Нелегал из Кенигсберга
- -
- 100%
- +
Но самым важным источником военной информации был капитан Герхард фон Опитц (он же «Турман»). Опитц служил в батальоне связи, который обслуживал аэродром в Растенбурге. На это летное поле садились самолеты с крупными нацистскими бонзами, и Герхард сообщал иногда весьма ценные сведения. Часть его батальона находилась в Кёнигсберге, поэтому Опитцу приходилось мотаться по разным аэродромам, налаживая радиоаппаратуру, и он всегда был в курсе жизни кенигсбергского гарнизона. Встречались они с ним в фотографическом клубе на Кантштрассе, в самом центре города, что на островке Кнайпхоф. Герхард был заядлым и небесталанным фотолюбителем, часто устраивал фотовыставки. Его любимыми жанрами были приморские пейзажи и обнаженные красотки, которые позировали на фоне «танцующего леса» в извивах сосновых стволов либо на фоне дюн. Его работа «Собирательница янтаря» получила золотую медаль на выставке в Берлине. Однако в портфеле Луня оседали совсем другие фотографии, которые потом приводили в восторг Орлана.
Работал капитан фон Опитц не за деньги, а за идею: он ненавидел баварского ефрейтора и от всей души желал ему грохнуться со своим самолетом-салоном на одном из подведомственных ему аэродромов.
С Опитцем Лунь встречался намного реже, чем со своими дамами. Он высоко ценил его и всячески оберегал от засветки.
А в остальном Лунь вел праведный образ жизни заурядного кенигсбергского бюргера. Совершал по утрам моционы в Ботаническом саду, исправно посещал кирху, был активистом гильдии антикваров и завсегдатаем городского фотографического клуба. По субботам он водил Клару в кинотеатр «Альгамбра», а потом в их любимое кафе «Багдад», где они пили настоящий кофе с финиками и марципанами или какао со все теми же неизменными марципанами. Кёнигсберг гордился тем, что первые марципаны были изготовлены в его кондитерских. На ярмарке октоберфеста кондитеры выставляли большой бюст главы Восточной Пруссии Германа Геринга, сделанный из марципана. «Хотел бы я, – опасно пошучивал Лунь, – откусить ему нос». Клара пугалась и оглядывалась по сторонам.
– Оставь свои дурацкие шуточки! Они не доведут тебя до добра!
Лунь не отказывал себе в еде и даже слыл гурманом, говоря себе всякий раз: «Кто знает, придется ли еще раз попробовать подобный деликатес? Тюремной баланды еще нахлебаюсь…»
Иногда Луню казалось, что он и в самом деле добропорядочный антиквар, и эта спокойная, налаженная жизнь – никакая не легенда, не прикрытие, а некая его иная жизнь, как бы параллельная той, которая осталась там, в Москве, и которая продолжается там, в столице, сама по себе, без него… Это чувство раздвоенности приходило к нему изредка, а именно тогда, когда он, уютно устроившись в кресле с очередным букинистическим раритетом, наблюдал, как быстро и сноровисто вяжет Клархен, (вяжет, чтобы тренировать пальцы радистки). В такие минуты семейной идиллии ему хотелось забыть об Орлане и его поручениях, о тайниках и конспиративной квартирке на Литовском валу, хотелось завести для полного уюта милого доброго пса или шаловливого кота. Но Орлан не давал забыть о себе. Вот и сейчас, 1 августа 1939 года, он озадачил Луня пренеприятным делом: надо было раздобыть образец нового противогаза, принятого на вооружение вермахта в 1938 году. Противогаз – не пулемет и не бог весть какой секретности техника, но на рынке его не купишь и на свалке не найдешь, и у солдата не выпросишь…
Германия активно готовилась к химической войне, и именно по средствам защиты можно было судить, насколько готовы были правители Третьего рейха повторить страшные газовые атаки времен 1916 года. По меньшей мере, так представлялось в Москве. Лунь, разумеется, не обсуждал приказания, но отдавал себе отчет, как не просто будет выполнить это не бог весть какое сложное задание. Вся надежда была на Турмана, но тот отбыл в долгосрочную командировку, и неизвестно было, когда он вернется. А резидент торопил…
Лунь призадумался. Пускаться самому в поиски новейшего образца было несподручно и опасно: зачем антиквару противогаз? Этот вопрос возник бы у каждого, к кому бы стал обращаться господин Швальбе. Поэтому он и не торопился выполнять это задание.
