Русский флибустьер

© Жариков В. А., 2024

© Селеверстов Д. С. – илл., 2024

© Издательство РуДа, 2024

Глава 1. Высокий гость

После тёплого и солнечного бабьего лета в Елецком уезде похолодало, зарядили дожди, задули злые ветры – недели три хозяйничало ненастье. Зато перед Покровом установилось вёдро. И сам Покров день выдался погожим и ясным. Накануне ночью слабый заморозок посеребрил всходы озимых на нивах и стерню на лугах, однако утреннее солнышко растопило иней – и на полях, и на голых ветвях деревьев, и на пожухлой травке в оврагах, словно россыпи алмазной крошки, засверкали капельки росы.

В церкви пахло восковыми свечами, елеем и ладаном, было душно и многолюдно. Поп, совершая литургию, читал монотонным голосом:

– Наста днесь пресветлый праздник, Пречистая Дево, честнаго Твоего Покрова, паче солнца освещаеши люди, верою от чиста сердца Тебе истинную Матерь Божию исповедающия, и Сыну Твоему вопиющия: Христе Боже, молитвами Приснодевы, чисто и без истления рождшия Тя, не предаждь врагом, ратующим Твое достояние, но яко милостив спаси в мире души наша…

Прихожане отвешивали поклоны и осеняли себя крестными знамениями. Петруша Авдеев, сын Антипа Прохоровича Авдеева, здешнего воеводы, тоже кланялся вместе со всеми и крестился, однако взор его был прикован к девице Анастасии, дочери купца Афанасия Струнина. Анастасия на пятнадцатом году от роду уже расцвела и была чудо как хороша. Из-под красного платка на её спину, прикрытую душегрейкою, падала тяжёлая тёмно-русая коса. Лицо бело и чисто, брови черны, глаза зелены, на щеках от духоты проступил румянец, а полные алые губы повторяли вслед за попом: «Величаем Тя, Пресвятая Дево, и чтим Покров твой честный, Тя бо виде Святый Андрей на воздусе, за ны Христу молящуюся».

Когда литургия закончилась и прихожане двинулись вереницей прикладываться к кресту, Петруша пристроился позади Анастасии, чтобы вслед на ней поцеловать крест и как бы через этот крест получить её поцелуй. А перед выходом из храма он склонился к девичьей головке и прошептал:

– Приходи за острог к нашей старой сосне у берега.

Девушка чуть заметно кивнула.

Высокая вековая сосна одиноко росла за рощей недалеко от обрыва. Внизу изгибалась речка Большая Сосна, на другом её берегу простирался луг, а за лугом – лес, подёрнутый сизой дымкой. Река блестела на солнце, по лугу стелился лёгкий туман. Ивы и ольхи в роще стояли ещё с редкой пожухлой зеленоватой листвой, а с дубов и берёз, почти со всех, лист уже облетел, что предвещало мягкую тёплую зиму без лютых морозов.

Петруша с Анастасией медленно брели вдоль яра и неспешно беседовали, можно сказать, ни о чём. Вспоминали ушедшее 7205-е лето[1]. Казалось, совсем недавно стояли жаркие денёчки, лес одаривал грибами-ягодами, а вон уже и золотая осень, почитай, миновала. Теперь одна радость – ждать, когда снег ляжет, начнутся зимние забавы, катания, а там и Рождество придёт с колядками да святки с гаданиями, кулачные битвы будут устраиваться на льду замёрзшей Сосны. В кулачках Петруша слыл одним из лучших бойцов.

Однако беседа их была прервана. Со стороны острога бежал дворовый мальчик-казачок Егорка.

– Боярин! Боярин! – кричал он, размахивая руками.

Подбежал, запыхавшийся, никак не мог отдышаться.

– Что такое, – встряхнул его за плечо Петруша. – В чём дело?

– Батюшка твой просил тебя разыскать срочно! Чтоб, говорит, домой шёл незамедлительно!

