции с жизнью,слоняясь в берёзовых ситцах.«Катерок пожарный на закате…»
Катерок пожарный на закатетак придирчив к тлеющим огням.Солнце в реку падает – не хватитвашим шлангам метров, сил ремням,уберите рукава брезента —Дон несёт к небесному огню,слишком сильно смещены акцентыв радости троянскому коню.Прилетает ангел-истребитель —страшен, да не воду пить с лица,наступили мартовские иды —и с тех пор не видно им конца.Ева
Всех и дел-то в раю, что расчёсывать длинные прядии цветы в них вплетать. У Адама ещё был треножник,он макал рысью кисть – и стремительно, жадно, не глядясоздавал новый рай – и меня. Он пытался умножить,повторить… Мы – не знали. Кто прятал нас? Вербы? Оливы?Просыпались в лугах и под ясеневым водопадом,не твердили имён и не ведали слова счастливый,ничего не боялись – в раю не бывает опасно.Там, где времени нет – пить на травах настоянный воздух…Я любила рысят, ты любил пятистопный анапест,лягушачьи ансамбли и тех кенгуру под берёзой.Мы не знали, что смертны, и даже что живы – не знали.Быль рекою текла, вряд ли я становилась умнее,наблюдая, как птицы отчаянно крыльями машут,огород городить и рассаду сажать не умели —а в твоём биополе цвели васильки и ромашки.Но закончилось детство – обоим вручили повестку —и с тех пор мы во всём виноваты, везде неуместны.Мы цеплялись за мир, за любую торчащую ветку.Нас спасёт красота? Ты и правда во всё это веришь?Все кусались вокруг, мы старались от них отличаться…Кроме цепкости рук – только блики недолгого счастья.Корни страха длиннее запутанных стеблей свободы.Только в воздухе что-то – пронзительно-верно и больно…«Саламандры лесов подмосковных ещё не натешились…»
Саламандры лесов подмосковных ещё не натешились.Под снегами торфяники тлеют, шевелятся волосыбуреломов, сгоревшие звери, русалки да лешиеколобродят в ночи, да горельника чёрное воинство…Мир языческий – ладный, отзывчивый – мимо проносится,наши скорости не допускают прислушаться к дереву,отразиться в ручье, дожидаясь, пока мироносицы-фитонциды летучие снова живым тебя сделают.Все мы тут погорельцы. Растоптано и исковеркано,что росло и струилось, цвело, ошибалось и верило.Жаль побегов – в тени, где ни солнца, ни смысла, ни вечности —тоже ведь веселы и беспечны, наивны и ветрены.Ждать добра от добра в этой дикой чащобе заброшенной?Да кому тут нужны наши дети с открытыми лицами.Перегревшийся город простит несуразность прохожемус неуёмной нелепой неумной гражданской позицией.Нам к лицу Исаакий – отнюдь не теплушки вагонные.Всякий храм – на крови, если сора из храма не вынести.Небо держат атланты, мы их заменили колоннами —но они усмехнулись подобной дикарской наивности.Нашим рыжим опять биографии славные делают,повторяется фарс белой ниткой прошитой истории.Здесь останется лес и бельчонок в ладонях у дерева —звонким цокотом, лёгким метанием в разные стороны…«Где же дяди и тёти, которых я видела в детстве…»
Где же дяди и тёти, которых я видела в детстве?Те же девочки, мальчики – что же я с ними на вы?Эти бороды, эти седины, морщины… Вглядеться —все, кому я так верила раньше,похоже, волхвы —не волшебники, просто учёные —опытом жалким,(был бы ум – меньше опыта было бы…)Веки красны —значит, завтра зима обнажит прописные скрижалии к земле пригвоздит. Чё мы ждём-то? Растущей луны?«Осторожно, ступеньки» —внезапно в музее. Спасибо,очень вовремя, всюду Италии тают холмы……И кофейник внести, белой шалью прикрыв от росистой,зыбкой зорьки свой мир —тихий завтрак во время чумы.И пока под ковром обостряется драка бульдогов,пробираясь под брюхом баранов, я к морю прорвусь,быть в плену у баранов забавно, но очень недолго…Сыр сычужных сортов я не ем, но не жить же в хлеву.Беззащитные красные веки у женщин Ван Дейка —это не обо мне,я гляжу исподлобья в упор,в этой цепкости рук, хоть и слабых, уверена с детства —не отвертишься, вместе,подумаешь – там светофор…Жизнь становится слишком короткой —была бесконечной.Нервным кончиком ветка вцепиласьв последний листок,просчитавший лекало своей траектории встречной —что с того, что циклону на запад.Ему – на восток.«Свет не сходится клином – он в принципе создан иначе…»
