- -
- 100%
- +
САШКА «ПИРИНСКИЙ»
Сашка и я начинали работу в одной экспедиции. Мы оба попали туда по направлениям после окончания техникумов. Он учился в Старом Осколе, а я в Иркутске. В Казахстане разворачивались широкомасштабные геологические исследования недр, поэтому геологи направлялись туда со всего союза.
Экспедиция располагалась на берегу реки в 60-ти километрах от столицы в бойком рыболовецком посёлке. Два вокзала – речной и железнодорожный – собирали по вечерам в своих буфетах любителей бочкового жигулевского пива. С появлением геологов посёлок заметно повеселел. Особенное оживление было в конце каждого месяца, когда геологи съезжались с отчётами о проделанной работе. Тогда, освободившись от дел, молодёжь собиралась обычно в буфете железнодорожного вокзала, сдвигались столы, и начинался кутёж. Пиво пили на спор, кто больше опорожнит кружек. При этом все громко разговаривали и горланили под гитару песни.
Вообще-то Сашкина фамилия была Веприцкий. Возможно, его предки охотились за вепрями, дикими кабанами, а может, внешне чем-то смахивали на них, только к Сашке это не имело ни какого отношения. Здесь же коллеги-приятели называли его Пиринским из-за того, что курил он не папиросы «Беломор», как другие, а болгарские сигареты «Пирин». Сигареты только входили в моду и были без фильтра, а так как Сашка курил их очень много, пальцы рук его были покрыты налётом никотина. Что же касалось его внешности, то если топор-колун поставить на топорище, то профиль его будет напоминать силуэт Пиринского. Он был худощав, слегка сутулый, и голова его, немного сплюснутая с боков, заострялась к носу, напоминая колун. Оловянные глаза на фоне пергаментно-желтоватого лица сквозь светлые ресницы таили насмешку. Здешние парни, особенно длинноволосые, ходили без головных уборов, Сашка же стригся почти наголо под бокс и носил кепку, напоминающую опрокинутую лодку-плоскодонку. Мы с Сашкой сдружились и при встречах были предельно откровенны: рассказывали друг другу о прошлом и делились новыми впечатлениями. Поэтому, когда я вернулся из отпуска (я ездил к матушке в Чимкент), завидев меня, Сашка оказался рядом: – Привет, Юрец , – именно так он предпочёл меня называть,– как добирался: поездом или автобусом? – спросил он и тут же оговорился: – Впрочем, это потом. А сейчас, по сути: ты Гука видел? Он тебе ничего не говорил? – Да, мы пересекались, – ответил я, – но разговора не было.
Гук – это начальник экспедиции Гуков Дмитрий Николаевич. Личность весьма оригинальная. Будучи постоянно в тюбетейке и тёмной рубашке, с засученными рукавами, он смотрел на всех голубовато-стальным взглядом и производил странное впечатление. Во-первых, не поймёшь, какой он был национальности: похоже, дагестанец, хотя имя и фамилия русские. Женат был на казашке, у которой три дочери – все не его. Поговаривали, что он где-то на золотых приисках отбывал срок (правда, кто тогда из образованных людей не побывал в лагерях?). Во-вторых, на базе была отдельная пристройка к бане специально для него, так как он весь был в татуировках и скрывал это от любопытствующих взоров.
Я помню, как в первый раз после окончания техникума, зашёл к нему в кабинет с направлением в экспедицию. Он меня, ещё «зелёного салагу», встретил как министра: назвал по имени-отчеству, вывел из кабинета – показывает кухню, где мне надлежит питаться, поясняет, как пройти к общежитию, где буду жить. Да так помпезно и важно, наверное, посмеивался про себя.
Потом, когда я уже побывал в поле на буровой, вызывает и спрашивает: – А как там старший мастер пьёт или нет? – я опешил: – А вот это, говорю, не ко мне вопрос. А он: – ну, значит, пьёт!.. Так из меня «сделал» стукача. Старший мастер при встрече обиженно мне выговорил: – Ты зачем сказал про меня, что пью? Я возмутился: – Я вообще считаю ниже своего достоинства говорить про такие дела, это он на пушку вас взял. Интриган был Дмитрий Николаевич. Во всех отрядах у него были осведомители.
