Быть иль… Казаться

С утра Иван был вызван на штаб для согласования плана. Разговор с Мазаем, замещающим отбывшего командира, свёлся к формальностям и уточнению деталей предстоящей операции по карте. Иван хорошо знал эту местность лично, но понимал желание командира убедиться в целесообразности замысла и подготовленности к его реализации. Тут он с удивлением увидел неприметного за спинкой кресла заместителя командира Сову, командира взвода разведчиков, которому было поручено лично провести разведку района боевых действий.

– Сова, ты что здесь делаешь?

– Вызвали, – не глядя ему в глаза, нехотя обронил тот в пространство и, очевидно, рассчитывая привлечь внимание Мазая, тыкая пальцем в карту много выше квадрата цели, зашепелявил: – Тут они гниды тоже могут быть, я всё тут знаю, они тут ещё неделю назад тусовали…

– Что значит «могут быть», Сова?! – перебил его Иван, чувствуя, как в нём растёт раздражение от наглости этого высохшего, растерявшего где-то большинство своих зубов человечка. – Ты проводил разведку?!

Сова всё так же, не глядя в сторону своего командира, что-то тараторил Мазаю, но тот остановил его жестом:

– Ты вопрос слышал?

– Да был, конечно, только вернулся ж оттуда, – снова нехотя, будто отвечая на неуместный в данное время вопрос, обронил Сова и снова тыкнул пальцем в карту, собираясь продолжить свою пустую и невнятную речь.

– Ну, смотри у меня, – погрозив Сове кулаком, Иван вышел.

Ему было немного тревожно, но, списав это на мандраж перед боевыми, он успокоился и занялся приготовлениями.

Через полчаса выдвинулись. Первым, в белом «кадике» ехал Думка, за ним – Иван, следом – ещё один камуфлированный «кадик» и микроавтобус. Всего – около двадцати бойцов, два РПГ-7, два ПКМ, расчёт АГС.

Иван смотрел в окно, разговаривать не хотелось. За рулём был Витя Славянский, он тоже молчал. Миновали недружелюбное село (местный магнат, по имевшимся сведениям, снабжал противника топливом и информацией, но трогать его почему-то запрещали). Проехали мимо посадок – Иван забеспокоился:

– Куда мы едем?

– За Думкой, – Витя спокойно смотрел вперёд, занятый своими мыслями.

Иван схватил рацию:

– Думка, ответь Ивану!

Через несколько секунд в рации откликнулся глуховатый голос:

– На связи.

– Куда ты нас ведёшь, давай тормози уже!

– Щас, возле следующей посадки, командир.

Почему-то он нервничал: в этой местности противника быть не должно, но изменения происходят часто и всегда неожиданно. Сова сказал, что утром проверяли…

«Кадик» Думки остановился перед полем, засеянным подсолнечником, у окончания тянувшейся слева вдоль просёлочной дороги редкой посадки – и Думка вылетел из машины с криком:

– Укропы!

Иван ещё не успел никак отреагировать, но пуля пробила лобовое стекло точно между ним и Витей – оба оказались снаружи раньше, чем успели это осознать:

– К бою!

Думка уже вёл огонь по замеченному с фронта врагу: он залёг и бил короткими очередями из пулемёта. По морю подсолнечников плыла тряпка вражеского флага – бэтэр!

Противник, казалось, стрелял со всех сторон. Неприятно посвистывало, взрезая воздух, рядом. Боковым зрением Иван видел, как выскакивают из машин бойцы:

– Не высовываемся! Используем укрытия!

Витя рядом охнул и присел. – «Ранило», – мелькнуло в голове. Он наклонился:

– Ты как?

Витя, бледный, показал левую руку: большой палец болтался на лоскутах кожи. Иван махнул ему рукой: «Назад!»

Вокруг шёл бой. Чуть впереди, за «кадиком», бил пулемёт Думки. Иван заметил вспышки огня справа: вдалеке, метрах в пятистах, из кустов и редкой зелёнки по ним работали несколько автоматчиков, возможно – пулемёт.

Мимо протащили по земле раненого командира АГСников Финна: нижняя часть туловища и ноги окровавлены, тяжёлое дыхание, в сознании. Иван жестом указал на него застывшему у кромки посадки бойцу: «Коли антишок! Есть?» – Тот кивнул и подбежал к раненому, руки трусятся.