– Да в чём дело-то? – повторил вопрос Петруша. – Что стряслось?

– А я почём знаю? Мне велено, я передал.

И побежал обратно.

Дома творилась кутерьма и суматоха. По двору бегали мальчишки, помогавшие при кухне, ловили кур, два мужика на костре опаливали заколотого поросёнка, пахло палёной щетиной. В тереме сенные девки носились с подушками да перинами. Хозяйка, жена воеводы Марфа Тимофеевна, подгоняла их и давала указания.

– Что случилось, матушка? – спросил её Петруша. – Зачем тятенька меня звал? Где он?

– В опочивальне. Кафтан новый примеряет. Ты сейчас к нему не ходи, под горячую руку попадёшь. Поди-ка лучше тоже переоденься понаряднее. Сам государь-батюшка к нам едет!

Часом раньше прискакал к Антипу Прохоровичу царский гонец и сообщил, что государь Пётр направляется со свитою в Воронеж и пожелал у него, у воеводы Авдеева, на ночлег остановиться. Оттого и началась суета в доме – приготовить постели да угощения именитым гостям. Петруша отправился к себе в опочивальню надевать нарядное платье. Одевался он всегда сам, лет с семи от помощи отказался.

По улице с разбитой колеёй, приподняв до колен подол, бежала дворовая девка, посланная за острог следить за приближением царского поезда. Босые ноги разъезжались на неровностях скользкой дороги, попадая в лужи, разбрызгивали грязь. Баба, несшая на коромысле два ведра, посторонилась, но девка всё равно толкнула ведро, оно закачалось, расплёскивая воду.

– Оглашенная! – погрозив вслед кулаком, крикнула баба.

Девка вбежала на двор воеводы Авдеева и выпалила:

– Едут! Едут! До мельницы уж доехали!

Через четверть часа показался и поезд. Впереди верховые стрельцы, не меньше дюжины, за ними возок, четвернёй запряжённый, позади ещё два возка. И четверо верховых замыкали процессию. На двор заехали. Из переднего возка вышел царь. Ни с кем его не спутаешь – высокий, худой, в платье немецкого покроя, гладко выбритый.

Всё семейство Авдеевых стояло перед крыльцом – жена воеводы Марфа Тимофеевна, старший сын Петруша, две его сестрёнки-отроковицы, два брата пяти и семи лет и сам Антип Прохорович, тоже в немецком кафтане, на Троицу купленном, но ни разу ещё не надёванном. Все в пояс поклонились государю. Марфа Тимофеевна на вышитом рушнике держала каравай только что испечённого хлеба и деревянную расписную солонку. Поднесла государю.

С царём на воронежскую верфь ехали два англичанина, Джон Ден и Осип Най. При них был толмач, но царь Пётр и сам разговаривал с ними «по-аглицки». Англичане же, в свою очередь, пытались овладеть русским языком, ведь им предстояло руководить рабочими при постройке кораблей.

Гостей разместили в палатах, после чего пригласили трапезничать, отведать угощения, какие бог послал. А послал бог и студень, и уху, и кашу тыквенную, и икру осетровую, и гусей жареных, и кур, и порося запечённого, и яблоки мочёные. Антип Прохорович сам резал хлеб и раздавал гостям. Пили медовуху и вино заморское, произнося здравицы царю и иноземцам да хозяину с хозяюшкой. И за праздник пили, за Покрова Богородицы.

После трапезы холопы убрали со стола, но гости не расходились, курили трубки и вели неспешную беседу о том, какая великая страна Русь.

– Вот построим флот, – говорил государь, – Азов отвоюем. И басурман из Крыма прогоним, и торговать легче станет и с Европой, и с Индией…

И все головами кивали, соглашались с царём. А царь посмотрел на Петрушу.

– Добрый сынок у тебя, воевода. Как звать?

– Петрушей, – ответил Антип Прохорович.

– Ишь ты, тёзка, значит! А годков сколько?