А когда я был у матушки в Чимкенте, то отправил на имя Сашки телеграмму: «Рубите лес, приеду через неделю». Гуков, видимо, всю почту просматривал. Вызывает Пиринского, протягивает телеграмму и спрашивает: – Какой лес рубить будете?.. А улица в посёлке называлась Казлесская, на ней и стояла наша экспедиция. Леса там никакого не было, и даже непонятно почему появилось такое название улицы. Кругом была степь, и лишь прибрежный кустарник окаймлял реку. Пиринский, прочитав телеграмму, расхохотался и говорит: – Это у нас поговорка такая – «Рубите лес, мы будем сплавлять его англичанам!». Гуков, пожав плечами, отпустил его.
– Странно, и Гук тебе ничего не сказал? – удивился Сашка, – что-то не похоже на него. – Да нет, ничего не сказал, – повторил я, – лишь как-то загадочно поглядел.
А вечером мы, как всегда, уже сидели в привокзальном буфете, и Сашка доверительно докладывал мне, что с ним произошло в моё отсутствие:
«Буквально в тот день, как ты уехал, – говорил он, дымя сигаретой, – было уже темно, когда все наши разошлись из кабака, остались только мы с Димкой Хышовым (ты его знаешь – сменный буровой мастер из Семипалатинского техникума), он тогда стал победителем – больше всех выпил пива. Рядом с нами за столом оказался какой-то незнакомый мужик. Мы были поддатые, но не настолько, чтобы сосредоточиться на том, каким образом расходиться по домам. Разговорились. Мужик, размахивая руками (он был высок и долговяз и потому руки его при движении шибко выделялись), говорил: – А приехал я сюда к женщине, которую мне рекомендовали знающие люди. Беда моя в том, что у меня половой орган не в меру большой. Не смейтесь – вам смех, а мне горе, – ни одна баба его не выдерживает, уходит. К счастью, здесь мне нашли как раз ту, какая необходима. К тому же, и пятки, говорят, у неё потресканы, и сама она крепка собой. – А причём здесь пятки? – удивились мы. – При том, что у таких женщин ..зда, как поётся в песне. «широка, и глубока». В общем, мне посоветовали приехать сюда. Дождусь утра, и пойду к ней, желанной и долгожданной.
– Ну, дядя, ты так говоришь, что прямо любопытно стало, – заинтересовались мы.
– Не верите? Могу и показать! – решительно отозвался он. – Хотите удостовериться, убедиться? Идёмте.
Мы поднялись из-за стола и направились за ним. Выйдя наружу, он подвёл нас к окнам вокзала, освящённым изнутри. Благо, вокзал наш небольшой и окна встроены низко над землёй.
Тут он расстегнул портки и вытащил своё сокровище. Мы не то чтобы очумели от размеров его причиндала, но сдержанно, чтоб не обидеть, проявили не очень бурное изумление.
– Это сейчас он такой, – заговорил, возбуждаясь, мужик, – а как встанет – это же Сила!
На слове «сила» он сделал особое ударение.
Собственно, на этом наши «смотрины» и общение с ним завершились. Мужик застегнул штаны и пошёл в здание вокзала дожидаться утра, чтобы «осчастливить» при встрече свою новую зазнобу, а заодно и устроить свою бесприютную жизнь.
Вслед за ним и Димка Хышов ушёл к поварихе Аньке, которая, как и он, приехала из бурового отряда на побудку…
Я остался один, в общагу идти не хотелось. Некоторое время находился в состоянии замешательства, что предпринять дальше. И тут на слабо освещённой привокзальной площади вырисовался движущийся силуэт сухопарой женщины. Не долго думая, находясь ещё под парами выпитого пива, я решительно направился в сторону незнакомки. – Простите, уважаемая, – обратился я к ней, – не могли бы вы познакомить меня с какой-нибудь девушкой, ведь вы местная, не так ли?.. – Что, сильно охота? – резко отозвалась женщина, а потом, уже более миролюбиво, добавила с усмешкой: – Приспичило, что ли?
– Это точно. Так оно и есть, – выдохнул я. Завязался диалог:
– Девушку подавай ему, а старуху не хочешь?
– Старуху? – насторожился я. – А ты что, старуха? И тоже не против?
– Да, – чуть слышно произнесла она.
– А где? – уцепился за идею я.
– Да хоть бы здесь, – указала она на уличный сортир.
– Нет, в туалете не годится! – решительно возразил я.
– Тогда иди за мной…
И я пошёл за ней через кусты в привокзальную темень.