Однажды в студии у одной кенигсбергской художницы он увидел плакат, нарисованной ею по заданию военного ведомства для подготовки населения к химической войне. На плакате были изображены рабочий, крестьянка и солдат в противогазах. Лунь сказал ей, что противогазы изображены неточно.
– Такие вещи надо писать детально.
– Но мне позировал один солдат, – сказала художница.
– Найдите мне этого солдата, и я помогу вам сделать этот плакат безупречным.
– Это сын моей подруги. Я позвоню ей.
Но подруга уехала в Берлин. И дело опять затянулось. Лунь извелся в раздумьях – где и как добыть этот проклятый противогаз? Он поручил «мадам Бовари» узнать, есть ли у портовой охраны противогазы. Есть! Лунь обещал заплатить за него круглую сумму, и отважная женщина сумела раздобыть заветный цилиндрический футляр, в котором хранился противогаз. Увы, и маска, и коробка оказались старого образца… К счастью, вернулся из командировки Турман. И он обещал обменять свой новый противогаз на тот, устаревший, который был у Луня. Но тут пришел сигнал отбоя – противогаз не искать. Лунь так никогда и не узнал, почему отменили этот приказ.
Однако история обретения Разведупром РККА немецкого противогаза образца 1938 года, право, стоит того, чтобы ее рассказать.
В сентябре 1939 года советские войска, согласно Договору Молотова – Риббентропа, вошли на территорию Восточной Польши. В некоторых местах немцы вклинились в районы, которые отходили по Договору к СССР. Начались согласования на местах демаркационной линии. На одну из таких встреч выехала группа советских командиров во главе с полковником Федотовым. Его сопровождал начальник штаба стрелкового полка майор Акимов и начальник полковой разведки старший лейтенант Василий Маргелов – молодой, но весьма отважный и дерзкий боец. Помимо ведения переговоров, группе была поставлена задача – добыть образец новейшего противогаза. Встреча была назначена на немецкой стороне в местечке Конины.
После работы с картами – уточнения на картах линии границы – немцы пригласили своих советских коллег на товарищеский обед, который, конечно же, не обошелся без шнапса и польского самогона. Пили под вполне дружеские и дипломатичные тосты. Пили и сравнивали, чей напиток крепче и лучше. Маргелов сделал вид, что весьма захмелел и ему нужно выйти в сортир. Под насмешливые улыбки сотрапезников он выбрался во двор школы, где проходили переговоры. Внимательно осмотревшись, он заметил двух солдат с противогазами на боку, которые направлялись к дощатой уборной. Маргелов тут же последовал за ними. Один из немцев вошел в будку, другой – в загородке, побеленной известью – ждал, когда сортир освободится. Старший лейтенант, нетрезво пошатываясь, резко качнулся в сторону поджидавшего солдата. Тот хотел поддержать «выпивоху» и наткнулся на остро отточенный нож разведчика. Даже не пикнув, опустился на землю. Та же участь постигла и того, кто вышел из будки. Маргелов мгновенно срезал футляры с противогазами, а тела убитых сбросил в выгребную яму. Отнес оба металлических цилиндра, в которых хранились маски и фильтрационные коробки, в машину – благо «эмка» стояла тут же, во дворе. Все так же пьяно улыбаясь, он вернулся за стол. Выпил еще одну рюмку за «великую советско-германскую дружбу» и дал понять своим товарищам, что дело сделано и пора возвращаться. Выпили на посошок и распрощались. Немцы с любопытством смотрели, как подвыпивший русский офицер садится за руль, но машина, на удивление, довольно быстро вырулила со двора на шоссейку. В трех километрах от местечка «эмка» въехала на деревянный мостик через речушку. И тут под ее колесами громыхнул взрыв. Машину разломило пополам. Полковник Федотов и майор Акимов погибли сразу. Оглушенного, с разбитым в кровь лицом водителя выбросило под откос. Придя в себя, Маргелов увидел, что к изувеченной машине скачут польские кавалеристы. Это они заминировали мостик. Он хладнокровно пристегнул маузер к деревянному футляру-прикладу и открыл прицельный огонь. Срезал одного, другого, сбил фуражку с третьего… Всадники повернули обратно.