Свет не сходится клином – он в принципе создан иначеи заточен под веер, порой уступающий тени – тот, японский…раз клетка открыта, а птица внутри – это значит,ей не надо летать, хоть могла бы по праву рожденья.Водопады отчаянья льются с висков по гортани.Да с чего бы? Поглубже вдохни, можжевельник утешит.Капиллярный подсос метафизики из подсознаньяснизойдёт к нелогичным весёлым русалкам да лешим.Ради цельной картины пришлось пренебречь мелочами —и состарились. Мелочи, в принципе, делают детство,в смысле – радость… Осталось расталкивать пипл плечами —дежавю, повторяемся. Пройдено, некуда деться,чистый Чехов кругом, торжество несмешного закона,и сама-то не лучше – иду, где протоптано – жутко,и уже на последней секунде бегу на зелёный —мне в награду за дерзость подходит восьмая маршрутка.Я танцовщица буто. Об этом спросите у тени,Может, вам объяснит. Мне велит, ничего не решаяи не слушая жалоб на занятость, хитросплетеньясуеты – удержать балансир на поверхности шара.В день рождения Будды мы выпили чашу муската,эта ложь во спасение – очень опасный наркотик.Все желанья твои есть твои ахиллесовы пяты,вiзерункове скло, правда, я обмануться не против.Ветер взяв за крыло, как-нибудь поднимусь по Рельефной,оглянусь – и замру от резной синевы и прозрачной —до Азова – планеты. Возможно, мы выживем, еслинас захочет спасти красота. Впрочем, неоднозначно.Площадь 2-й пятилетки
В чудесном месте – и в такое время!Последней лаской бередит октябрь,плывёт покой над хосписом. Смиреньеи взвешенность в струящихся сетях.Как трудно удержаться от иллюзий.Глазам не верю – верю своемуслепому чувству. Кто-то тянет узели плавно погружает мир во тьму.Рыбак свою последнюю рыбалкуналаживает в мятом камыше,шар золотой падёт, как в лузу, в балку,за Темерник, и с милым в шалашенам будет рай. Но где шалаш, мой милый,и где ты сам? Как хорошо одной.За этот день октябрьский унылыйпрощу июльский первобытный зной.Стрекозы, да вороны, да листва,я, бабочки – совсем немноголюдно.До донышка испить, до естествапрозрачный тонкий мир уже нетрудно.Я наконец-то становлюсь спокойной,когда уже побиты все горшки,горят мосты, проиграны все войныи даже стихли за спиной смешки.В нирване пробок, в декабре, с утра,в родимых неприветливых широтахприпомню, как скользит твоя кора,а я не знаю, вяз ты или граб,по времени скользя, не знаю, кто ты.«Научи меня, Господи…»
Научи меня, Господи,просто, свободно писать,взять стило и писать,позабыв о форматах и стиляхтех, кто знает, как надо…Забыть о долгах, о часах,о холодной ломающей боли —когда не любили.Не на север, не в лодке,не в холод, не в дождь, не в мороз,а в озноб подсознания,в ересь похожих, безликих,как в аду,в сирый ком закипающих слёз,оплетённый кругомпостулатами странных религий.На кушетке у Фрейдая вспомню такие грехи,за которые вертятсяна электрическом стуле.Научи ворошитьмой надёжно укрытый архивотделяя от боливсю прочую литературу.Мозг инерции просит,не хочет спиральных свобод,неучтённых, опасных,лихих, не дающих гарантий,не дающих плодов,уносящих бурлением води ребёнка в тебе —под сомнительным кодом «характер».Серпантины уводятвсё дальше от плоской земли,сублимации, скуки,привычки, инерции, дрёмы.Про Русалочку – помнишь?Часы отключились, ушливверх по склону – и в вечностьс постылого аэродрома.Я останусь вверху, на плато,здесь наглядней делаи слышнее слова Твои —ближе, наверное, к дому.Архимедов огоньнасылают Твои зеркалана корабль – и пылает фарватертак странно знакомо…Русскому языку
Язык мой, враг мой, среди тысяч словтвоих, кишащих роем насекомых, — нет, попугаев в тропиках, улов мой небогат и зелен до оскомы, и слишком слаб, чтоб миру отвечать —когда мгновенье бьётся жидкой ртутью, косноязычье виснет на плечах — а значит, ослабляет амплитуду. Я не могу поссориться с дождём —наверно, русский речь меня покинул.И старый добрый дзэн меня не ждёт. Шопеновская юбка балерины не прикрывает кривоногих тем,морфем и идиом – но я причастна! И я, твоя зарвавшаяся тень, ныряю в несжимаемое счастье. «Царь-колокол». «Гром-камень». «Встань-трава».О, не лиши меня попытки слова, пока такие ж сладкие слова не разыщу на глобусе Ростова! Вступили в реку — будем гнать волну.Что ж нам, тонуть? Куда теперь деваться? Всё разглядим – и выберем одну из тысячи возможных девиаций — верней – она нам выберет звезду. И полетит сюжет, как поезд скорый, и я в него запрыгну на ходупускай плохим – но искренним актёром.«Сверху падало небо…»
Сверху падало небо,слоями на землю ложилось,постепенно светлея.Его колдовским хороводомзаморочен, поверил бы истовов горнюю милость —но себе не солжёшьна детекторе полной свободы,но в е-мейле у ангелатоже есть слово собака,элевсинских мистерий двусмысленность,спесь первородства, —не высовывай голову! Небо светлеет, однаковремя плотно сжимается и надо мною смеётся.Не сливайся с пейзажем,он много сильней, он повяжет,засосёт – не заметишь,сопьёшься, сольёшься, сотрёшьсяи ни слова не скажешь —инерция пухом лебяжьим,тихим тёплым теченьем заманит,как кошку прохожий,Одиссея – Калипсо. На пике любви и опалытак легко растворитьсяв усталости сиюминутной.Утро – свежий цветок,правда, мы в нём – какие попало,недоспавшие зомби,измятые в тесных маршрутках.Повинуйся порывам!Им было непросто прорватьсясквозь дремучую косностьдепрессий, рефлексий, амбиций —и затеплить свечу.Не пугайся своих девиаций,с Дона выдачи нет.Изумиться, поверить, влюбиться,в кружевном многомерном плетеньенемею и внемлю,осыпается небо – доверчиво, бережно, хрупко,и летят лепестки на прощённую грустную землю,укрывая нежнейшим покровом нарывы и струпья.«Я родилась в игрушечном раю…»
Мой городок игрушечный сожгли,
И в прошлое мне больше нет лазейки.
А. АхматоваЯ родилась в игрушечном раю.Порой он, правда, притворялся адом.Там в голову беспечную моюназойливо ввинтилось слово «надо»,такое инородное. Рекиизгибы в балке прятались без счёта,казались высоки и далекицветные двухэтажные хрущёвки.Я родилась поддерживать очаги Золушкой копаться в мелочах,учиться чечевицу от горохахотя бы понаслышке отличать.И да минует случай страховойлоскутный свет – и ласковый, и ладный,где с миром был надёжный уговору детства – в каждой клеточке тетрадной.Рука слегка в чернилах – это ятеряюсь от сложнейшего вопроса —какого цвета спинка воробья?И бантики в горошек держат косы.Тут раньше было дерево. Онопило корнями, возносилось в небо,листвой светилось и цвело весной,в ликующей головке быль и небыльсплетая в пряди, дождевой водойпромытые, змеилось сквозь тетрадки.Теперь тут только крыши чередойи дымоходы в шахматном порядке.Мы гаснем долго, искрами во тьме —вдруг занявшись и описав кривую,немыслимую, сложную – взаменлуча, стрелы, мы проживаем всуеи неумело… Но горим пока.Как только отпущу своё начало —я стану тенью в роговых очках,как все, кто больше свет не излучает.