– Здесь можно, – сказала она, уверенно скинула куртку и постелила прямо на землю пустыря в небольшом углублении. Дрожа от возбуждения, я быстро оголился и молча утолил своё утробное желание…
С утра следующего дня полевые геологи разъехались по отрядам. Я тоже отбыл на буровую вышку, где в обычном порядке замерил необходимые параметры проходки скважины, описал поднятую из недр породу, отобрал пробы воды и грунта и, заполнив журналы, привёл в порядок документацию.
…И вот я, освободившись от дел, уже лежу «на груди» у цветущей и благоухающей степи, сплошь покрытой алыми маками. Подо мной бархат нежной зелёной травки, а в безоблачном синем небе жаворонок. Он завис высоко надо мной, трепеща крылышками, и поёт, захлёбываясь собственной песней. Я замер, хотя сердце моё колотилось сильно. Кругом маки, палатки и я среди этой благодати, с задранной вверх головой. Большего ощущения счастья я ещё не испытывал…
Нахлынули воспоминания. Ведь я ещё вчера встречался с таинственной женщиной. И не только встречался, но и был близок с ней. Хотя, что я могу сказать о сухопарой старушке, явившейся в ночной полутьме? Будто ничего и не было, и это не я на привокзальном пустыре усладил свою страсть. Я даже не обнял её, не ощутил, какая стать, какое у неё тело, какие руки, не заглянул в глаза. Мне стало грустно, ведь я молод и жажду любви, а сам, вот, к примеру, сейчас, когда её нет уже рядом, не могу даже представить её. Всё так нелепо произошло…
И я твёрдо решил, ещё раз встретиться с ней, чтобы воскресить её в своём воображении, закрепить и оставить хотя бы в памяти образ её, как оставляли след в сознании моём другие девушки…
А недели через две меня совершенно неожиданно по рации вызвали из полевого отряда на базу экспедиции, и я был несказанно этому рад. Во-первых, дело было пустяковое – срочно понадобились образцы пород и пробы воды, накопившиеся на буровой, для отправки их в центральную лабораторию. А во-вторых, появилась возможность встретиться с теперь уже близкой мне незнакомкой.
С образцами и пробами по прибытии на базу я разделался быстро, передав их по описи должностному лицу из лаборатории, а, завершив дела, еле дотерпел до вечера, чтобы пойти на вокзал. Наконец, стемнело, и я направился к торговым рядам, расположенным вдоль железнодорожных путей, где местные жители в ожидании пассажиров с проходящих поездов торговали, чем могли: варёной кукурузой, ещё тёплыми мантами, приготовленными на пару, копчёным и вяленым лещом и всеми любимой маринкой, а также овощами и фруктами. Взгляд мой сразу выдернул её из общей массы торговок. Перед ней возвышалась небольшая пирамида арбузов. Сердцевина одного из них, вскрытая ножом, демонстрировала ярко-красное сочное содержимое плода. Я подошёл и тихо поздоровался. Её худощавое лицо со следами морщинок не выдало изумления, только в раскосых глазах мелькнула искорка. Она кивнула мне. «Долго ещё будешь здесь?» – чуть слышно спросил я. «Подожди в сторонке, я сейчас, только избавлюсь от этого».
Проходной поезд тронулся. Базар заканчивался, торговки стали расходиться, моя приятельница отвезла куда-то арбузы, подала мне знак следовать за ней, и я пошёл.
Как и две недели назад передо мной семенила сухопарая женщина, уводя меня за пределы вокзала. Верхняя одежда её, состоящая из длинной юбки, куртки и повязанного на голове платка, в ночном полумраке казалась одинаково тёмной. Вышли мы на тот самый пустырь, где были прежде. Как и тогда, женщина скинула куртку и постелила её на землю в знакомом нам углублении. Легла и, приподняв подол юбки, обнажилась до пояса. Затем подготовила доступ к своему таинству, предварительно поплевав на пальцы рук и разгладив ими, поросль волос, сгустившихся в интимном месте. Я не заставил себя долго ждать и, дрожа от нетерпения, вошёл в неё. Поспешно утолив страсть, я стал, было, подниматься, но вдруг вспомнил, как еще недавно в цветущей степи под трели жаворонка твёрдо решил при новой встрече познать свою незнакомку ближе, хотел почувствовать её трепет и запечатлеть подробнее в памяти нашу с ней близость. Я снова наклонился к ней, и мои руки вдруг ощутили… не полные энергии и страсти женские бёдра, очаровавшие меня тогда в моём воображении, а два упругих округлённых предмета, похожих на ветви гладкоствольного дерева. Эти тонкие теперь уже её бёдра в месте их смежения показались мне безжизненными и даже холодноватыми. А тут она промолвила: «Потыкай меня ещё маленько». Но я, содрогаясь и спешно натягивая штаны, только и смог смущённо пробормотать: «Нет, нет, прости меня, я пойду»…
На этом месте Пиринский сделал длительную паузу. Когда доставал из пачки сигарету, руки его заметно дрожали. Казалось даже, что он стесняется поднять на меня глаза. Я тоже в какой-то степени был ошеломлён, недоумевая, зачем он мне это рассказывает, ведь это такое всё личное, и люди обычно стараются таить в себе. Но, помолчав и справившись с волнением, он продолжил:
« Больше я не ходил на встречу с ней. И лишь однажды, находясь в буфете вокзала среди нашей компании рядом с известной тебе Валей Осипенко – выпускницей Казахского горного института, я увидел её, свою недавнюю незнакомку. Она вошла, и мы встретились взглядами. Она чуть заметно усмехнулась, а я отвёл глаза…
– Только знаешь, Юрец, прошу тебя, не требуй, чтобы я показал тебе её. Пусть моя исповедь останется между нами».
… А осенью того года Пиринского призвали в армию.
* * *
Прошло двадцать пять лет. Я приехал в Москву в учебный центр Министерства геологии. Перед этим я два года работал в Кызылкумах на одном из объектов грандиозного проекта по переброске части стока сибирских рек на юг страны. Аральское море катастрофически мелело и его намечалось спасти за счёт полноводных рек Сибири. Проектные исследования проводились по особой методике, которую ответственные исполнители (а я был одним из них) обязаны были освоить в институте повышения квалификации, чтобы по завершении работ можно было сделать объективный прогноз изменения природных условий.
Учебный центр находился в подмосковном посёлке, расположенном на окраине леса. Научные работники, проживая здесь, вдыхали чистый лесной воздух и в свободное время буквально в нескольких метрах от дома собирали грибы.
Стояла прекрасная сентябрьская погода. Багряные цветы осени – листья – яркими красками рассвечивали кроны деревьев, а те, что падали вниз, шуршали под ногами, умиротворяя тишину. Вот-вот начнутся заморозки, и тогда опавшие листья в полуденную оттепель будут назойливо липнуть к обуви, напоминая о неотвратном наступлении зимы. Именно в такое время, когда у геологов сворачиваются полевые работы, начинаются занятия в институте повышения квалификации.
В номерах гостиницы курсанты размещалось по три человека. Я был приятно удивлён и рад, что в номере со мной оказался Сергей Червонных – начальник съёмочного отряда из Кызылординской экспедиции. Восемь лет назад, когда я занимался поисками водоисточников термальных и солёных вод на территории Казахстана для определения в них редких элементов, мне довелось непосредственно поработать с Сергеем. Десять дней он сопровождал меня, и мы колесили по Приаральской пустыне, отбирая пробы воды из ранее пробуренных скважин. Песчаные барханы господствовали в царстве безмолвия. И каждый массив песка был серьёзным препятствием на нашем пути. То и дело приходилось выпрыгивать из кузова и лезть с лопатой под осевшие в песок колёса. Редкие поросли саксаула были единственным вспомогательным средством в нашей борьбе с песком. Трудности сблизили нас. С Сергеем легко было работать. Человек дела, он не назойлив и в то же время очень покладист. Помню, надо было попасть в урочище Аккыр, до него было не близкое расстояние. Другой бы хитрил и отговаривался, а Сергей не из таких, если надо – пожалуйста, чего бы это не стоило. А ведь ехали километров сто по пескам и бездорожью практически из-за одной скважины. Нравилась мне в нём смелость в ориентации на совершенно незнакомой местности. Общее нужное направление в пути и оптимизм – вот его побудители. Раз пятнадцать застревали в песках – научились, в конце концов, выбираться. Жара, ливни и, самое отвратное – гнус, изнуряли нас, но одержимость гнала вперёд…
Прошло два дня занятий, а третий сожитель в номере не появлялся. Мы уже подумали, что будем жить вдвоём, как вдруг в субботу в послеобеденное время буквально вваливается к нам уверенный в себе человек и говорит: «Моё почтение, коллеги! Я буду проживать в этом номере, – а, увидев пустующую кровать у двери, добавил: – это, конечно, моё ложе, ведь я опоздал, а значит, и место моё, как говорится на тюремном жаргоне, у параши!»
Одет наш «коллега» был довольно прилично. На нём была тёмно-коричневая кожаная куртка. По цвету ей была и кепка, тоже кожаная, напоминавшая перевёрнутую плоскодонную лодку. Под махеровым пуловером выделялся кремовый галстук, затянутый на шее не до конца – верхняя пуговица рубашки, казалось, сознательно была расстегнута.
Бросив на кровать саквояж, он произнёс: – Настало время знакомиться, я из Одессы, имя моё Александр…
– Дальше можешь не продолжать, – перебил его я. – Ты – Сашка Веприцкий, не так ли? Я узнал тебя, несмотря на то, что прошло очень даже не мало лет. И видеть тебя безумно рад,
«Коллега» резко развернулся, и его насмешливый взор окинул меня.
– Юрец, ты что ли?! – воскликнул он и шагнул навстречу. Мы обнялись.
– А я, как чувствовал, – продолжил он, – что произойдёт что-то знаменательное, и прихватил с собой бутылку коньяка. Сейчас мы её раскупорим и выпьем за встречу с юностью, – и, доставая из сумки молдавский коньяк, тихо добавил: – Однако, как это было давно?..
– Саша, знакомься, – произнёс я, – это Сергей Червонных, он из Кызылорды. Мы работаем на одном проекте по переброске сибирских рек в Аральское море. Только мой объект простирается на юг от Сыр-Дарьи, а его на север.
– Очень приятно, – ответил Александр, пожал машинально руку Сергею и продолжил мысль: – А, помнишь, Юрец, как мы сдвигали столы в буфете на вокзале, и пили «на спор» жигулёвское пиво?
– Помню, помню, Санёк, как же. И тебя помню как «Пиринского» за пристрастие к болгарским сигаретам. Кстати, как твоё отчество, ведь ты с виду теперь такой солидный?
В самом деле, куда исчезли юношеская худоба и угловатость того парня? Перед нами предстал импозантный интеллигентный мужчина, в голосе которого чувствовалась уверенная интонация. А узнал я его только благодаря своей «памяти на лица».
– Сильвестрович – моё отчество. Только к чему это? Пусть будет так, как было. Ты для меня Юрец, а я дли тебя Сашка Пиринский. Хоть так окунёмся в прошлое.
Тут мы с Серёжей вытащили из тумбочки свой не хитрый провиант, и началось застолье…
– Саша, а ведь я тоже служил в армии, – поведал я о себе. – Только тебя призвали сразу, а мне давали отсрочку до тех пор, пока я не женился. А как только это произошло, через два месяца меня, молодожёна, и забрали. Служил в Московском военном округе в танковых войсках. А ты куда попал?
– Я служил в войсках МВД на Украине.
– Надо же? – удивился я, – я-то молил бога, чтобы забрали хоть куда, только не в МВД.
– Это почему же?
– Предвзятость была. Не хотел охранять заключённых: почему-то казалось, что могу там совершить непоправимую оплошность – довериться зеку и залететь по наивной простоте в какую-нибудь страшную историю.
– Да нет, Юрец, особо бояться нечего, если ты контролируешь себя. А потом, я ведь не заключённых конвоировал, а так, на складском объекте в карауле стоял. Служба прошла относительно спокойно. Только тоска была страшная. Ведь мы геологи, сами знаете, люди свободолюбивые. А там эти старшины, да ещё дедовщина. Спасло то, что нас на объекте было мало, и мы сдружились. Поначалу, конечно, было тяжко от унижений, а потом всё нормализовалось. Наверное, просто повезло.
– Ну, и где ты побывал? А то ведь об армии мы можем говорить бесконечно, как никак отдано три года жизни. Я, например, только о том сожалел, что лучшие годы уходят, а мне хотелось учиться и жить творчески полноценно. Время не имело бы значения, если знать, что тебе отпущено много лет жизни.
– Ну, ты, Юрец, по-прежнему философ. Творчества в армии захотел и полноценной жизни. Стихи-то пишешь? Не оставил свою прихоть юности? Помню, строчки из твоей «Романтики»: Нам говорят: «Долой романтику! –
Вы в грубых сапогах и ватниках.
От пота горького и холода
Не до романтики геологам!»
– Если дальше не знаешь, Саша, могу и напомнить, время у нас теперь есть:
Твердят, мечтою не живущие,
Что все мы грешные, сивушные
И что в любви непостоянные,
И даже хуже – окаянные.
– Помню, помню, – сказал Саша, и продолжил:
Твердят! А у ручья прохладного
Рассвет зари встречает жадно
Лихая девушка раскосая,
На скакуне, летя по росам.
– Надо же, – удивился я. – И всё-таки, где ты служил?
– Сначала проходил службу в Полтаве в петровских казармах, а потом попал в Одессу. На третьем году женился на одесситке, там и остался. После армии работал в институте Курортологии и заочно учился в Политехе. Шесть лет ездил в Москву на сессии. Потом трудился в объединении «Южукргеология» – занимался гидрогеологическими и инженерно-геологическими изысканиями. Сейчас работаю в Одесской геологической экспедиции.
– Саша, а на юг, в Казахстан, где начинали работу, не тянуло?
– Сначала было такое чувство, а потом, когда произошло нечто, то про эту вашу Азию и вспоминать не хочу…
Бутылка коньяка опустела. Беседа набирала обороты. На дворе стало темнеть. Сергей Червонных тактично не вмешивался в наш разговор, подав мне знак, он тихо оделся и удалился в магазин.
– Да что ты, Санёк, – изумился я, – неужели ты всё забыл? Я, например, когда был в армии, услышу, бывало, по радио казахскую музыку – сердце разрывается от тоски. Я ведь казахстанец, родился в Устькамане. И наши холмисто-равнинные степи и пустыни, горы и пригорки в душе моей остались навечно.
– Ты, Юрец, другое дело, тем более родился там, а я из России. Тоска, конечно, была, особенно по нашей разгульной жизни, но я же говорю, пока не произошло нечто.
– Да что же там за «нечто» такое, что даже вспоминать нас не хочешь?
– Вы тут не причём. Давай отложим пока этот разговор (и добавил), а помнишь, Юрец, я исповедовался перед тобой на вокзале?
– Да, Саша, помню.
– Удивительно то, что я эту сухопарую старушку чаще всего в армии вспоминал, воспроизводил детали в памяти, а особо запомнилась её усмешка, когда она вошла в буфет, а я сидел в компании геологов рядом с Валей Осипенко…
Тут вошёл Серёга Червонных. «Вот, – сказал он, – в местном магазине только Кедровая водка, – достал из дипломата три бутылки кедровки, колбасу и сыр. – Придётся перейти с коньяка на неё. Надеюсь, понравится.
Разговор перешёл на общие темы, а когда кедровка была хорошо продегустирована, мы стали более эмоционально выражать радость от неожиданной встречи.
Шаланды, полные кефали,
В Одессу Костя приводил,
И все бендюжники вставали,
Когда в пивную он входил, -
затянул Сергей Червонных, а далее и я присоединился, вторя ему:
Я вам не скажу за всю Одессу -
Вся Одесса очень велика, -
Но, а Молдованка и Перессы
Обожают Костю моряка.
– Юрец, и ты Серёга, – перебил нас Пиринский, – ну, какие Перессы?! Нет в Одессе никаких «Пересс», а есть Пересыпь, производная от сочетаний «сыпать – пересыпать». Все вы, кацапы, поёте неправильно!
– Ты прав, Саша, давайте отныне петь, как хохлы поют – «Пересыпь». Ведь ты хохол, Саша?
– Нет, Юрец, я ближе к полякам, но проживающим в Белоруссии. Мой отец Сильвестр оттуда, там это имя распространено.
После такого уточнения песню о Косте-одессите мы стали петь в правильном варианте.
А потом вдруг из наших уст понеслась песня Лидии Руслановой:
Очаровательные глазки,
Очаровали вы меня.
В них столько неги, столько ласки,
В них столько страсти и огня.
Эта песня почему-то захватила нас сполна:
Я опущусь на дно морское,
Я вознесусь на небеса.
Тебе отдам я всё земное,
Чтоб только зреть твои глаза.
В этот вечер мы возвращались к этой песне снова и снова. Пели громко и почти непрерывно: Пусть будет жизнь моя опасной –
Коварств и мук я не боюсь.
Я в этот взор очей прекрасных
Весь без остатка окунусь.
Наутро кто-то из соседских номеров с насмешкой спросил: «Ну, поднялись со дна морского, не утонули?». «Вроде живы, – отшучивались мы, – сейчас посмотрим, осталась кедровка, или всю выпили?» Оказалось, все бутылки были опорожнены, только на дне каждой лежало по три кедровых орешка.