На взрыв и выстрелы примчались немецкие мотоциклисты и отогнали нападавших. Вот тут Маргелов и позволил себе потерять сознание. Очнулся он в немецком госпитале. Его перевязали, сделали противостолбнячные уколы и отвезли на советскую сторону. Надо ли говорить, что Маргелов первым делом попал не к врачам, а к следователям НКВД. Его засыпали вопросами:
– Как так получилось, что в живых остались не старшие командиры, а только вы? Как вы оказались в немецком госпитале? С какой целью они вернули вас в расположение советских частей?
Маргелов в подробностях рассказал все, как было. Ему не поверили. Подтвердить его рассказ было некому. Поскольку немцы уже оставили Конины, особисты вытащили из сортира оба трупа. Противогазные ремни были обрезаны. Еще раз осмотрели место происшествие – злополучный мостик. Тела погибших командиров уже были захоронены. В багажнике «эмки» нашли оба футляра с противогазами новейшего образца!
– Считай, что тебе повезло, старшой! – сказал ему на прощание следователь. – Бывай, пока…
Спустя десятки лет старший лейтенант Василий Маргелов стал тем самым легендарным «солдатским генералом», который возглавил Воздушно-десантные войска СССР. Но это уже другая история…
А Орлан не унимался: едва успел отменить добычу противогаза, как сразу же дал новое задание: съездить в воссоединенный с рейхом Мемель и сфотографировать только что построенную рядом с портом береговую батарею. Больше всего на свете Лунь не любил заданий, связанных с фотографированием. На них легче всего было засыпаться. Любой человек, нацеливший фотокамеру на военный объект, более чем подозрителен. Его тут же заметят, о нем немедленно донесут. И не только в Германии. Разумеется, Лунь никогда не фотографировал в открытую. Для этого им было придумано множество уловок. Чаще всего он снимал из машины, для чего приспособил боковое зеркальце панорамного вида. Но не всегда можно было подъехать к объекту на машине. Тогда съемка велась через отверстие в кожаном футляре, сделанное против объектива. Камера висела на шее, спусковой тросик уходил в карман плаща или пиджака. Человек, держащий руки в карманах, а зачехленную камеру на груди, меньше всего походил на снимающего фотографа. И тем не менее каждая такая вылазка была чрезвычайно рискованой.
Лунь достал дорожную карту. Карта была прошлогодней, и Мемель на ней был обозначен как Клайпеда.
22 марта нынешнего – 1939 года – Германия предъявила Литве ультиматум с требованием возвратить Клайпедский край, который отошел к Литве по Версальскому договору. Германия активно восстанавливалась в своих былых, довоенных, границах. А уже через два дня в Клайпеду, который снова стал Мемелем, прибыл Адольф Гитлер. Он пришел морем – на крейсере «Дойчланд» в сопровождении целой эскадры военных кораблей в сорок вымпелов. С балкона городского театра фюрер под одобрительный рев толпы произнес зажигательную речь о единении всех немцев, где бы они ни жили.
– Мемель пятьсот лет был германским городом, и только двадцать лет – литовским. Никто не посмеет обвинить нас в том, что мы захватываем чужие города! Мы возвращаем фатерланду свои города и земли!
Фюрер принял военный парад, приветствуя его рукой, воздетой, как поднятый шлагбаум. С этого дня под Мемелем началось строительство аэродрома, подземных хранилищ топлива и береговой батареи.
Понятно, что Москва не могла оставить без внимания новую базу кригсмарине на Балтике…
Глава вторая
Мемельская чайка, или Турист из Кёнигсберга
В Мемель Лунь прикатил в своем скромном «рено». Он никогда еще не был в этом городе и потому решил сначала осмотреть центральную часть. Особого впечатления она на него не произвела – обыкновенный ганзейский городок, выстроенный по всем средневековым немецким стандартам: ратуша, площадь, кирха, рынок… Интересна была портовая часть с каналом, причалами, старинными пакгаузами. Но туда без пропуска не пускали: там хозяйничали военные.
Пошел дождь. Лунь укрылся в маленьком гаштете и заказал литовские цеппелины – продолговатые картофельные зразы, начиненные рубленым мясом. Но цеппелинов не оказалось. Вместо них ему принесли котлету по-гамбургски. Он запивал ее темным пивом местного разлива. Дождь скоро кончился, и турист из Кёнигсберга решил поснимать для себя местные виды.
Все было как всегда… Он привычно наметил хороший кадр: мокрая брусчатка средневековой площади ослепительно блестела. На таком фоне любая человеческая фигура давала бы длинную красивую тень. И он решил дождаться, когда в кадр кто-нибудь войдет. В кадр, как по заказу, вошла стройная женщина в шляпке-таблетке, в руке она несла длинный сложенный зонтик. Она наискосок пересекала площадь и ее фигура великолепно оживляла кадр. Лунь нажал на спуск. Есть! Снято!