– Семнадцать, – снова ответил воевода.

– Да не с тобой говорю я, – рассердился царь. – У сынка твоего языка, что ль, нету? А ну, Петруша, подойди-ка сюда! Да не тушуйся, не съем я тебя.

Петруша подошёл к царю, поклонился.

– Да неча поклоны бить. А ну, повернись-ка! Смотри-ка, верста коломенская, повыше царя небось будешь. Давай-ка померимся.

Царь поднялся. Встали они с Петрушей спина к спине.

– Ну, как? – спросил государь.

– Вровень, ваше величество! – заверила Марфа Тимофеевна, гордая за сына.

– А сила как? Есть сила в руках-то? А ну-ка, сядь.

Царь указал на стул. Они сели на угол стола друг против друга, положили локти на столешницу, сцепились руками. Напряглись мышцы, надулись вены, глаза покраснели у обоих. Клонилась рука Петруши, но он не сдавался. Силился одолеть царя, хоть и боязно было. А ну как рассердится царь, проигравши? Пять минут силились, но так никто другого и не одолел.

– Ничья! – произнёс государь, отпуская руку. – Силён, мерзавец!

И похлопал Петрушу по плечу.

– Такие люди нужны нам на флоте, не правда ль, камрады? – обратился он к англичанам.

Те закивали головами:

– О, йес!

– А сделаю-ка я его капитаном! Ты как, Петруша? Согласен?

Парень пожал плечами.

– Что жмёшься, как девица красная? Отвечай царю!

– Согласен, – набравшись храбрости, ответил Петруша.

– Ну вот и славно!

– Да куда ему в капитаны! – всплеснула руками Марфа Тимофеевна. – Молод ещё!

– В самый раз! – отрезал царь. – Я в его годы уже государством править начал. Нешто кораблём управлять труднее?

И добавил твёрдо:

– Так что, Пётр Антипыч, в Англию учиться поедешь.

Ночью выпал снег. Наутро крыши домов и сараев, ветви деревьев, плетни и заборы, телеги и разная утварь, оставленная на подворьях, – всё стало белым. По приметам от первого снега до санного пути шесть седмиц, значит, к концу ноября можно ожидать постоянного снега, и возвращаться в Москву царский поезд будет уже на полозьях.

Под сосною за рощей возле яра снега совсем не было – могучее древо, словно зонтом, укрыло полянку под собой. Петруша и Анастасия стояли под деревом, взявшись за руки. Они прощались.

– Царь забирает меня с собой в Воронеж, где строятся корабли, – говорил Петруша. – А потом сразу в Москву поеду. А оттуда – в Англию корабельному делу учиться. На капитана.

– Долго ль не будет тебя?

– Покудова сам не знаю. Может, год, а может, и более.

– Я же от тоски помру.

– Ну уж прям! Не печалься. На обратном пути из Воронежа ещё встретимся. А из Англии я тебе письма слать буду оказией.

– Ну, что поделаешь… Добрый час. Удачи тебе, Петрушенька!

Приподнявшись на цыпочках, Анастасия дотянулась до Петрушиной щеки. А он нагнулся, обнял девушку и поцеловал в алые губы.

Глава 2. Письмо

Крещенские морозы в тот год трещали недолго. Ветер с юга принёс оттепель и сильный снегопад. Анастасия сидела у окна и занималась рукоделием. За окном плавно и медленно к земле опускались лёгкие и ажурные, словно вытынанка[2], снежинки. Анастасия плела кружевную накидку. Её рука ловко вращала коклюшку, палец другой руки придерживал нить, и узоры плелись тонкие, ровно как снежинки за окном. День близился к сумеркам, в светлице становилось темнее, но Анастасия не зажигала свечей, щурилась, стараясь продолжать работу при дневном свете.

