Оттепель 60-х

«На месте шагом марш. Стой! Бегом ко мне!»

В тот день я стоял у тумбочки с кинжалом в ножнах на поясе – нёс наряд дневального по батальону. Батальон наш располагался на втором этаже удлинённого трёхэтажного здания. В правом торце по обе стороны прохода стояли двухъярусные кровати, в левом – находилось помещение для умывания с казарменным туалетом на десять мест. Напротив входа размещались апартаменты штаба, состоящие из канцелярии и отдельного кабинета для командира батальона. Кроме всего этого, на этаже была Ленинская комната – место творческого отдыха для военнослужащих.

Я стоял у тумбочки в положении «вольно», когда из штаба батальона вышел майор Эрлих и, осмотревшись, направился в мою сторону. Я вытянулся и приложил правую ладонь к козырьку. Майор внимательно стал осматривать меня, покачиваясь взад-вперёд на своих кривоватых ногах. Вообще он был коренастый и плотного телосложения. Я заметил, как в его карих глазах засветился азартный огонёк: – Товарищ рядовой, смирно! – неожиданно скомандовал он. Я дёрнулся, ещё более выпрямляясь и давая понять, что готов и далее выполнять его команды. Майор не заставил себя ждать. – Шагом марш! – резко произнёс он. И я, словно автомат, чеканя шаг, двинулся вперёд. До стены оставалось метра три и я своевременно услышал команду: – Напра-во, шагом марш! – Теперь впереди для дальнейшего «марша» у меня открылся относительный простор, так как я следовал уже вдоль казармы. Майору Эрлиху только этого не хватало. Он виртуозно подавал одну команду за другой, а я чётко и беспрекословно их выполнял. Иногда мой шаг корректировался словами «выше ногу», «шагать чётче», «не горбиться» и «смотреть вперёд». Я уже начал осознавать себя идиотом, а майор Эрлих не унимался. Благо, никто ему в этом не мешал: личный состав батальона, как всегда, занимался повседневными делами за пределами казармы. Внутри меня закипала злость: «Тоже мне, устроил тут строевую подготовку». Тем не менее, я автоматически выполнял его приказы, всё более и более чувствуя себя ничтожеством. Он угомонился только тогда, когда дежурный писарь, влетев в казарму, обратился к нему с пакетом из штаба полка.

…Прошло некоторое время, меня забрали в штаб. А месяца через три в Гороховецком полигоне наметился сбор офицеров высшего ранга – генералов и полковников Московского военного округа. И меня, уже как «художника», направили туда для оформления плакатов и стендов. Там я попал в группу подобных мне штабных писарей из разных подразделений дивизии, только как оформитель. Когда я увидел, что выделывали мои коллеги, то понял, что, как «оформитель», ничего из себя не представляю. И попал сюда совершенно случайно, по недоразумению. Я мог писать только наклонно и мелкими чертёжными перьями, а здесь надо было виртуозно владеть набором плакатных перьев. О своей неподготовленности я смущённо изложил одному из оформителей, который показался мне наиболее опытным и старшим по положению. На что он отнёсся спокойно. И вполне доброжелательно посоветовал мне взять лист ватмана и тушь и начать писать плакатными перьями: «Смотри, как мы работаем, и перенимай опыт. Если что будет надо, обращайся ко мне». И всё. Никто на меня не обращал больше внимания. Все сосредоточенно занимались каждый своим делом: изготовляли огромные стенды, писали на них плакатным шрифтом тексты. Из стержней цветных карандашей натачивали мелких зёрен и, смешивая с пудрой, ватными тампонами раскрашивали поверхность стендов. Всё делали быстро и умело.

Сборы и совещания длились более недели, и всё это время, глядя на старших умельцев, я набирался практического опыта.

Однажды я вышел из нашей «мастерской» и увидел на плацу большое скопление полковников и генералов. Все они были в каракулевых папахах, а генералы выделялись ещё и блестящими золотистого цвета погонами и красными лампасами. Один генерал-лейтенант обратился к группе военных со словами: « А где здесь полковник Перегудов?» « Я здесь, товарищ генерал-лейтенант», – отделился от группы грузный полковник и не спеша направился к генералу. Однако последнего в этом что-то не устраивало, и он резко скомандовал: « Полковник Перегудов, отставить движение. Слушайте мою команду: – Кру-гом! Строевым шагом на своё место марш!» Полковник, подтянув живот, зашагал было назад – к группе офицеров. Но тут снова раздалась команда: « На месте шагом марш – стой!» И снова: «Кру-гом! Полковник Перегудов, ко мне бегом марш!» И тот, тряся животом, на полусогнутых ногах засеменил к генералу. А, приблизившись, как мог чётко отрапортовал: « Товарищ генерал-лейтенант, полковник Перегудов по вашему приказанию прибыл!» Только после этого генерал несколько успокоился, и уже на добрых тонах начал беседу.

