Нелегал из Кенигсберга

– Может быть, заказать что-нибудь посущественнее? – спросил Лунь. – Время ужина. Я бы не отказался от жемайтийских блинов.

– Регина предлагает только что испеченные кибины – пирожки с мясом.

– Замечательно! Вот их и возьмем!

– Попробуйте ведарай! – предложила на немецком Регина.

– А что это такое?

– О, это наш клайпедский деликатес! Простите, мемельский, – поправилась хозяйка. – Это свиные кишки, фаршированные картофельным пюре со шкварками.

– Звучит аппетитно! – оживился Лунь. – Но я бы хотел попробовать цеппелины. Это ведь тоже клайпедский деликатес? – нажал Лунь на слово «клайпедский», почти запрещенное в германском Мемеле.

– А мне кибины, – сказала Вейга. – И чашечку кофе.

– И чуть-чуть коньячка, – добавил Лунь. – К кофе.

– Кофе с гвоздикой или корицей? – уточнила Регина.

– С корицей! – воскликнули оба и улыбнулись друг другу: приятно, когда вкусы совпадают.

Пока Регина ходила на кухню, Лунь отправился мыть руки в туалет и обнаружил, что из его фрамуги батарея видна, как на ладони. Он встал на унитаз и сделал несколько снимков.

«Шпионская классика!» – усмехнулся он и поздравил себя с несомненной удачей.

– Мне жаль этого парня! – вздохнула Вейга, разрезая кибину. – Из-за нас ему, наверное, здорово достанется! Что с ним сделают?

– Ну не расстреляют, по крайней мере, – усмехнулся Лунь. – Он нарушил главное правило: часовой не имеет права вступать в разговоры. Ему разрешены только две фразы: «Стой, кто идет?» и «Стой, стрелять буду!»

– Какой ужас!

– Так принято во всех армиях мира. Но его не будут пороть шпицрутенами. Дадут пару лишних нарядов. В крайнем случае, посадят на гауптвахту.

– Все равно это ужасно. Человек хотел нам помочь, а его за это в тюрьму. Надо пойти и попросить за него у командира.

Лунь чуть не поперхнулся кусочком цеппелина. Хорошенькая затея! Нет уж, хватит судьбу искушать! Сегодня и так пуля у виска просвистела. Хотя, если фарт пошел, надо играть до конца!

Он поднял свой «наперсток», куда вместилось добрых сто граммов коньяка, и опрокинул залпом, поймав при этом удивленный взгляд Вейги – разве коньяк так пьют? – но милая фройляйн, или, как вас там, по-литовски – паняле, если бы вы знали, как перенапряженные нервы жаждут сейчас разрядки… Ох, хороший коньяк у этой Регины. Какой нежный ожог…

– Пожалуй, вы правы! Надо сходить и попытаться смягчить участь этого парня.

Допив кофе и распрощавшись с Региной, они вышли на мол, подышали морским бризом. Лунь сделал несколько снимков Вейги на фоне береговой батареи. Он прикинул дистанцию – от корня мола до батареи метров шестьсот. Мол – прекрасный ориентир для определения ее местоположения на карте, да и в натуре: что с моря, что с воздуха.

Они вернулись обратным путем, без труда нашли КПП и обратились к дежурному штаб-фельдфебелю:

– Нельзя ли поговорить с командиром батареи?

– По какому вопросу? – осведомился бравый штаб-фельдфебель. – И как о вас доложить?

– Скажите, что господин фон Шведер из Кёнигсберга хотел бы поговорить о поведении одного из его подчиненных.

В этом ответе была своя интрига, которая не могла не сработать. Дежурный по КПП снял телефонную трубку и нажал тангенту. Пока он объяснял кому-то суть дела, Лунь усмотрел в углу служебной инструкции подпись майора Финке. Вероятно, это был командир батареи.

– Сейчас подойдет старший офицер, командир занят.

– Майор Финке не сможет нас принять? – уточнил Лунь.

– Нет, попробуйте обратиться к нему завтра.

«Итак, командир батареи майор Финке!» – резюмировал разведчик. Курочка по зернышку клюет…

– А как зовут старшего офицера?

– Можете обращаться к нему – «господин Буш».

– Благодарю вас!

Вот и еще одно зернышко…

Минут через пять на КПП появился высокий тощий гауптман, который и оказался «господином Бушем». Лунь предпочел, чтобы все объяснения прозвучали из уст Вейги. Это было эмоционально и весьма убедительно.