Элегантная незнакомка удалялась в сторону набережной. Шаг ее был упругим, неторопливым. Каблучки громко цокали по каменным торцам. Он невольно залюбовался ее грациозной походкой. И вдруг женщина резко остановилась и слегка отпрянула от пролетевшей прямо перед ней чайкой. Чайка выпустила из своих лапок черный комок, который упал к ее ногам. Женщина ойкнула и отскочила. Лунь в мгновение ока очутился рядом.
– Что случилось?
– Мышь! Я думала это мышь!
– Боитесь мышей?
– Ни капельки! Просто очень неожиданно… Шмяк и прямо под ноги!
Лунь разглядел предмет – это был замшевый мешочек, в котором обычно носят ключи. Именно ключи в нем и оказались, когда он развязал чехольчик.
– Поздравляю вас! – торжественно произнес Лунь.
– С чем? – удивилась блондинка. Она говорила по-немецки с сильным литовским акцентом.
– Вам повезло! Вам сбросила этот мешочек белая птица. Чайка!
– И что это значит? Святой Петр прислал мне уже свои ключи? Приглашение в рай?
– Нет, нет! Вам дан знак, что вы стоите на пороге великой тайны и она вот-вот откроется вам, распахнет перед вами свои двери… Точнее, вы отомкнете их сами этими или иными ключами… Вот смотрите, вот этот тонкий маленький ключик наверняка от чьего-то сердца, которое вам удастся открыть.
– Это ключик от почтового ящика, а не от сердца.
– Пусть будет так, но разве сердца не открываются с помощью писем, любовных посланий, которые вы достаете из почтового ящика?
– Я давно уже не получаю никаких любовных посланий…
– Значит, скоро получите! – витийствовал Лунь. Дама ему очень понравилась.
– А вот этот массивный латунный ключ наверняка от гаража, где стоит «мерседес-бенц»…
– Всегда знала, что можно гадать по кофейной гуще, но чтобы гадать по ключам! С таким сталкиваюсь впервые. Может быть, вы и на кофейной гуще гадаете?
– Конечно, гадаю! Предлагаю зайти вот в это кафе и заказать по чашечке крепкого с гущей кофе!
– Ну что ж, проверим ваши способности.
Они вошли в полутемный зал небольшого кафе. Выбрали столик у камина. Лунь помог своей спутнице снять плащ, и она оказалась в новомодном синем жакете с затянутой талией и широкими плечами. Короткая до колен юбка не скрывала красивых ног.
Кельнерша тут же принесла им кофейник и две чашечки. Лунь попросил еще рюмочку коньяка. Он предложил коньяк и своей даме, но та отказалась.
– Жаль, – вздохнул Лунь. – С коньяком гадание получается точнее… Так что же делать с этими ключами счастья?
– Может быть, дать объявление в газету? – предложила женщина.
– Интересное будет объявление, – усмехнулся Лунь. – «Просим отозваться господина, чьи ключи унесла чайка».
– А почему вы решили, что ключи принадлежали господину, а не госпоже?
– Во-первых, вот этот ключ явно от автомашины.
– Женщины тоже могут водить авто!
– А во-вторых, чехольчик от женских ключей был бы намного ярче, веселее – красного или желтого цвета, и источал бы запах духов. А этот – Лунь понюхал мешочек – явно отдает табаком и бензином.
– Вы, случайно, не доктор Ватсон?
– А что, на Шерлока Холмса не тяну?
– Пожалуй, что нет… В конце концов, можно дать простое объявление: «Найдены три ключа в черном кожаном мешочке».
– Не надо называть количество ключей. Пусть тот, кто придет за ними, скажет сам, сколько их.
Лунь вертел в пальцах ключи:
– Ну, вот этот – скорее всего от винного погреба, где хранятся драгоценные вина.
– Нет, от сундука с драгоценностями.
– Вы любите драгоценности?
– А вы любите вино?
– Пожалуй, мы оба не угадали.
– Но я-то люблю драгоценности.
– Тогда я люблю драгоценные вина. Кто же их не любит? Кстати, не хотели бы вы попробовать какого-нибудь редкостного вина?
– Боюсь, что в Мемеле таких нет.