…Тогда-то я и вспомнил майора Эрлиха, который с блеском глаз занимался со мной «строевой подготовкой», когда я, будучи дневальным по батальону, стоял у тумбочки с кинжалом в ножнах, висящим у меня на поясе. И лишний раз убедился, что нахожусь в армии.

Комбат майор Летянин

Командир третьего танкового батальона майор Летянин, хотел бы он таким слыть или нет, но, на мой взгляд, как никто другой, был что называется «марафетчиком». Особенно это проявлялось, когда ожидался приезд вышестоящего командования.

Перед этим с раннего утра по его заведомо предварительному приказанию в батальоне наводился лоск. В казарме каждый день, пока личный состав на утренней прогулке, моется пол: сначала шваброй с тряпкой, потом щёткой с длинной ручкой смазывается разведённой в воде мастикой. Затем, когда мастика подсохнет, половые доски натирают другой, специальной щёткой, надетой с помощью петли на ступню. И, в конце концов, пол убран и чист. Но перед смотром у майора Летянина пол в казарме блестит по-особому, укрошая своим блеском не только казарму, но и каждую доску, отполированную солдатской ступнёй. По такому случаю стелется ещё и дорожка почти на всю длину казармы, на которой не должно быть «ни соринки, ни пылинки».

Двухъярусные кровати, словно парадные кремлёвские воинские подразделения, выстроены по линии и заправлены с особой тщательностью: на каждой из них постель, покрытая простым солдатским одеялом под прямым углом, подчёркивая изящную сноровку по доведению постелей до требуемой кондиции.

А когда уже наведён идеальный порядок, и дневальный солдат, готовый к любым распоряжениям, замирает с незабвенным кинжалом на боку у тумбочки в положении «смирно», не дай бог, кто-нибудь из личного состава появится в рабочей танковой робе в казарме, – сухопарый майор Летянин тотчас, словно вспугнутая птица, срывается с места, устремляясь навстречу нарушителю, и выкрикивает: «Отставить движение! Назад, приказываю – назад!», побуждая немедленно скрыться из расположения батальона!

Такое нервное напряжение сохраняется до тех пор, пока заезжий генерал не удалится с территории полка. А чаще всего бывало, что генерал вообще проезжал мимо.

Разговор с киномехаником Грейфом

– Ефрейтор Грейф, не правда ли, хороший обед… вчера был?

– О, конечно, Юрик.

– Всё было: и макароны, и пюре картофельное, и рыба…

– Одного только не хватало вчера на обед.

– Чего, Саша Грейф?

– Генерал не приехал.

Майору Летянину, как и любому военному офицеру, хотелось продвинуться по службе, и, наверно, поэтому желательно было сделать что-то особенное, что отличало бы его от других командиров. А как ещё в мирное время повыситься в чине? И он в батальоне ввёл свои новшества по воспитанию воинов.

Во-первых, по его распоряжению, в письменном виде рассылалась родителям вверенного ему личного состава просьба, дать характеристику сыну-солдату и сообщить о его наклонностях и особенностях характера.

Во-вторых, каждого воина его подразделения стали поздравлять перед строем с днём рождения, зачитывали и телеграммы от родителей, если таковые приходили.

И надо отметить, в этом было что-то положительное на пути к сердцу солдата. Оно теплело, а служба становилась более терпимой.

Служил в его батальоне младший сержант Ветренко. Появился он вместе с группой танкистов, проходивших обучение в городе Владимире. Оттуда он прибыл уже командиром танка, и имел звание младшего сержанта. Парень был видный собой и очень способный. Он мог играть на пианино, был развит, эрудирован. Но при всём при этом оказался абсолютно безвольным человеком. После первого же увольнения явился в часть в таком алкогольном опьянении, что на долгое время был лишён возможности выходить в город по увольнительной. К приказам относился безответственно и, чувствовалось, что он совершенно не для армии создан. А для чего? Тоже вопрос.

После переписки с родителями, майор Летянин узнал, что Ветренко – сын начальника крупной Карагандинской шахты. До армии вёл разгульный образ жизни: пьянствовал, прожигал время в кутежах, дебоширствах и беспорядочных связях с девицами лёгкого поведения, одна из которых имела от него ребёнка. Отец, который мог легко избавить сына от армии, сам привёз его в военкомат и сдал комиссару с просьбой поставить его в строй.