– Просим вас, господин гауптман, не наказывать солдата, – подвел итог Лунь. – Мы по своему неведению подставили парня.

– Ведь он не сделал ничего плохого, он просто показал нам обходной путь! – умоляла Вейга.

– Хорошо, фройляйн! Не будем его наказывать строго только потому, что вы за него просите! – улыбнулся суровый гауптман. – Рядовой Гисбрехт и в самом деле хороший солдат. Хайль Гитлер!

– Хайль!

Они вернулись к автомобилю.

– Ну, вот, – заключил Лунь, – сделали доброе дело. Сколько у нас сегодня было с вами приключений. Это все чайка с ключами!

– Мне понравились наши приключения, – улыбнулась Вейга.

– Надо назначить день для следующих авантюр! – Лунь вывел машину на главную дорогу.

– Когда вы будете в Мемеле?

– Трудно сказать. Давайте созвонимся.

Они обменялись визитками.

Он высадил ее на Либауэрштрассе, которая еще сохранила литовскую табличку «Лепу гатвя» – Липовая улица. Вейга протянула ему руку, и он поцеловал ее.

– До свидания!

– Широкой дороги!

Женщина исчезла так же быстро, как и появилась… Лунь даже не успел заметить, в какой дом она вошла. Он свернул к паромной переправе и нажал на газ. Самое главное – дело сделано и сделано хорошо!

Тем не менее всю обратную дорогу он думал не о береговой батарее и как удачно ее удалось снять, а именно об этом странном знакомстве.

Вейга… Сама о том не ведая, она помогла ему сегодня пройти по краю пропасти. Она помогла ему выполнить рисковую работу. Может, ее вербануть? Ни в коем случае! Зачем подставлять под удар эту милую женщину? Он и без того вовлек ее сегодня в смертельно опасную авантюру – использовал как живое прикрытие. Если бы жандармы засекли его съемку, ей бы ох как не поздоровилось! Расстреляли бы как пособницу шпиона. А то еще хуже – отсекли бы голову на гильотине в Плетцене[1]. Нет, нельзя так играть чужими жизнями. Конечно, Орлан бы высмеял его рассуждения – разведчик для выполнения задания имеет право на все. И что там жизнь какой-то мемельской обывательницы, когда речь идет о судьбе мировой революции?!

Он не будет спорить с Орланом, и Орлан никогда не узнает о Вейге. И ему самому следует забыть о ней, если он и в самом деле желает ей добра. Жаль, конечно… Она очень мила и женственна, и их сегодняшний легкий флирт будет помниться долго.

Он достал ее визитку: Сольвейга Маринискайте, главный бухгалтер швейной фирмы «Аудинис». Текст был напечатан на литовском и польском. Как мило – бухгалтер… Есть же такие замечательные мирные профессии… На подъезде к Пилькоппену Лунь остановил машину, достал зажигалку и сжег визитку. Ничто не должно скомпрометировать главного бухгалтера фирмы «Аудинис». Пусть живет в безопасности. Это все, что он мог сделать для нее в благодарность за день, проведенный вместе.

На другой день Лунь, как всегда, отправился на утреннюю пробежку в Ботанический сад. В сумочке, пристегнутой к поясу, лежал пакетик пшена для птиц, пачечка мятных пастилок и сверточек с фотопленкой, завернутую в листок донесения и фольгу из папиросной коробки. За кустами можжевельника почти у самой ограды стояла старая водоразборная колонка. Лунь сделал вид, что проверяет, можно ли пустить воду, сунул в кран сверточек и вышел на аллею. Вечером в тайник заглянет Орлан.

Из донесения агента ГРУ Луня:

«Береговая батарея кригсмарине «Мемель-порт» вооружена тремя зенитными 88-мм орудиями. Может вести огонь и по морским целям.

Расположена в 500–600 метрах от корня брекватера. Угол обстрела по видимым морским целям 140–150 градусов. Может вести перекидной огонь через мемельский участок Куршской косы. Две орудийные площадки расположены на самом штранде, одна – выше на три метра, поэтому огонь в тыловом секторе может вести только одно орудие. Два железобетонных бункера для укрытия орудийной прислуги.

Ориентир с воздуха: пятьсот метров левее брекватера.

Командир батареи майор Финке. Старший офицер – гауптман Буш. Фото прилагаются».

Это была образцовая работа. И когда Орлан подал сигнал о встрече, у него не было сомнения, что речь пойдет о благодарности за хорошо сделанную работу и скорее всего Лунь получит новое задание. Но все оказалось не так. Орлан даже не обмолвился о снимках береговой батареи.