В светлицу вошёл Афанасий Силыч, отец Анастасии. Афанасий был вдов, жена его Аграфена померла десять лет назад, а новой спутницей жизни он так и не обзавёлся – не хотел мачехи для любимой дочурки, в которой души не чаял. Афанасий встал за спиной Анастасии, полюбовался её работой, кружевным узором.

– Лепо плетёшь, доченька, – похвалил он. – Прям как мастерица настоящая.

– Ой, скажешь, тятенька, так уж и мастерица, – поскромничала Анастасия. – Мне бы ещё вот такой нити серебряной.

– Будет, – пообещал Афанасий Силыч и, покашляв, добавил: – Тут нарочный проезжал из Москвы по царским делам. Грамоту вот просил тебе передать.

– Где?!

От неожиданности Анастасия выронила коклюшку, та, кружась и разматывая нить, по подолу платья скользнула на пол.

– Плясать, что ль, тебя заставить? – усмехнулся Афанасий, поглаживая на груди окладистую бороду. – Ладно, на!

Он протянул ей сложенную вчетверо, запечатанную сургучом бумагу. Анастасия взяла её, сломала печать и, придвинувшись ближе к окну, стала читать. Афанасий поглядел на неё, качнул головой и, решив не мешать, вышел за дверь.

«Дорогая моя Анастасия! – говорилось в письме. – Вот я обустроился в Англии. Учусь морскому делу в навигацкой Академии. Покамест изучаю теорию: при каком ветре какие ставить паруса да как маневрировать, ещё учу, как по солнцу или по звёздам найти на карте место, на котором сейчас корапь. После Пасхи пойдём в поход учиться на практике. А живу я в семье моего однокашника Майкла Ирвина. Дом его в Лондоне, в аглицком стольном граде. Язык ихний я уже хорошо разумею – покуда в Воронеже были да к Москве ехали, господа корабельщики Джон Ден и Осип Най меня обучали.

Прибыл я в Англию, почитай, к Екатеринину дню, а занятия в навигацкой Академии шли уже полным ходом. Но отец Майкла, Роберт Ирвин, с коим наш государь в большой дружбе, поручился за меня, и меня приняли. Сам Роберт Ирвин – дипломат, это что-то вроде нашего дьяка посольского приказа.

А живут тут люди неплохо, только сыро на улице и зимы, как у нас, не бывает, дожди лишь да туманы. Говорят они, что снег ежели на Крещение выпадет, то к Сретению уже и растает.

Улицы у них камнем вымощены, а на улицах грязь. Все помои и мусор, что в доме собирается, из окна на мостовую выкидывают. По улицам бегают крысы да кошки бездомные. Чёрных кошек не любят они и боятся.

И бань здесь нет, я-то к бане привыкший, а тут они раз в месяц моются. В корыто тёплой воды слуги натаскают, и вся семья в этой воде, не меняя её, моется. А семья у них: мистер Роберт и жена его миссис Сара, Майкл и два брата его меньших Том и Джек, а теперь вот и я. А бельё стирают тоже раз в месяц, слуги стирают со щёлоком в холодной воде, а сохнет бельё долго очень, потому как сыро и холодно. Печей у них нет, только камины. А камин пока горит, так греет, а погаснет – и нет тепла.

Вот так здесь и живём. Месяц прошёл, как я тут, по дому, конечно, скучаю, а больше всего по тебе, моя милая Настасьюшка. Снишься ты мне еженощно, моя звёздочка ясная.

На сём закругляюсь я, передавай поклон своему батюшке, Афанасию Силычу, а моим родным я отписал уж отдельно.

Любящий тебя Петруша».

Анастасия ещё два раза перечитала письмо и прижала его к груди. Не забыл её на чужбине суженый и любит.

Тем временем в нижнем течении Дона при впадении в него Иловли, где река Дон делится на два рукава, в Паншин-городке звенели пилы, стучали топоры. Ломовые лошади, запряжённые в сани, тащили сюда длинные сосновые стволы, мужики на пилораме распускали их на доски, кузнецы ковали скобы и гвозди, дымили котлы со смолой, сучились канаты. На стапелях к кильсонам[3] прилаживались штевни[4] и шпангоуты[5]. Кипела работа на паншинской верфи – строились сразу четыре линейных корабля: «Крепость», «Скорпион», «Флаг» и «Звезда» для Азовского флота.

После взятия крепости Азов в 7204 (1696) году русское государство получило выход к Азовскому, а стало быть, и к Чёрному морю. Это облегчало торговлю с Европой, поскольку северный порт Архангельск мог принимать купцов четыре-пять месяцев в году. Однако Чёрное море неспокойно. И не только штормами грозно – купеческие караваны требовали защиты и от разбойников-пиратов, и от недружественного Крымского ханства, да и от всего Османского государства, хозяйничавшего на Чёрном море. Для этого и строились военные корабли.

Мореходство не ново было для Руси. Ещё в 6415 (907) году князь Вещий Олег со своим войском переплывал на ладьях Понт Эвксинский[6] и шёл на Царьград. Однако теперь для ратных дел на море ладьи да струги не годились. Нужны были большие корабли с мощной артиллерией и чтоб две роты солдат могли взять на борт – такие, как у голландцев да у французов, у испанцев да у англичан. Вот и озадачился царь Пётр постройкой нового русского флота. Великие перемены ждали древнюю святую Русь.

В конце марта, по самой распутице, государь вновь спешил из Москвы на воронежские верфи. По весеннему половодью там планировался спуск на воду кораблей Азовской флотилии. Англичанин Осип Най, некоторое время по делам бывший в Москве, и на этот раз ехал с ним, а Джон Ден, увы, скончался зимой от приступа грудной жабы. Пётр по дороге пожелал опять навестить воеводу Авдеева. В тот день в гостях у воеводы был купец Афанасий Струнин с дочерью Анастасией.

– Чем торг ведёшь, купец? – поинтересовался царь.

– Дык… – от робости перед государем Афанасий замялся. – Всем понемногу. Медами, и пенькой, и смолою, и дёгтем.

– Пьенька нам ошень нужен, – заметил англичанин. – Для такелаж[7], для канат пьенька много нужен. И дьоготь нужен, и смола…

– Что ж, купец, – Пётр посмотрел в глаза Афанасию. – Цену втридорога не ломишь?

– Как можно, государь!

– Ну, вот тебе и поставщик! – обратился царь к Осипу, а потом повернулся к воеводе: – А твой сын, как вернётся из Англии, немедля пусть на верфь отправляется. Отыщет там капитана Петера фон Памбурга и останется у него под началом. Коли на верфи его не найдёт, пусть в Таганрог скачет. В экипаж «Крепости» его назначаю вторым штурманом. Я сейчас письмо с рекомендацией напишу. В поход пойдёт, в Константинополь.

Пётр Алексеевич повернулся к Анастасии:

– Ну а ты, красавица, кем будешь? Уж не зазноба ли тёзке моему?

Девушка зарделась.

– Сколько годков тебе?

– Шестнадцатый миновал.

– Ну, вот и славно. Вернётся твой милый из турецкого похода, и свадебку сыграем!

Петруша приехал в родные места на Ивана Купалу. И батюшка Антип Прохорович, обняв сына, сразу же поведал ему о царском повелении, вручил письмо к фон Памбургу. Однако пару деньков Петруша решил передохнуть дома, в родимой речке Сосне искупаться, но первым делом, конечно же, повидаться с Анастасией.

Милые встретились на своём заветном месте под сосной на берегу реки.

– Долго ж я ждала тебя, родной мой, – сетовала девушка, – а ты снова в путь.

– Так не по своей воле, милая Настасьюшка! А ослушаться царского веления не вправе я. На службе я теперь. Но не грусти. Дай бог по весне из Турции воротимся, так и повенчаемся с тобою… Жарко-то как! Пойдём-ка лучше к реке, искупаемся!

По крутой тропке они спустились к воде.

– Ты отвернись, не подглядывай!

Девица сняла сарафан, осталась в сорочке. Зашла в реку по колено. Воздух зноен, а водица ещё студёна. Наклонилась, посмотрев на своё отражение, зачерпнула воду ладонью.

– Ну что, можно? – спросил Петруша.

– Можно, можно.

Парень скинул кафтан и порты, в исподнем с разбегу плюхнулся в воду, окатив брызгами Анастасию.

– Ой! – вскрикнула девушка.

А Петруша уже плыл саженками, саженей на двадцать отплыл.

– Плыви ко мне, Настасьюшка!

Анастасия зажмурилась, набрала воздуху в лёгкие, решительно погрузилась. Открыла глаза и, стараясь не окунать голову, загребая руками по-собачьи, поплыла, а Петруша ей навстречу. Встретились, где ноги дна не касаются, обнялись, поцеловались, вдвоём не спеша поплыли к берегу. На берег вышли, сорочки сушили на себе, благо солнце припекало жарко.

– А море, какое оно? – спросили Анастасия.

– Море? Разное. Красивое.

– И волны большие?

– Всяко бывает. Когда штиль – вода гладкая, как в нашей Сосне, а ежели шторм – большие волны, повыше терема…

– Хочется море увидеть.

– Погоди, увидишь ещё. Вот будет у меня свой корабль, возьму в поход тебя.

Глава 3. «Крепость»

Петруша добрался до Таганрога к концу июля. К тому времени весь флот уже находился там. Корабли стояли и у пристани, и на рейде. Матросы суетились, загружали в трюмы мешки, ящики, бочки – провиант и пресную воду, офицеры подгоняли их. Грузился и сорокашестипушечный фрегат «Крепость». Капитан фон Памбург орал на матросов, мешая русские и португальские ругательства. Откуда он родом, фон Памбург, никто толком не знал. Не то голландец, не то португалец. С коричневым обветренным и просоленным лицом, усы жёсткие чёрные, нос крючком. Говорили, бывший пират, а там кто его знает.

За всей этой кутерьмой наблюдал и сам царь Пётр, да бояре и дьяки посольского приказа, коим предстояло отбыть на переговоры с турками. Главой делегации на переговорах царь назначил Украинцева Емельяна Игнатьевича. Задачей его было подписание мира с Османской империей, дабы турки не помешали готовящейся войне со шведами.

Увидев на пристани государя, Петруша подбежал к нему, в ноги поклонился:

– Доброго здравия тебе, государь!

– А, ну здравствуй, тёзка! Ну, как учёба? Морскую науку освоил? Покажи аттестацию.

Петруша достал из-за пазухи и протянул царю бумагу.

– Ну, молодец, не подвёл. Ступай к фон Памбургу, представься. Я про тебя ему сказывал.

Петер фон Памбург оглядел Петрушу с ног до головы. Высок, статен, молод, силён. Судя по всему, и умён. В Англии обучался. В характере юноши старый морской волк угадал задатки лидера. Сразу возникло ревностное чувство, не станет ли этот молокосос ему конкурентом на капитанском мостике? Сквозь зубы, сжимающие короткую глиняную трубку, процедил по-русски:

– Ступай в трюм, проследи за погрузкой. Да смотри, будет крен или деферент… – хотел сказать «кишки выпущу», но осёкся: не простой мужик перед ним, сын воеводы. – Сам будешь весь груз перетаскивать.

Вес мешков, бочек и ящиков, которые матросы тащили в трюм, Петруша определял на глазок: по тому, насколько сильно грузчики сгибались под тяжестью поклажи. Указывал, куда что складывать, записывал на бумаге, где что лежит, даже схему рисовал. Последним раскладывал он груз, привезённый послами, – меха, чай, кубки серебряные, клыки моржей с витиеватой резьбой – сие предназначалось в подарки турецким чиновникам и разным нужным людям в ходе переговоров.

На Ильин день погрузка была закончена. Через три дня планировалось выйти в открытое море, царь хотел провести учебные стрельбы, организовать репетицию морского сражения. Море штормило, осложняя канонирам условия для стрельбы. Репетиции боя не получалось, шторм разметал корабли, пришлось вернуться в бухту и там проводить учения, проверить, пристрелять пушки. Дней десять спустя крепким фордевиндом[8] эскадра из десяти кораблей, возглавляемая «Крепостью», двинулась в сторону Керчи. На пятый день похода стали на рейде и салютовали выстрелом из пушек турецким кораблям.

Турки не ждали русского флота, хотя о прибытии послов были предупреждены, но ожидали, что они прибудут дорогой сухопутной. Воинственный вид русской эскадры впечатлил Крымское ханство. На «Крепость» в лодке был доставлен прибывший из Константинополя турецкий пристав Мегмет-ага. Он был прислан султаном для встречи русских послов.

Мегмет-ага уговаривал русских не пересекать Чёрное море, ехать в Константинополь берегом.

– Вы не знаете, как опасно Чёрное море! – говорил он. – Недаром и его имя таково.

Но Емельян Украинцев был непреклонен.

– Полагаемся на волю Божию, но сухим путём не поедем!

Он получил строгий наказ царя – на переговоры явиться на «Крепости». Иначе для чего строился весь этот флот? Немалые деньги были затрачены исключительно для того, чтобы запугать турок, показать, что и мы не лаптем щи хлебаем, у нас есть на чём воевать на море. Устрашив Керчь своим превосходством, русская эскадра дождалась, когда «Крепость» выйдет в Чёрное море, и вернулась в Таганрог.

Фон Памбург вёл «Крепость» крутым бейдевиндом[9], подняв все паруса. Судно шло с лихим креном при небольшой килевой качке. Экипаж корабля больше чем на половину состоял из иностранцев, тут были и голландцы, и немцы, и англичане. Сто сорок солдат-пехотинцев, взятых на случай абордажной схватки и в качестве пушкарей, были русскими. Некоторые из русских матросов были ещё плохо обучены, не всегда понимали команды, за что получали зуботычины от боцманов и удары плёткой от офицеров. Новички путали ванты с талями, шкоты со штагами, лоты с лагами.

– Мерить скорость! Лаг[10] за борт! – кричал Памбург.

Молодой матрос держал в руках линь, не знал, что ему делать. Петруша старался помогать русским морякам в освоении морской профессии. Он объяснял пареньку:

– Бревно с линем кидай за борт. Вот эта верёвка – линь. Зажми в кулаке. Считай, сколько узлов через кулак пройдёт, пока песок в часах из верхней склянки в нижнюю пересыплется.

– Манеер Авдеев! – крикнул с мостика Памбург. – Ви не есть боцман, ви есть мой помощник! Сюда, на мостик, ко мне!

– Стать к штурвал! – велел он, когда Петруша взобрался на квартердек. – Держать курс шесть румбов[11] к ветру, чтоб ни на румб ни вправо, ни влево! Через две склянки[12] менять галс[13], поворот оверштаг[14]!

Манёвр для фрегата довольно сложный. Разогнавшись, надо, не теряя скорости, быстро убрать лишние паруса, повернуть на двенадцать румбов и снова, распустив паруса, лечь на ветер. «Интересно, как справится с этим салага», – думал фон Памбург. Его неприязнь к Петруше всё нарастала. Он и сам вряд ли смог бы объяснить, чем это вызвано. Быть может, тем, что, несмотря на молодость, Петруша уже неплохо соображал в морском деле, а может, излишней его демократичностью по отношению к команде. Петруша ни разу не ударил матроса; неся вахту, отдавал команды чётко и без ругательств. «Белый ворона, как говорят русские, – думал Памбург. – Из него не выйдет морской волк».