Впереди грохотнуло: Плешнер выстрелил из «семёрки», взяв прицел чуть ниже движущегося флага. Над полем поднялся чёрный дым.

– Отходим! Без паники! Аккуратно!

Повизгиванье вокруг не прекращалось – Иван понимал, что по нему ведут огонь, но страшно почему-то не было. Вёл ответный огонь – вперёд, вправо, по мелькавшим огонькам. 2

Мимо протащили по траве обмякшего Думку: белое лицо, глаза закатаны, с ноги слетел ботинок.

«Нет больше Думки», – проскочила мысль. Он не знал, как понял вдруг, что его товарищ ранен смертельно, он просто ощутил это. Думать не было времени.

– Командир, мы в больницу!

Он махнул рукой. Задний «кадик» с Думкой, Финном и Витей, – Плешнер и Костыль в сопровождении, – с трудом вырулив между зажавших его машин, развернулся и помчался в сторону города.

То ближе, то дальше подымались небольшие фонтанчики – приземлялись гранаты из подствольников или АГСа. В ста метрах бахнул разрыв крупнее – начали пристрелку миномётом.

– Отходим! Что разлеглись?!

Оставшиеся бойцы лежали вдоль посадки, прижавшись к земле – идти явно, никто никуда не собирался.

Иван заметил между деревьев приближавшиеся к ним фигуры – вскинул автомат, но вовремя понял, что это свои.

– Что там искали?

– Да там тоже укропы огонь ведут, командир!

«Вот так попали! С трёх сторон огонь ведут и, кажется, приближаются», – Иван понимал, что время работает против них, и отступать надо срочно.

Бойцы продолжали вяло отстреливаться, гранаты для подствольников закончились ещё в первые минуты – хорошо накидали по полю подсолнечников. Несколько человек были легко ранены: в основном царапины, да у снайпера застрял в лобовой кости осколок.

Иван, пытаясь поднять прижавшихся к земле людей, сорвал голос и теперь хрипел:

– У кого ключи от «газели»?

Казалось, никто не слышал вопроса.

– Я повторяю вопрос: кто за рулём буса был?! Кто водитель?! Оглохли или так обосрались, что говорить не можете?!

Он заметил, как пару человек посмотрели на оробевшего толстяка.

– Ты водитель?!

Толстяк огляделся, словно рассчитывая, что найдётся добрая душа, которая выручит его, вдруг захотев оказаться за рулём, и нерешительно, еле заметно кивнул.

– Быстро за баранку! – И заметив, что насилу обретённый водитель медлит подниматься, Иван зашипел:

– Бегом в машину! Пристрелю скотину!

Толстяк быстро пополз к «газели», немного приподнялся у двери и ужом вполз на своё место.

– Не заводится! – плаксиво сморщившись, выкрикнул он в окно, с надеждой глядя на Ивана.

– Вылазь толкай, значит! – Иван расстегнул кобуру ПМа, хотя в руке у него оставался автомат. «Газель», словно сопереживая побледневшему толстяку, завелась.

Бойцы под прикрытием микроавтобуса поднялись, оттянулись назад, потом быстро загрузились и уже без приключений добрались до базы.

В больнице Иван узнал, что Думка скончался, не приходя в сознание. Стоя возле тела друга, он смотрел на то, что ещё недавно было жизнерадостным, уверенным в себе человеком, сохранявшим в свои «уже за тридцать» что-то ребяческое и озорное. Это была далеко не первая смерть близкого ему человека, и всегда это вызывало у него растерянность и что-то похожее на недоумение: превращение умных, сильных, здоровых и бодрых людей в бездушные тела, уже ничем не напоминавшие знакомых ему личностей, казалось обманом, подменой. «Это тело – лишь временная храмина», – вспомнил он и, перекрестившись, шагнул в коридор.

Встретившийся ему Костыль сообщил, что ранение в затылок Владик получил в тот момент, когда чуть приподнялся и обернулся, чтобы крикнуть: «Патроны!» Иван глянул на Кума, второго номера Думки – тот смотрел в сторону.

Оказалось, что пропали пистолет, патроны и гранаты из разгрузки погибшего. Иван отдал распоряжение заняться поисками и вышел на свежий воздух: казалось, что больницу наполняет дух смерти.

Витя был уже в палате, палец его удалили – через пару недель он вернулся в строй. Обстоятельства этого ранения Иван узнал позже от Егора, когда тот с улыбкой поинтересовался: «Где твой чудо-воин, что руками гранаты от подствольника сбивает?»

Состояние Финна было стабильно тяжелым: пуля повредила кишечник; застрял он в больнице надолго.

На следующий день стало известно, что в том бою они уничтожили два БТРа и около взвода наёмников из ближнего зарубежья. «То-то необычным звук выстрелов казался», – вспомнил Иван.

Сова и трое бойцов его взвода скрылись. Был получен приказ: в плен эту группу не брать.

Через день состоялись отпевание и похороны Думки.

Ровно через неделю рано утром прямо с территории расположения реактивная система залпового огня БМ-21 «Град» выпустила пакет ракет по блокпосту противника. Огневому налёту предшествовала длительная подготовка: установка буссоли, привязка к местности и другие малопонятные Ивану процедуры – он молча наблюдал за совершающимися действиями, а когда доложили о готовности, только скомандовал: «Огонь!»

Через несколько часов его вызвал командир. По дороге на штаб он пытался представить себе результаты обстрела, – голос у Егора был вроде довольный, – но сам же и гнал от себя эти мысли: «Через пятнадцать минут всё узнаю».

Командир и впрямь был доволен. Когда Иван зашёл в кабинет, он поднял на него глаза и, не успев даже пожать Ивану руку, с улыбкой сказал:

– Слушай, Иван, твои партизаны как не умели стрелять, так и не научились.

Лицо Ивана вытянулось, но он тут же сообразил, что «партизаны» – не самое худшее слово, по крайней мере, не «придурки» или ещё что похлеще.

Улыбка командира стала шире, видимо, он наслаждался эффектом от своих слов и, нарочно сделав небольшую паузу, добавил:

– По блокпосту не попали, но колонну противника расхерачили нафиг!

«Вот это поворот, – только и подумал Иван. – Выходит, не раз в жизни такие «случайности» бывают».

А на следующий день силами ополчения был уничтожен крупный блокпост к северо-западу от города – враг потерял множество военной техники и живой силы. Разведку этого укрепления проводили бойцы из подразделения Дикаря.

Эти удачи, несомненно, поднимали боевой дух бойцов и вообще были важны для республик, но Иван понимал, что противник обязательно отреагирует, и тот не заставил себя долго ждать.

На рассвете его разбудил дежурный: «Укреп обстреляли!»

Иван накинул разгрузку, схватил автомат и, на ходу отдавая распоряжения по рации, выскочил на улицу.

Через пятнадцать минут, когда они уже подъезжали, водитель обратил его внимание на большое чёрное пятно выжженной травы за несколько сот метров от высоты.

«Так вот куда они шарахнули!» – у него от сердца отлегло.

На месте его встретил Васильич, пожилой, но ещё крепкий мужик, автор проекта и руководитель строительства этого укрепления. Поздоровались.

– Как вы тут? Не сильно испугались? – с улыбкой поинтересовался Иван.

– Да как, нормально. Хлопцы все в окопах и блиндажах находились, никто не пострадал, – Васильич немного подумал и присовокупил: – Может, кто и струхнул маленько, не без того – громко ложилось, да.

– Митя по малой нужде пошёл, – ввернул сидевший рядом на пригорке невысокий светлоглазый блондин, – а тут такое дело… ну заодно и большую справил… правда, штаны снять забыл.

В окопе засмеялись. Кто-то, наверно пресловутый Митя, попытался ответно съюморить в адрес светлоглазого, но Иван, подняв руку, остановил веселье.

– Пошутили и хватит. Настроение, вижу, противник не испортил.

Иван испытующе посмотрел на бойцов – затравленных и подавленных взглядов он не встретил – и обернулся к старшему:

– Васильич, сколько бойцов отсутствуют здесь в данный момент?

Не дождавшись точного ответа, прикинув, что его слышат не менее половины личного состава, Иван продолжил:

– Противник может повторить обстрел – в любое время. Быть готовыми! Не отлучаться далеко от укрепления, по возможности находиться в окопе или блиндаже. Наблюдение вести постоянно. При угрозе обстрела немедленно следовать в укрытие! После обстрела быть готовыми к отражению атаки врага. Не расслабляться!

Снова посмотрел на Васильича:

– Сколько вам до конца смены? 3

Тот подкрутил седой ус:

– Да пять дней ещё.

– Ясно. Вопросы есть?..

Вопросы, а заодно сразу и ответы, появились на следующий день.

Рано утром Васильич сообщил, что пятеро, нёсших дежурство в ночную смену, дезертировали, оставив высоту без охраны. Судя по всему, план у них созрел раньше: двое из них попросили старшего перевести их из дневной смены, предварительно уговорив поменяться двух бойцов, которые должны были заступать в ночь. Хорошо, что оружие с собой не прихватили: очевидно, боялись, что искать будут настойчивей.

Иван доставил на позицию пятерых бойцов на замену и встретил сокрушавшегося Васильича:

– Ты понимаешь, Вань, это моя вина: я ж знал, что у них тёрки какие-то, всё шушукались, по сторонам оглядывались…

– Да ладно уже, – Иван махнул рукой, – моя тоже, не меньше твоей. Недооценил последствий этого прилёта. Кого-то пальба заводит, злость вызывает, а кто-то в ступор впадает, паникует. Они, видать, спали, когда я приезжал?

Васильич опустил глаза, припоминая.

– Пару человек было – Митя Мелкий и Ёжик.

– Постой, – в памяти Ивана что-то мелькнуло, – это какой Мелкий? Что ребёнок родился недавно?

– Ну да, – вопросительно взглянул на него Васильич, – сопляк, чернявый такой. Он сам ещё дитё.

– Дааа, – протянул Иван, – дела. Я ему дня три назад привозил со штаба гуманитарку, лично командир вручил пресс налички, Катя собрала пару больших коробок всякого добра, для ребёнка и матери. Что ж это такое, старина?

Он ответил не сразу, задумчиво покрутил ус, глядя вдаль, потом перевёл взгляд на Ивана:

– А что, ты думал, он после этой гуманитарки в самого преданного идее бойца превратится? Такое редко случается, что человек из благодарности хочет добром отплатить. Чаще наоборот – только и жди гадости или подлости. Оно обрадовалось, что денежки появились, ищи теперь его. Да ну их! Найдут своё, коли ищут…

Васильич отвернулся и сплюнул. Иван посмотрел на него, на бойцов, сидевших вокруг костра под высотой, поднял глаза к небу – резко выдохнул и зашагал к ожидавшей его машине.

«Да, наверное, прав старикан, – рассуждал он, глядя на мелькавшие за окном деревья, – если добром на добро человек отплатить не может, отвечает злом».

Обстрел высоты не был единичной акцией: в эти дни начались массированные артобстрелы города и попытки прорыва обороны на нескольких её участках.

Иван проводил вечернюю поверку подразделения: проверял по спискам наличие бойцов в строю, слушал доклады командиров взводов и служб, уточнял боевые задачи, когда в его кармане зазвонил телефон. Увидел номер Ролика – решил ответить.

– Бугор!

– Я!

– Продолжай проведение вечерней поверки!

– Есть!

Немного отойдя в сторону, поднял трубку:

– Говори!

Обычно весёлый голос любившего шутить и дурачиться Максимки сейчас был серьёзным:

– Вань, у нас беда.

В животе у него возник комок напряжённости, начавшей медленно расползаться вверх.

– Не тяни, что случилось?

Ролик вздохнул, готовясь преодолеть сложное препятствие:

– Был бой на «Западной» – пацаны погибли: Коля, Саня. Есть раненые, неопасно.

– Царствие небесное, – Иван перекрестился. Он знал одного из погибших – хороший, боевой парень, было жаль. Ему даже показалось, что возникшее после слова «беда» напряжение внутри ослабло: чёрная весть пришла не о ком-то из числа самых близких, как он готовился услышать, но тут Ролик добавил:

– Ванёк, Вал погиб.

Это был неожиданный удар, хотя, надо отдать должное Ролику, он старался его подготовить.

– Валера?!… Как?!

Ролик рассказывал что-то о попытке прорыва танками и пехотой – атаку отбили, а пацаны… пацаны их остановили. Добавил что-то ещё, что обычно говорится: крепись, братан, нам всем тяжело, приезжай…

С уходом близких кажется, что куда-то с ними уходит и часть тебя самого: был в твоём сердце человек, занимал какое-то место, а потом ушёл – память, конечно, осталась, но пустота свидетельствует, что части не хватает, и пока душа не сожмётся, не усохнет, эта пустота будет беспокоить. А может и не усохнет, а привыкнет человек к этой нехватке, как привыкает к инвалидности.

Прошло ещё несколько дней.

Иван приехал в город на штаб, получил указания от командира, зашёл к знакомому, что-то подписал – выехал обратно.

Уже почти на полпути к месту дислокации вдали послышался гул – «Грады»!

– Останови!

Он на миг то ли представил, то ли каким-то шестым чувством увидел, как в сторону города летят, разрезая воздух, ракеты – и сразу же где-то в центре прогремели разрывы.

– Поехали!

Но Плешнер уже развернул машину и мчался по полупустым улицам. Кто-то передал по рации, куда были прилёты, и сообщил, что были жертвы. Скоро они были на месте…

Стреляли, видимо, по штабу, но реактивные снаряды перелетели метров на двести.

Несмотря на военное время, днём здесь бывало немало народа – всё-таки центр, рядом парк.

Иван увидел разрушенную остановку, вынесенную стену на верхнем ярусе пятиэтажки, на асфальте валялись какие-то обломки, вещи, осколки. Тел уже не было, но можно было понять, где они находились по кровавым пятнам и маленьким разбросанным кусочкам…

Подошёл Плешнер:

– Тут ребёночка с матерью убило, совсем маленького…

Боковым зрением Иван видел, что он избегает смотреть ему в глаза, да и сам он не мог смотреть ни на кого. Может быть, это был стыд – за то, что он принадлежит к тому же виду гомо сапиенс, что и стрелявшие сюда, по городу, не понимая, куда приземлятся используемые для стрельбы по площадным целям снаряды. Но всё-таки вероятнее, это было оттого, что соприкосновение с бедой, переживание чужого горя, к которому не может оставаться безучастным человек – очень личное переживание, восприятие закрывает двери всему иному.

В тот день было несколько обстрелов: погибло двадцать взрослых, четверо детей, раненых было в два раза больше.

В последующие дни украинская артиллерия продолжала стрелять по Горловке – счёт убитым перевалил за сотню.

Гнев и негодование переполняли сердца людей, на время горе сплотило их: взаимопомощь и взаимоподдержка помогали им выжить и не сойти с ума в этих тяжёлых обстоятельствах.

Люди не могли понять, что происходит: конечно, они знали, кто пришёл к власти на их бывшей родине, знали о цинизме и подлости врага, слыша по центральным каналам новости, где всё происходящее с ними и у них на глазах переворачивалось с ног на голову, но принять тот факт, что на глазах у всего мира, с молчаливого согласия их бывших сограждан, родственников и знакомых, происходит ужасное беззаконие, массовое убийство, детоубийство – принять это и не озлобиться, не загореться лютой ненавистью к кровавым чудовищам было просто невозможно. Этими действиями «правительство» переступало границы человеческого и ставило себя вне закона.

Несколько позже, глубокой осенью в сформировавшуюся из городского ополчения бригаду приехал «решать вопросы» человек с территории враждебного государства. Целью «переговорщика» было договориться за уплату не-символической суммы об освобождении задержанного защитниками республики агента. Поиски привели его в контрразведку – к Ролику. Приезжий не смущался тем, что его товарищ был изобличён в шпионаже и терроризме, он не скрывал, что и сам того же поля ягода. Его спокойствие объяснялось уверенностью в том, что с этой стороны воюют с мотивацией, аналогичной его собственной – за деньги.

Ролик поинтересовался у приезжего, с чего он взял, что таким образом тут можно что-то решать. Тот неподдельно удивился: разве нет? Выяснилось, что ранее ему уже приходилось выкупать своих сторонников в других городах республики.

Разговор приобретал форму допроса, он наконец понял это и разозлился. Когда Ролик спросил у него, зачем они город обстреливают – неужто не знают, что по жилому сектору «прилетает», тот ухмыльнулся:

– Как не знаем? Потому и стреляем, что знаем.

С его слов следовало, что обстрелы по гражданскому населению ведутся намеренно – с целью вынудить их покинуть город и перебраться в регионы предавшей их родины. Таким способом враг пытался лишить город человеческих ресурсов, чтобы он утратил имеющуюся инфраструктуру и стал нежизнеспособным.

– Ну подумаешь, – цинично рассуждал он, – сотня подохнет, сто тысяч уедет.

Итогом этого разговора была пуля в голове негодяя.

В жаркие дни второй половины лета многие бойцы и активно помогавшее им гражданское население занимались поисками корректировщиков. Иногда успешно.

К сожалению, находились такие, с виду одушевлённые существа, готовые, продаваясь за иудины сребреники, помогать врагу убивать без разбору и старых, и младых. И дело здесь было не в идеологии – какая же идея может подвигнуть к уничтожению безвинных? – а в безыдейности, беспринципности и душевной омертвелости. Среди них были подростки и женщины, матери малых детей, мужчины, молодые и постарше; словом, возраст и статус не были определяющими для совершённого ими выбора.

Наличие в обществе подобных вирусов свидетельствовало о его тяжёлой болезни, и даже такое радикальное средство как война, по-видимому, не могло исцелить его. Подлецы, иуды и просто равнодушные к судьбе своего народа были во все эпохи, но этот конфликт обнаружил критическую концентрацию чужеродных элементов в теле народа, и ответ на вопрос, выживет ли он, остаётся открытым.

Когда начались ожесточённые обстрелы, почти все жители, кто не успел или не смог уехать, перебрались в бомбоубежища и подвалы – город опустел.

Странное это было зрелище: пустые улицы, без людей и автомобилей, закрытые магазины. Навстречу попадались лишь машины и техника ополченцев, но их было не настолько много, чтобы создать хотя бы какое-то подобие оживления. Такую картину можно было увидеть только в фантастических фильмах – городская пустыня, постапокалипсис.

В то время гуманитарка большей частью доходила к нуждающимся: по укрытиям развозили хлеб, воду, лекарства, вещи.

В конце месяца главнокомандующий, видимо расценив оборону города делом бесперспективным, распорядился отступать – для организации защиты объединёнными силами столицы республики.

Местные ополченцы проигнорировали этот приказ, многие открыто обвиняли Стрелку в предательстве: один город сдал, теперь и этот «слить» собирается.

Город отстояли. Стрелка благоразумно признал свою ошибку.

Прошло больше двух недель после гибели Думки, но вспоминать о нём приходилось часто. Его отсутствие ощущалось не только как утрата друга, но и потеря грамотного и ответственного руководителя: он лично поддерживал связь со многими жителями района, которые сообщали обо всех перемещениях противника, контактировал с колхозниками, предупреждавшими о работе сельхозтехники в указанных квадратах, общался с руководителями предприятий, желавших снабжать отряд продуктами – заменить Думку было некем.

Утром кто-то сообщил о появлении вражеского БТРа в населённом пункте километрах в десяти от расположения. Выскочили двумя машинами: бойцы захватили «мухи» и «семёрку», ПКМ с бронебойно-зажигательными, но прокатились впустую – того и след уже простыл.

Едва вернулись, Ивану позвонил командир и приказал срочно прибыть на штаб.

…Через полчаса он уже возвращался, обдумывая по дороге полученное задание: цель разъяснена не была, о поддержке не сообщалось, время на выполнение неизвестно…

По прибытии Иван сразу же вызвал командиров взводов и отделений, чтобы поставить задачу – готовиться к выдвижению по команде. К участию в операции он решил привлечь, помимо взвода разведчиков, отделения миномётчиков и мобильной установки ЗУ, отделение снайперов и расчёт АГС.

О пункте назначения командирам он не сообщил, но поставил отдельную задачу молодому расторопному бойцу Сепару: разведчик должен был в гражданской одежде вернуться в своё родное село, выяснить там обстановку и немедленно, как только установит наличие или отсутствие противника, доложить о результатах по рации.

Сепар внимательно его выслушал, подтвердил, что всё понял, взял рацию и вышел. Через пять минут Иван услышал, как за окном затарахтел двигатель его мопеда.

Несмотря на приказ приступить к выполнению немедленно, Иван не торопился: согласно полученному распоряжению им следовало занять то самое недружелюбно настроенное село, где местный воротила сообщал противнику обо всех становившихся ему известными действиях ополчения. И хотя наблюдатели о перемещениях противника не сообщали, но разве могли они контролировать всё пространство, площадью до полутысячи квадратных километров, покрытое лесами и посадками, изрезанное ложбинами и балками, скрываемое холмами и возвышенностями? Сил и времени для проведения масштабной разведки местности не было, но и смысла эти мероприятия не имели бы, поскольку места дислокации неприятеля находились на незначительном удалении от пункта назначения (менее десяти километров), что делало возможным появление противника в непосредственной близости в кратчайшие сроки. Единственное, что оставалось – разведать обстановку непосредственно в селе и надеяться, что кто-то из местных в округе успеет предупредить о появлении врага.