Они сидели в бирштубе «У Оскара» на Штраусштрассе.

Орлан долго молчал, а Лунь ничуть его не торопил, наслаждаясь добрым баварским пивом.

– Меня отзывают в Центр… – невесело сообщил Орлан, поглаживая запотевшую кружку, и усмехнулся. – Когда я еще попробую теперь такого пива?.. Да… Слухи там ходят самые мрачные… Идет очередная чистка. Скорее всего вычистят и меня. Есть у меня такое предчувствие. Если все будет именно так, то мы с тобой больше никогда не увидимся.

Он поморщился и сделал большой глоток пива.

– Но чтобы там ни случилось, знай – работать с тобой мне было хорошо. И дай Бог тебе удачи, везения, счастья!

Лунь помрачнел:

– Я тоже был с тобой, как за каменной стеной.

– Ты умеешь работать. Я отправил твое донесение. Полагаю, получишь к празднику майора. Если тебя тоже не отзовут туда же, куда и меня… Давай так договоримся. Прибудет мой сменщик. Я попрошу передать тебе от меня привет. Если передаст – значит, все в порядке. Если нет – значит, мои предчувствия оправдались. Значит… Ну, думай сам и поступай по обстановке. Ты меня понял?

– Да.

– Тогда давай лапу!

Клара встретила его встревоженным взглядом:

– Что случилось? На тебе лица нет!

– Да, так… Приступ изжоги. Надо бы желудок обследовать. Уж не гастрит ли?

– Выпей настойку солодки! Я сейчас накапаю.

– Свари лучше кофе.

– Кофе только усилит изжогу. Сначала солодка.

После Вены Лунь опасался принимать какие-либо лекарства из рук Клары. Ложку с солодкой он долго держал в руке, а когда Клара потянулась за кофейником, выплеснул ее в цветочный горшок.

Он спустился в подсобку. Сел за стол и вперил взгляд в «Остров мертвых». Но мысли его витали в кабинетах московских начальников.

«Что они там, с ума посходили? Уничтожать лучших работников, преданных делу, проверенных и перепроверенных? А может, это по чьей-то вражеской наводке происходит? Засел гад в верхах и оттуда руководит: этого к стенке, а этого, самого ничтожного и бесполезного – на повышение… Неужели и меня отзовут? Но за что? Я же нигде ни разу не прокололся. Врос в обстановку. Легализовался как никто. Столько лет ушло на подготовку: Варшава, Вена…

Столько благодарностей! Досрочно на майора послали… Нет, не должны. Абсолютно не за что? Но это с моей колокольни – не за что; а что у них там на уме – темна вода в облацех… Может быть, Орлан серьезно прокололся? Засветился? Но тогда надо убирать и меня – я его человек…

Как бы там ни было, надо готовить запасной аэродром».

На случай провала был предусмотрен вариант «Зонтик». В случае явной угрозы ареста Лунь должен был взять заготовленный комплект новых документов на имя Вилли Лейтцнера, владельца фотоателье в Мюнхене, и, сбивая слежку, следовать окольными путями в Мюнхен, где был предусмотрен запасной канал связи с Центром. Но вариант «Зонтик» на случай ухода от своих не годился…

Прошла неделя мучительных раздумий и сомнений. Новый шеф объявился сам. Он приехал в магазин в субботнее утро. Лунь как раз стоял за прилавком. Точнее, сидел в старинном венецианском кресле. Востроносый посетитель в тирольской шляпе, в сером клетчатом костюме, совершенно невзрачный, долго расспрашивал его об открытках с видами английских городов, вдруг неожиданно произнес пароль:

– Мне сказали, что у вас есть хорошая копия картины Бёклина «Остров мертвых»?

Лунь вздрогнул и почему-то похолодел. Он встал и внимательно посмотрел на незнакомца. Тот ждал фразы-отзыва.

– Вас не обманули, – ответил он с полупоклоном. – Но, к сожалению, это не авторская копия. Следуйте за мной, я покажу вам свое сокровище.

Они спустились в полуподвальную подсобку, где и в самом деле висела не ахти какая копия картины знаменитого швейцарца.

– Давайте знакомиться, – протянул руку посетитель. Лунь пожал холодную жесткую ладонь. – Я ваш новый руководитель. Можете называть меня Петером.

– Чай, кофе, пиво?

– Нет, спасибо. У меня мало времени. Спешу передать вам хорошую новость: Центр высоко ценит ваши материалы и присвоил вам звание «майора». От души поздравляю вас.