В полку Ветренко то и дело попадал в какие-то переделки. Вскоре его разжаловали в рядовые. Потом за нарушения на посту в карауле хотели передать дело в военный трибунал. Почувствовав неладное, Ветренко унижался перед командиром роты и тем более перед комбатом Летяниным до такой степени, что даже ползал на коленях, прося не отдавать под суд и защитить его. В то же время отец солдата в постоянной переписке просил майора не давать тому спуску и сделать из него мужчину. Разумеется, отец не предполагал того, что в армии очень легко сменить солдатскую кровать на тюремные нары. Комбат, однако, уберёг Ветренко от тюрьмы.

И всё-таки майор Летянин был закоренелым «марафетчиком». И было очень любопытно наблюдать, как он произносил отдельные слова, отдавая стоявшим в строю солдатам команды: « А сейчас выровнить по переносице головные уборы и заправить, как положено, под ремень «гимнастЕрки». Чувствовалось, что ему хочется сказать что-то особенное, поэтому произносил слово «гимнастёрка» с буквой «е», вместо «ё». Хотя гимнастёрка она и есть «гимнастёрка» – содатская повседневная одежда, – не назовёшь же её «смокингом», который не положен в армии по прейскуранту.

Дедовщина

Дедовщина в армии была, есть и будет. Другое дело, как она проявляется и называется…

Когда я попал в полк, нельзя сказать, что нас, молодых солдат, старослужащие загоняли в угол, как зеки, которые слабых отодвигают к «параше». Такого явного презрения к нам не было. Но всё равно дедовщина была: не в физическом её проявлении, а в той духовной атмосфере, в которой мы оказались. Мне, например, надо было понять, в какое время проходит служба, прежде чем приставать к старослужащим с вопросом: « Ну, хоть что-то есть здесь хорошее, что успокоило бы душу?» И когда они отвечали: « Да ни хрена здесь хорошего нет». Ведь тогда «Германский кризис» более трёх месяцев удерживал в казармах солдат от демобилизации. И неизвестно было, когда закончится напряжённая обстановка, вызванная возведением в августе знаменитой «Берлинской стены». «Старики» нервничали.

А октябрь следующего года ознаменовался уже «Карибским кризисом», который благодаря Хрущёву поставил всех на уши. В тот период даже из нашей части была выдернута группа солдат и направлена на подготовку по освоению новой техники для ведения боевых действий в условиях кубинского региона. Потом их в трюмах кораблей переправили через океан. Танкист из нашего подразделения выслал фотографию, где он в гражданской одежде стоит под пальмой, являясь тайным защитником «острова Свободы».

Кстати, позже я встретил сержанта, который, находясь на Кубе в числе военных того контингента, переслужил срок на восемь месяцев. Легко понять, каково было его отношение к службе.

…Когда молодой человек с гражданки попадает в совершенно новую для него обстановку, он беспомощен и на первых порах не может ориентироваться, а это очень раздражает не только старослужащих, но и некоторых командиров. Например, когда командир отдаёт приказание выполнить какую-то работу «старику», тому не надо объяснять, где и что надо достать, чтобы выполнить приказ. Молодому же солдату надо всё растолковать: подвести к объекту работ, выдать орудия труда и лично показать, как и что делать. Эта-то «канитель» и выводит из себя «стариков» и командиров. Здесь и могут быть допущены неуставные отношения. Унижения чувствуются и в самих окриках: «эй, салага!», «куда прёшь, молодой?». На меня это сильно действовало, и я дал зарок, что сам не буду так поступать. Но не у всех это вызывает такую реакцию. К примеру, мой племянник, служивший в Польше, правда, значительно позже (тогда уже служили два года) сообщал в письме: « Скорей бы, Юрик, перейти на второй год службы и стать «дедом», ох, и дам же я молодым. Будут они стирать мои портянки, а по ночам на руках носить меня в сортир».

Физических повседневных унижений во времена «оттепели шестидесятых» не было. Разговоры среди «стариков» ходили, что пора бы у этих молодых «принять присягу». И мы узнали, что «присяга», которая нас ожидала – это экзекуция, когда с тебя стягивают кальсоны и бьют половником по пятой точке. Половник – это поварёжка для разлива супа по чашкам. Его ещё называют «разводящим».