– Вы не правы. Я знаю тут один подвальчик…
– Давайте просто подышим свежим воздухом.
– Охотно! А где самый свежий воздух в Мемеле?
– Конечно же, у моря. Идемте на штранд. Только нам придется взять извозчика, это не так близко.
– Позвольте мне быть вашим извозчиком! Я на машине.
– О, как мило – рояль в кустах! Авто на обочине!
– «Рено», фройляйн, всего-навсего старый, но очень верный «рено»… И почти в кустах! Вон там – рядом со сквериком.
– Не очень патриотично немцу ездить на французской машине.
– Ну, уж какая есть, не обессудьте.
Лунь галантно распахнул дверцу и помог даме переместиться в тесный салон.
– Может быть, мы наконец познакомимся? – усмехнулась пассажирка. – Должна же я знать имя своего водителя?
– Простите, забыл представиться! Вашего водителя зовут – барон Уго фон Шведер. Можно просто – Уго.
– Ну, а я – фройляйн Сольвейг. Можно просто – Соли.
– Мне больше нравится – Вейга.
– Пусть будет по-вашему…
Ему все больше и больше нравилась эта экспансивная и в меру авантюрная женщина. Чем-то она походила на Татьяну. И разве не так вот брели они с Татьяной по Петродворцовому берегу, где шорохи осенних листьев под ногами смешивались с шуршаньем легких волн, а они шли просто так, куда глаза глядят… Но на этот раз глаза Луня глядели в сторону береговой батареи, к которой они вот-вот должны подойти. Вейга рассказывала о здешнем пляже, как замечательно можно было загорать здесь и вообще проводить время, пока немцы не перегородили его и не стали там что-то строить. Это «что-то» приближалось с каждым шагом. Рогатки с колючей проволокой шли с вершин дюн почти до самой прибойной линии. За ними громоздились бетонные бункеры зенитной береговой батареи, прикрытые с воздуха маскировочными сетями. Под безмятежную воркотню Вейги Лунь насчитал три орудийные площадки с казематами для укрытия артиллеристов. На них стояли устремленные в небо зенитки. Калибр он определил навскидку – 88 мм. Но это еще надо было уточнить. Оставалось сделать снимок, однако вдоль колючей проволоки быстрым шагом спускался с дюны часовой. Все трое сошлись у самой ближней к морю рогатки.
Из-под куцего козырька темно-синей морской каски на них смотрели любопытные голубые глаза. Парень был явно рад, скрасить скучную вахту парой фраз с красивой женщиной. Вейга спросила его, можно ли обойти запретную зону по краешку моря.
– Мы идем на мол, и так не хочется обходить стороной.
– Но вам все-таки это придется сделать, фройляйн, – сочувственно пояснил часовой. – Здесь нельзя ходить. Разве вы не видели щит?
– Совершенно не заметила никаких щитов!
– Да вон же он стоит!
– Извините. Мы не заметили. Все время смотрели на море. А можно мы быстро-быстро перебежим и тут же уйдем на мол?
– К сожалению, это невозможно, милая фройляйн!
Пока Вейга торговалась, Лунь присел, чтобы завязать шнурок на ботинке. Фотоаппарат, висевший на ремешке, сам собой уткнулся в руки. Оставалось только нажать на спуск. И Лунь успел это сделать дважды, пока любезный часовой показывал Вейге путь обхода запретной зоны.
Лунь снимал не целясь, делая вид, что придерживает болтающийся аппарат, который мешает ему завязывать ботинок.
Ура! Еще один снимок – с великолепной низкой позиции.
– Что здесь происходит! – раздался резкий голос за спиной. Лунь обернулся, и душа ушла в пятки. Два офицера с горжетами полевой жандармерии выросли, как из-под земли. Конечно, они вышли из кустов, куда обходила обходная тропа в виде деревянных мостков, но Луню показалось в эту секунду, что эти двое выследили все его ухищрения с фотоаппаратом. Это провал! Ветерок с моря, прошедший по взмокшей спине, показался ледяным дыханием смерти. «Кеттенхунде» – цепные псы – пощады не знали. Не зря они носили свои металлические горжеты на шейных цепочках. Все как в дурном сне…
Лунь нащупал в кармане плаща пистолет. В кого стрелять первым? Или пока подождать? Сейчас они потребуют фотоаппарат. Но старший наряда этого не сделал. Он резко спросил Луня:
– Что вы хотите от часового? Ему категорически запрещено разговаривать с посторонними, тем более гражданскими лицами!
Последняя фраза была адресована парню в каске. Тот виновато сжимал карабин, не поднимая голубых глаз.
– Вызови разводящего! – кивнул ему гауптман, недобро блеснув золотыми зубами. – Я снимаю тебя с поста!
Он повернулся к беспечной парочке:
– А вы, господа, не имеете права находиться вблизи заграждения. Тем более что щиты с предупреждением поставлены по всему периметру зоны!
– Это я во всем виновата! – прижала кулачки к груди Вейга. – Простите нас, господин офицер!
И она одарила строгого гауптмана таким взглядом, что тот сразу сбавил тон:
– Ладно, предъявите свои документы.
Лунь первым достал свое водительское удостоверение. Ему еще не верилось, что все обойдется лишь нотацией. Похоже, «кеттенхунде» не успели заметить его манипуляций с «лейкой» – иначе разговор был бы совсем другим.
– О, так вы не здешний? – вперил в него острые серенькие глазки жандарм.
– Да, я приехал из Кёнигсберга по делам.
Вейга поспешно протянула свой паспорт, чем перебила дальнейшие расспросы. Паспортные данные красивой фройляйн заинтересовали жандарма больше, чем водительские права Луня.
Он долго вглядывался в ее фотографию, потом вернул документ:
– В жизни вы намного интереснее, фройляйн!
– Благодарю вас, господин офицер! – скромно потупилась Вейга.
– Куда вы направляетесь!
– Я хотела показать гостю наш мол. С него открывается прекрасный вид на море.
– Тогда пройдите по этой тропе, и через сто метров будет поворот налево. Там обходная дорожка.
– Вы очень любезны, господин офицер!
– И пожалуйста, больше не нарушайте наших правил!
– Слушаюсь, господин офицер! – кокетливо приложила два пальца к полям шляпки Вейга и послала ему очаровательную улыбку.
– Черт бы тебя побрал! – добавила она вполголоса так, чтобы услышал ее только спутник. – Никогда еще не получала комплиментов от жандармов!
Она мастерски вывела Луня из критической ситуации, и он смотрел на нее, как на спасительницу. «Умница! Вот бы такую вместо Клары! Да, с ней можно было бы такие дела творить!..» – восхищенно подумал он и спрятал камеру в карман плаща. По спине еще бегали холодные мурашки. Но судьба, в награду за пережитый ужас, послала ему еще один сюрприз, на сей раз куда более приятный. Среди дощатых ступенек, по которым они поднимались наверх дюны, взгляд цепко выхватил одну – с полустертой надписью: «Учебные снаряды. 88-мм калибр». Кто-то из батарейцев, ремонтируя лестницу, использовал дощечки из-под старого снарядного ящика. И вот вам, товарищ Лунь, как по заказу – точные сведения о калибре прикрытых сетью орудий!
Они поднялись на песчаное плато, заросшее кривым, выросшим на морских ветрах соснячком, и направились к молу. У выхода на волнолом белела маленькая харчевня «Штрандхалле», обещая хороший кофе и доброе вино. Право, стоило взбодриться после такой встряски.
– Вас не продуло? – спросил Лунь свою спутницу. – Как вы насчет наперсточка?
– Какого наперсточка?
– Наперстка коньяка?
Вейга усмехнулась:
– Не слишком ли часто вы прикладываетесь к рюмке?
– Что поделать? У меня очень нервная работа.
– А в чем заключается ваша работа?
– Я антиквар. У меня свой магазин в Кёнигсберге.
– Разве работа антиквара такая нервная?
– Вы себе представить не можете! Все время приходится что-то искать, все время что-то ускользает, уплывает из рук. Мы, антиквары, охотники. Только охотимся не на дичь, а на старинные прекрасные вещи, на картины, книги, раритеты времени. Но сегодня все это мало кому нужно. Сегодня в моде то, что не столько украшает, сколько упрощает жизнь. К тому же в нашем деле такая конкуренция…
– Ну, что ж! Вы убедительны. Давайте по наперсточку.
Они зашли в кафе. При этом Лунь не преминул заметить, что из зала хорошо виден пляж, перегороженный запретной зоной. Они сели за деревянный столик, сколоченный из палубных досок пиратского, должно быть, брига. Пожилая хозяйка-литовка зажгла свечу в кованом подсвечнике и предложила меню. Вейга заговорила с ней по-литовски как со старой доброй знакомой.