– Служу трудовому народу! – шепотом произнес Лунь, и оба рассмеялись.

– Ну, большую звезду надо обмыть! – хозяин дома достал из тумбы стола початую бутылку французского коньяка.

Петер внимательно следил за его приготовлениями.

– Вас повысили не только в звании, но и в должности. Так что собирайтесь в Москву, вас ждет новая работа.

Лунь попытался поймать взгляд собеседника. Но Петер отвел его в сторону, изучая копию «Острова мертвых».

– И как скоро надо выезжать? – спросил Лунь, едва ворочая одеревеневшим языком.

– Вот ответ настоящего офицера! – похлопал его по плечу шеф. – Да хоть завтра! Я буду лично прикрывать ваш отъезд до самой границы.

– Спасибо. Но мне надо немного времени, чтобы завершить дела. Законсервировать свою агентуру. Подготовить здешнее окружение…

– Сколько вам нужно?

– Дней пять как минимум.

– Постарайтесь уложиться в три дня. В Центре не любят ждать, сами понимаете… Ну, давайте за вашу звезду! Пусть она будет для вас и счастливой, и путеводной!

Оба пропустили по глотку божественного напитка. «Когда я теперь еще попробую такую вещь? – с привычной грустью подумал Лунь. – На Лубянке вряд ли поднесут…»

– Вы, кажется, не рады своим переменам? – испытывающе вперил в него взгляд Петер.

– Всегда тревожно начинать все заново. Я здесь врос в обстановку. Стал настоящим кёнигбюргером. И вдруг такой поворот. А вдруг не справлюсь?

– Справитесь. Мы в вас верим!

– Кстати, а как там Орлан на новом месте?

– С ним все в порядке.

– Он ничего мне не передавал? На словах?

– Нет. Мы с ним почти не виделись…

Глаза Петера снова скользнули по «Острову мертвых»:

– Мрачноватая вещица! Говорят, подлинник висит в кабинете фюрера?

– Смотря что считать подлинником. Бёклин сделал семь авторских повторений.

– О, я смотрю вы стали настоящим искусствоведом.

– В штатском, – уточнил Лунь, и оба снова широко улыбнулись. Новоиспеченный майор долил рюмки: «А может быть, не так все страшно? Может быть, и в самом деле уйду на повышение? Не зря же звание присвоили?»

– Кстати, в кабинете у Владимира Ильича Ленина эта картина появилась намного раньше! – заметил Лунь, рассматривая «Остров мертвых», как будто видел его впервые.

– Вот как?! Не знал! – удивился гость.

– Считают, что в этой картине Бёклин выразил предчувствие мировой войны. Хотя написал он ее лет за двадцать до начала всеобщей бойни. – Лунь сделал многозначительную паузу и тут же попытался застать врасплох своего собеседника: – А Клара остается здесь?

– Да.

– Тогда надо будет объяснить соседям мое исчезновение. Мы поссорились? Разошлись? Развелись?

Петер несколько замешкался:

– Да, что-нибудь в этом роде… Но это уже не ваши заботы. Ваша забота – побыстрее собраться и появиться на вокзале в тот день и час, когда я скажу. Мы едем поездом. На вас заготовлены новые документы. Вы пересекаете границу как коммерсант из Киля Отто Крайзер. Документы в полном порядке. Не волнуйтесь. Кстати, пригласите Клару, мне надо тоже с ней поговорить.

Но Клара оказалась легкой на помине: в амбюшуре переговорной трубы раздался ее голос:

– Уго, тебя к телефону! Молодая дама!

Петер подмигнул – бери быстрее трубку! Лунь поднялся в торговый зал. Он был готов услышать кого угодно, но только не Вейгу. Но это была она!

– Как вы добрались тогда до Кёнигсберга?

– Спасибо. К сожалению, без приключений.

– Ну, тогда я привезу вам их из Клайпеды. Завтра приезжаю по делам в Каралявичюс. Вы обещали показать город.

Все немецкие города она называла по-литовски. Смелая женщина!

– Да, обещал… – замешкался Лунь. – Но дело в том, что и я уезжаю. И, к сожалению, надолго. Сборы в дорогу…

– Жаль. Искренне жаль…

В ее голосе прозвучало непритворное сожаление.

– А впрочем, я найду время, чтобы показать вам Кёниг, столицу марципанов! Где и во сколько вас завтра найти?

– Я приезжаю утренним автобусом. Думаю, где-то около одиннадцати у железнодорожного вокзала.

– Да, да – Зюйдбанхоф! Я вас там встречу!

Перед поездкой на Зюйдбанхоф Лунь открыл сейф и достал оттуда всю месячную выручку магазина. Она была невелика, но на хороший ресторан, цветы и подарки вполне хватало.

Лучший цветочный магазин находился на Берлинерштрассе. Он долго выбирал цветы: остановился на аустомах и герберах.

В портфеле у него лежала старинная венецианская плакетка с изображением наложенных друг на друга масок Баута (это он, Лунь, лицедей) и Венецианской Дамы (это Вейга) – так надо было понимать эту символику.

Лунь припарковал свой «рено» на вокзальной площади так, чтобы был виден двор автобусной станции. Накрапывал дождик. Но день обещал быть погожим. Лунь не смог припомнить, когда ноябрь был таким солнечным и теплым, как этот – ноябрь 1939 года. Он включил радиоприемник – новомодную новинку века. Собственно, из-за этого приемничка он и купил весьма неновый «рено». С началом войны власти объявили о сдаче всех домашних радиоаппаратов. Но об автомобильных приемниках в распоряжении ничего не было сказано. Так что у Луня была пока возможность прослушивать эфир, хотя бы в самой ближней зоне. Правда, на взморье, где-нибудь в районе Раушена, можно было поймать и английское вещание. Вероятно, в ближайшее время объявят о мобилизации личного автотранспорта. Но это уже никак не могло волновать Луня…

Голос диктора сообщал:

«Вчера состоялась официальная церемония ввода в Литву советских войск, которая носила чисто символический характер, поскольку советские войска уже находятся в Вильно, ставшим Вильнюсом с 20 сентября нынешнего года…

Герой рейха капитан-лейтенант Гюнтер Прин, потопивший английский линкор «Ройял Оук», прибыл в Берлин для…».

Лунь не дослушал про героя рейха – прибыл мемельский автобус. И первой из него вышла Вейга. Перетянутая широким поясом в талии она походила издали на букву «Х». На голове у нее была темно-синяя шляпка в виде бабочки со сложенными крыльями. «Как же трудно быть женщиной! – подумал Лунь. – К каким ухищрениям надо прибегать, чтобы привлечь внимание нашего брата!» Впрочем, Вейга могла задержать на себе мужской взгляд даже в сером халате.

– Ваш наряд, как всегда, выше всяких восхищений! – улыбнулся ей Лунь.

– Спасибо! Главное, что это не купленное, а самой придуманное и самой сделанное.

– Слов нет!

– Ну, я же вам рассказывала – у нас швейная фирма. Я не только веду бухгалтерию, но и сама еще что-то рисую, творю… Куда мы поедем?

– Начнем аd ovo, как говорили римляне, от яйца.

– А что, Кёнигсберг построили римляне?

– Нет, основал город чешский король. Отсюда и название – Королевская гора, Кёнигсберг.

– По-польски Крулевец. По-литовски – Каралявичюс, – продолжила экскурс Вейга. – Так что же будет яйцом?

– Ну, разумеется, Домский собор.

Конечно же, знакомиться со столицей Пруссии надо было от подножия этого величественного храма. Они поспели к началу мессы. Молились за победу германского оружия над врагами. Вейга хотела уйти, но тут заиграл орган.

Первый мощный аккорд сотряс своды зала и заставил умолкнуть вся и все. Это был властный призыв к отрешению от всего земного и бренного. Через короткое затишье на прихожан обрушился мощный поток ликующе-гневных, смиренно-восторженных пассажей. Право, такую музыку нужно было слушать стоя, благоговейно склонив голову.

Чистые нежные звуки вплетались в грозный и торжественный рык басов. Жалобные наигрыши пастушек исчезали под выкликами архангельских труб, созывающих на Страшный суд.

Орган неистовствовал, извергая все мыслимые и немыслимые гаммы звуков – от свирельных переливов до хриплого рева тубы мирум.

Сквозь клики боевых труб робко пробивались нежные пасторали. На жалобный хор покаянных голосов обрушивались раскаты праведного гнева… Лунь застыл у пилона. Это была прелюдия к его возвращению в Москву. Ему показалось, что его сейчас отпевают заживо, ибо там, где он скоро окажется, ничего подобного он не услышит… Там будет другая музыка. Если будет…

Они вышли из собора потрясенные, молчаливые. Ноги сами собой привели их к могиле Канта, пристроенной к западной стене храма.

По разводному мостику они перешли с острова Кнайпхоф в Фишдорф, Рыбную деревню, над которой возвышалась старая мельница, превращенная в кафе. Именно на этой мельнице Вейга с удовольствием выпила кофе после долгой дороги. И конечно же, с марципанами. Лунь вручил ей бронзовую плакетку с венецианскими масками. Она с интересом разглядывала подарок.

– Что означают эти маски?

– Это вы и я.

– Разве я в маске?

– Конечно. Все люди в масках. И только в редких случаях они вешают их на гвоздик. Иногда – на спинку кровати.

– Вся наша жизнь – карнавал?

– Конечно. Иногда озорной и веселый. Чаще – грустный и даже трагичный.

– Так, значит, вы меня видите в маске Венецианской дамы?

– Нет, в маске Мемельской дамы.

– А вы сейчас в какой маске?

– Наверное, в маске Баута, если следовать этой вещице…

Лунь любил Кёнигсберг – один из самых красивых, богатых и умных центров Европы. Ему он нравился даже больше, чем общепризнанная красавица Вена или гонорливая Варшава.

Он не столько показывал город, сколько прощался с ним, впитавшем в себя дух моря и тайны алхимиков, идеи Канта и великолепные органные мессы. Да, конечно, был тут замешан и кичливый барабанный бой прусского воинства и «орднунг» гитлеровских чиновников. Но истинный первозданный Кёнигсберг был выше всего наносного, новодельного…

Лунь прощался с Кёнигом, как по-домашнему называли его старожилы, и Вейга – одним своим присутствием – помогла сделать это прощание элегическим, красивым, незабываемым.

Последнее, с чем Лунь распрощался с большим сожалением, был его испытанный верный «рено», оснащенный радиоприемником. Но такова была воля Москвы, переданная ему резидентом. И такова была доля разведчика: ни к чему и ни к кому не прикипать сердцем в чужой стране.

И вот этот день настал… Утром Лунь обошел весь дом. Он привык к нему настолько, что даже возникла иллюзия, будто это его родной дом, и теперь надо было прощаться с ним навсегда. Собственно, хроническое прощание с людьми, вещами, жизнью – это одна из издержек профессии разведчика…

В нижнем кабинете он открыл свой сейф, переложил из него в карманы пиджака – запасной паспорт, пачку крупных кредиток и золотой медальончик, в который он уже успел вставить портрет Вейги.

Прощание с Кларой вышло сухим и деловым. Возможно, она тоже догадалась, для чего вызывают в Москву ее напарника. Возможно, по-женски почувствовала, что в жизни Луня появилась некая роковая дама…

– Надеюсь, ты скоро вернешься, – не то спросила, не то утвердила она.

– Мне бы тоже не хотелось никаких особых перемен, – Лунь поцеловал ее в любимое место – в шею под узел волос. Все-таки и к ней он за столько лет успел привыкнуть.

На вокзал он отправился на трамвае. Петер встретил его за стойкой в пивном буфете. Он был одет в серый дорожный костюм, рядом на стойке лежал красивый кожаный портфель.

– Значит, так! – предупредил он. – Мы едем в одном вагоне, но в разных купе. В случае чего – ты не знаешь меня, я не знаю тебя. До пересечения границы мы не общаемся!

Этот инструктаж привел Луня в унылое недоумение: в чем же тогда будет заключаться его прикрытие?

– Садись первым. Я за тобой, – из голоса Петера исчезли прежние нотки предупредительности, дружелюбности. Теперь он отдавал команды. И попробуй ослушаться. Он не прикрывал, он конвоировал своего подопечного. В вагоне поезда это ощущение окрепло и превратилось в убеждение. Да, его майора Северьянова, решили вычистить из военной разведки. За что? Да мало ли за что? За не рабоче-крестьянское происхождение. За то, что был офицером императорской армии. Уже этого вполне достаточно, чтобы вызвать недоверие. Но ведь он никогда не скрывал, указывал во всех анкетах, что родители его из служащих, что в Первую мировую воевал в чине подпоручика. И столько лет ему доверяли ответственные задания, и он ни одного не провалил, и награждали орденами и досрочными званиями. Почему тогда эти биографические обстоятельства никого не смущали, а теперь смутили? Да и в них ли дело? Если убрали Орлана, если его – не дай бог – назвали врагом народа, значит, уберут и все его окружение. Вот и все. И к бабке не ходи! Значит, и его, Луня, тоже уберут! Как пособника врага народа, который состоял с ним не просто в служебных отношениях, но и в давних дружеских. Такое не простят!