И вот однажды – это было зимой после стрельб из автоматов – пока офицеры подводили итоги, старослужащим пришло в голову подвергнуть нас, молодых солдат, этому обряду. «Старики» гонялись за нами по поляне, в руках у них вместо половников были ремни. Поймав «салагу», они, если удавалось, врезали ему бляхой пару раз по заднице через штаны. Так и прошло мероприятие под названием «присяга». Не каждому молодому тогда пришлось отведать «угощения стариков». Многие ловко изворачивались. Между прочим, все – и те, и другие – много смеялись. Это было похоже на озорство. «Старики» тогда хвастались, что они провели «присягу», а молодые говорили, что у «стариков» ничего не вышло. Так было у нас. Но не всегда и не везде бывает так.

Через год в полку прошёл слух, что за издевательство старослужащих над молодым солдатом будет проходить суд военного трибунала. И суд этот был: двоим «старикам» присудили по полгода «дисбата», а третьему соучастнику – год. Оказывается, ночью трое «стариков» зажали только что призванного солдата, и половником влепили несколько раз ниже поясницы. Парень этот оказался женатым и не стал терпеть унижения, доложил командиру полка. «Стариков» осудили. С того момента даже попыток произвести «присягу» у нас в полку не было. После дисбата один из осуждённых появился в части для дослуживания положенного времени. Сверстники его давно уже демобилизовались, а он вынужден был находиться в армии ещё столько, сколько пробыл в дисбате. Помнится, никто его ничего не заставлял делать. Он ходил по расположению сам по себе. Парень был задумчив и спокоен. Со всеми он был безразлично вежлив. Никакой агрессии от него не исходило. И его демобилизовали при первой возможности. Так было удобно всем – и командирам, и солдатам.

Как «старики» давлели над молодыми в повседневной жизни,

свидетельствует следующая сценка:

В штабе полка находятся старослужащие солдаты, присланные для уборки помещения.

Входит дежурный офицер (первый заход) и даёт команду:

– Навести порядок, всё убрать. Подмести. Протереть и так далее. Понятно говорю?

Посыльный: – Так точно, конечно, понятно, товарищ капитан. Всё будет сделано.

Второй заход дежурного: – Сделали? Ну-ну, вы давайте, торопитесь.

Посыльный: – Как? Ах, убрать? Конечно, сейчас-сейчас, вы не беспокойтесь, товарищ капитан.

Третий заход дежурного: – Сделали?

– Так точно.

– И туалет убрали?

– А как же, он всё убрал.

– Кто, он?

– Да солдат, молодой один.

– Кто его прислал?

– Никто. Мы сказали, дежурный, мол, тебе заодно приказал всё убрать, а потом можешь быть свободным. Он тут, товарищ капитан, двери красил. Заодно и всё остальное сделал.

Подготовка к празднику

В конце августа, готовясь ко Дню танкиста, в солдатском клубе собрались жёны офицеров для разучивания песни.

….Она – высокая полная женщина, а он низенький подвижный капитан. Они недавно приехали в этот город, приехали с Севера по направлению для дальнейшего прохождения службы. На Севере пробыли недолго. Он был эксцентричным и импульсивным везде: и в работе, и в жизни. Здесь его назначили заведовать солдатским клубом. В клубной работе он не разбирался. А скоро праздник. Офицерских жён привлекли к самодеятельности. У капитана двое детей, но жена его, несмотря на семейную занятость, тоже пришла и тоже пела:

« Мчатся наши танки быстроходные,

Мчатся танки – сила всенародная…»

Жён в этот раз пришло мало, но пели дружно. Руководил хором невзрачный солдатик. Но руководил не плохо. Жёны не стеснялись его и охотно пели. Она тоже пела, а в промежутках громко и очень экспансивно говорила:

– У меня двое детей и жить так, как до этого жила, не могу. И всё потому, – вдруг обратилась она к мужу, – что ты – растяпа. Да, ты – растяпа. Я специально это говорю при женщинах. Разве можно жить в такой квартире?

– Помолчи, прошу тебя, – взмолился капитан, – совсем не хочется петь, когда ты говоришь.

– Вот и хорошо, что не хочется петь. А ты – растяпа. Вы понимаете, – обратилась она к женщинам, – живём в квартире на двенадцати квадратных метрах. Думала, хозяева порядочные люди – всё щебетали: « Насчёт денег не волнуйтесь: вы нам – мы вам». По пятёрочки да по десяточки тянули. В итоге 518 рублей. И остались мы ни с чем. Но это полбеды…

– Пропоём теперь весь куплет сразу, – прервал беседу солдат-хормейстер. И все запели: