Бесконечный сон Эндимиона

«На неповиновение законным требованиям, сотрудники силовых ведомств вправе открыть по вам огонь».

Громкоговорители, облепившие собой столбы у тротуаров, не умолкали вот уже как несколько часов с начала восстания. Женский роботизированный голос, больше напоминающий скрежет по металлу, нежели звук, произведенный человеческими связками, дополнялся глухими взрывами гранат и непрекращающейся сиреной, доносящимися с главной площади города. Двое юношей, сидящие на каменной плитке в узком переулке, переводили дыхание. Обоим — не больше двадцати лет. В длинных парках, они передавали друг другу половинку лимона, поочередно откусывая и тщательно пережевывая цедру кислого плода.

— Под слезоточивый газ попал?

Молодой человек, сморщив лицо, отдал лимон своему собеседнику.

— Да, я двигался в конце колонны с севера города к центральной площади. На мостовой нас встретила шеренга жандармов. Думали, что прорвем их строй, нас было в разы больше. Но только мы приблизились к ним — они открыли огонь. Сначала я подумал, что на поражение, но оказалось, что нас обстреляли слезоточивыми гранатами. Многие начали в панике разбредаться, проскальзывая в улочки меж домов. В неразберихе я упал на дорогу, еле сумев отползти в сторону, чтобы меня не растоптали. Сейчас, наверное, когда бунт охватил все районы, они стреляют на поражение. Никола. — юноша подал руку своему собеседнику.

— Микхэаль. Ты был с самого начала шествия?

— Да, мы были в одной из двух колонн. Насколько я знаю, вторая шла с юга. Должны были встретиться у городской мэрии. Как жжется. — Никола, выругавшись, выдавил лимонный сок себе в рот, после чего достал бутылку с водой из кармана парки и облил лицо ее содержимым, стараясь промыть покрасневшие глаза. — Я не знаю, что стало с теми, кто был в первых рядах нашего шествия, но… — лицо юноши побелело, будто бы он вновь пережил увиденное, — может быть, это из-за газа, я же ничего толком не видел, глаза с трудом открывал. А может они подмешивают чего в него, что вызывает отвратительные галлюцинации. Просто мне показалось, что тех, кто не смог вовремя унести от них ноги, жандармы…

— Ели.

Никола кивнул, набрал воды в рот и выплюнул ее.

— Тоже это видел?

— Да.

— До меня как дошло, что к чему, так сразу вскочил и побежал оттуда, что было прыти. Посчастливилось, что они меня своей дичью не выбрали. Уже потом, переводя дыхание, подумал, что причудилось, да и криков я особо не слышал. Но, по всей видимости, нет...

— Точно нет. Мы с ребятами стояли на перекрестке в паре километров от западного въезда в город, в руках у нас транспаранты были. Мы и не заметили, как они к нам подошли со спины. А потом бах-бах! — Микхэль сложил свою ладонь в пистолет и показал ей выстрелы. — Всех перебили. По мне промазали, только куртку порвали. Я рванул до ближайшего закоулка, а он оказался cul-de-sac. Затаился там за баком, делать было нечего. Один демонстрант следовал за мной, но ему повезло куда меньше. Упал замертво, не добежал буквально метров тридцать. А затем через пару минут двое из этих мразей подошли к телу, встали на четвереньки, сняли свои шлемы и начали вгрызаться в него. Рвали одежду, лицо обгладывали. Как псы цепные. — юноша взял бутылку из рук Николы и осушил ее до дна за один глоток. — Я никогда не видел их без шлемов до этого. У них лиц нет. Рот с клыками. И ничего более. От всей этой картины еле рвотные позывы сдержал, если бы стошнило, точно бы услышали, и не быть мне тут. Но зрелище отрезвило враз, взял себя в руки, сел калачиком и стал выжидать, когда они провалят к чертям собачьим. И, конечно, надеяться, что им не взбредет заглянуть в мой тупик. Надежды оправдались. Когда они закончили осквернять погибшего и ушли, я вылез из своего укрытия и понесся в противоположную сторону от них. Просто куда глаза глядят.

«Разойдитесь по домам, отправляйтесь к тентам и укройтесь в своих жилых местах. Не покидайте район тентов до последующих объявлений мэрии. Соблюдайте комендантский час. Не перечьте сотрудникам силовых ведомств».

— Ну что же, — Микхаэль встал с тротуара, подал руку Николе и помог ему подняться на ноги, — если итоговая точка собрания что у протестующих, что у властей — это центр города, пойдем к площади. Выбор у нас не велик.

Чем ближе к центральной площади подходили Микхаэль и Никола, тем пунцовее становились кирпичи и камни улиц, сменяющихся одна за другой. Дома, дороги — на всем были кровавые печати, запечатлевшие следы силового подавления протеста. Изуродованные трупы бунтующих, многие из которых потеряли свои конечности, что стали обедом стражей правопорядка, застилали собой всю доступную дорогу, из-за чего юношам приходилось идти прямо по убитым. Спустя еще несколько поворотов к алым лужам добавились черные густые ручьи, а тела протестующих теперь соседствовали с телами жандармов, чье вооружение было украдено одолевшими их горожанами. Шум, состоящий из грохота от взрывов, заикающейся сирены и гула из тысячи сливающихся воедино голосов, нарастал в геометрической прогрессии, в какой-то момент заглушив собой повторяющие одни и те же фразы по кругу громкоговорители. Обогнув двухэтажное здание, раньше являющееся одним из сотни ничем друга от друга неотличимых государственных магазинов радиоприемников и телевизоров, а ныне разгромленное повстанцами, Никола и Микхаэль столкнулись с девушкой, вышедшей из соседнего переулка. Одетая в полосатый свитер, юбку чуть выше колена и лоферы, в руках она держала транспарант с надписью: «Смерть коровам».

— Вы тоже идете в центр? — Девушке приходилось кричать, дабы ее слова могли быть услышанными. Услышав «да» от юношей, она продолжила: — Вы не будете против, если я пойду с вами? Мадлен, очень приятно.

— Микхаэль и Никола. Тебе тоже уже не впервой быть в рядах сопротивления? — Микхаэль указал пальцем на транспарант.

Мадлен молча ответила кивком. Компания, теперь состоящая из трех человек, продолжила свой путь к центральной площади — единственному месту во всем городе, где сейчас кипела жизнь. Убитых на дорогах становилось все больше, а Микхаэль, Никола и Мадлен не обронили ни слова, каждый погруженный в собственные мысли в поисках ответа на вопрос: «Чем закончится сегодняшняя ночь?». Лишь единожды за всю дорогу послышались слова Николы, что остановился и поднял глаза к небу: «Сегодня очень необычная Луна». На удивление расслышав эти четыре слова сквозь зычный гам, Микхаэль и Мадлен замерли, впервые за все время восстания обратившись взором к небесному диску. Полнолуние, уже несколько ночей подряд встречавшее всех горожан белоснежным бельмом на угольном небосводе, сегодня будто бы ожило, отреагировав на события, охватившие город, за которыми оно чутко наблюдало. Спутник то увеличивался в размерах, то вновь уменьшался, поддаваясь некоему ритму, известному лишь ему одному. Словно реголитовое сердце, выставленное на показ из вспоротой груди существа, что скрыто под покровом ночи, оно пульсировало, подпитываемое горячей кровью, разливающейся по мощеным дорогам.

До главной площади оставалось всего несколько поворотов. Молодые люди сбавляли шаг, переглядывания выдавали плохо скрываемое волнение. Перед зигзагообразным закоулком, выход из которого вел на площадь, Никола, Мадлен и Микхаэль остановились. Шум, прежде сливающийся в единую кашу, теперь стал более отчетливым — слышались выстрелы из помповых ружей, взрывы гранат и обрывки криков протестующих. Судя по последним, горожане брали вверх над сотрудниками силовых ведомств, поддерживая и координируя друг друга лозунгами «Давите скотов» и «Не дайте этой сволочи уйти безнаказанной». Трое юных протестующих медлили, осознавая, что, пройдя закоулок и выйдя к зданию мэрии, пути назад уже не будет. А какие последствия их могут ждать там, где прямо сейчас разворачивалось финальное сражение, оставалось загадкой. Инициативу взял в свои руки Микхаэль. Выдохнув, он зашел в проулок, после чего развернулся к Николе и Мадлен.

— Что же, был рад с вами познакомиться. Надеюсь, это не наша последняя встреча. Все дороги ведут к сердцу города, поэтому что медли, что не медли — отсидеться не получится в любом случае. — подойдя обратно к своим компаньонам, он взял их за руки. — Ну что же, С Богом, ведь сейчас он должен быть на нашей стороне. А если это не так, — Микхэль взглянул на луну, которая успела разрастить до ранее невиданных габаритов, из-за чего создавалось впечатление, что заберись на крышу и протяни руку — и тебе удастся коснуться холодного грунта, — то тогда гори оно все огнем.

Главная площадь была подобна огромному костру. На кольцевой мостовой, в центре которой находилось здание мэрии, тут и там стояли баррикады, возле которых лежали трупы. Протестующие давили массой, и это имело успех — некоторые из них успели взять в свои руки оружие, забранное у убитых жандармов. Горожане обступили кольцом остатки полицейских, скрытых за шипастыми щитами и обороняющих последний оплот власть имущих, пожираемый языками пламени. Толпа обратилась в единое хищное существо, чьей добычей выступала администрация, в загражденные мебелью окна которой летел один коктейль молотова за другим, не давая затухнуть загнанной в угол дичи. Все былые притеснения, расправы и репрессии по итогу преобразовались в убийственную пулю, выпущенную из револьвера, находящегося в руках чиновников. Но на этот раз пистолет был направлен не в сторону угнетенных, а в их же собственный висок. На глазах Микхаэля, Николы и Мадлен основание одной из горгулий, высившихся на крыше здания, пошло трещиной, после чего скульптура в свободном полете упала на жандармов, отправив на тот свет под радостные возгласы бунтовщиков сразу несколько сотрудников силовых ведомств. Город, до этого проводящий ночи в полной тишине под контролем полиции, скинул былые оковы, предавшись взрывному карнавалу на костях.

Из первых рядов толпы возвысился силуэт: мужчина, в руках которого виднелся мегафон. Толпа утихла, а по площади волной прокатился громоподобный голос, перекрывающий своей громкостью визг сирены.

— Сегодня, мои братья и сестры, происходит исторический момент, который сулит всем перемены, доселе невиданные человечеством! Мое имя — Адапа, я заложил первый камень в фундамент этого города. И кто бы мог подумать, что когда-то процветающая земля обратится в гниющее болото, а былое свободолюбие станет не основополагающим элементом гражданской доктрины, а преступлением, карающимся смертью от безлицых охранников режима! Но сегодня, этой ночью, — Адапа указал пальцем на небо, чье полотно уже практически полностью застилал грунт небесного тела, — луна, что стала предзнаменованием грядущих изменений несколько дней назад, теперь являет собой знамя революции, знамя нашей победы, знамя освобождения от былых кандалов, надетых на нас преступниками! То, что должно было произойти тридцать лет назад, произойдет сегодня! Нет бессмысленной войне, развязывающей руки тем, кто прямо сейчас за моей спиной бегает подобно муравьям в горящем муравейнике! Нет беззаконию! Что это преступное государство сможет противопоставить тем, кого ведет дух свободы, поддерживаемый небесным светилом? Вперед, граждане!

Овации. Толпа оживилась, первые ряды пошли вперед и вступили в бой с остатками жандармов. Микхаэль, Никола и Мадлен во время речи Адапы отошли к баррикаде, стоящей возле разрушенного района тентов. Взобравшись на нее, Мадлен и Микхаэль внимали словам градооснователя. Никола же все это время завороженно смотрел на луну. На ней можно было разглядеть каждый кратер и неровность, а свечение, что ранее освещало лишь небосвод, теперь спадало на город, от чего тот переливался подобно лоскуту сатина под сверхмощной лампой. Когда протестующие двинулись вперед к зданию мэрии, Мадлен и Микхаэль думали пойти с ними, не забыв и про Николу, но попытки растормошить его не увенчались успехом. Решив оставить юношу, Мадлен проговорила ему, в какой стороне их искать, но реакции не последовало. Вместо этого он ткнул пальцем в небо, приковав все внимание своих приятелей к ожившему спутнику.

Луна начала пульсировать, вновь меняя свои размеры, но в отличие от предыдущего раза, сейчас она пошла на убыль. Практически скрывшись на небосклоне, луна обратилась в маленькую сияющую точку. Но в момент, когда бунтовщики прорвали оцепление жандармов и смогли попасть внутрь ратуши, точка взорвалась светом, который принялся пожирать черное полотно небосклона, с каждой секундой становясь ярче прежнего.

Фасад ратгауза пошел трещинами, с него осыпались былые безвкусные украшения из драгоценных металлов и камней, оголяя серый бетон. На небосводе — чуть поодаль от неумолимо разливающегося по нему огня, — появилась новая светящаяся точка. За ней еще две. Следом враз показалась целая россыпь близнецов. Никола сосчитал их, проговорив итоговое число вслух.

— Пятьдесят. — Щурясь, он из последних сил старался не отводить взгляда от небосвода. — Это…

— Звезды. — закончила за него Мадлен. — Лунная свита.

На последних словах она закрыла слезящиеся глаза.

Здание мэрии с грохотом рухнуло, накрыв под завалами и жандармов, и мятежников. А после — звук ударной волны и свет, разом застлавший собой все вокруг.

Часть I