Русский флибустьер

Глава 4. Провокация

Слуги откинули полог носилок и помогли выйти Мезаморте Хусейн-паше, великому визирю. Его ноги ступили на роскошную ковровую дорожку, которая через анфиладу привела его в помещение дворца, где ожидал его султан Мустафа II. После традиционных приветствий великий визирь сообщил султану:

– О, повелитель! Прибыли русские послы!

– Что ж, хорошо. И что они хотят, русские послы?

– Они предлагают заключить соглашение о мире.

– Вот как? – султан помолчал немного. – Мир – дело хорошее, но нет ли в этом подвоха?

– Кто знает. Послы прибыли на большом корабле. На нём сорок пушек и много солдат. Говорят, у русских ещё сорок таких кораблей. Царь Пётр не на шутку становится грозен. Мы потеряли Азов. Если не заключим мировое соглашение, можем потерять Крым.

– Крым никогда не будет русским. Наши крепости в состоянии выдержать осаду с суши и дать отпор, если русские корабли предпримут попытку нападения с моря. Я думаю, царь Пётр ставит другие цели. Русских теснит с запада молодой шведский король. В настоящее время эта задача для них важнее, чем захватывать Крым. Думаю, русский царь этим перемирием хочет развязать себе руки для войны с Карлом Двенадцатым.

– Ты прав, повелитель! Но как нам лучше поступить в данной ситуации? Несогласие однозначно приведёт к конфликту, а мир… Русские могут повлиять на расстановку сил в Европе. Если они потеснят шведов, это может привести к укреплению Речи Посполитой.

– Я думаю, надо повременить с миром. Потянуть время, посмотреть, как будут развиваться события дальше. А послов следует принять с уважением, но без особых почестей. Поселите их где-нибудь… Не в самом престижном месте.

– Слушаюсь, о повелитель!

– Но даже если мы заключим мир с русским царём, наш народ должен знать, что это перемирие временное. Русские никогда не будут нашими друзьями. Если не получается разбить их лицом к лицу, надо бить им в спину. Мы должны настроить наш народ против русских. Устройте для начала какую-нибудь провокацию. Пусть жители Истамбула увидят, что эти русские – варвары и мошенники.

– Это несложно сделать, повелитель! Я дам соответствующие поручения.

Возле русского корабля целыми днями крутились каюки[15] – горожанам было любопытно осмотреть «Крепость» поближе. Даже сам великий визирь, не дожидаясь схода послов на берег, нанёс им визит на борту корабля. Капитан фон Памбург встретил его орудийным салютом. И не только в честь гостя, но и каждый день на восходе солнца, в полдень и на закате «Крепость» давала залп из нескольких пушек.

На третий день после прибытия, на четырёх каюках, присланных визирем, Емельян Украинцев и остальные посланники русского царя, прихватив дары, покинули судно. Посольству отвели двор в далеко не самом фешенебельном районе Константинополя – близ городских ворот, именуемых Куликаны, или Песочные. Султан принял дары, но не торопился начать переговоры.

Команде русского корабля выдали жалование талерами из царской казны. Эти монеты принимали не всякие купцы, в столице Османской империи более ходовыми были местные акче и дирхемы. Менял в городе хватало, сидели они в основном на базарах. Петруша и два других помощника капитана бродили вдоль торговых лавок, прицениваясь к местным диковинкам.

Петруша выбирал подарки для батюшки с матушкой и, конечно же, для Анастасии. В одной из лавок ему приглянулся венец с самоцветами, который пришёлся бы очень к лицу его возлюбленной. Торговаться с купцом приходилось жестами – Петруша не знал по-турецки, а купец не владел ни английским, ни тем более русским. Сговорившись о цене, Петруша выложил за покупку монеты. Купец попробовал одну на зуб и стал громко кричать, размахивая руками. На шум сбежались другие торговцы и разный люд. Нашёлся среди них и толмач.

– Он говорит, что ты дал ему фальшивые монеты.

– Но ведь я их только что выменял здесь, на базаре! – возмущался Петруша. – Даже могу показать, у кого! В чём моя вина?!

– Эти русские – мошенники и тати! – раздались вопли в толпе.

Крики и гомон собирали вокруг всё больше народу. Сквозь толпу пробились несколько янычар. Петруша отбивался от них, но в итоге ему заломили за спину руки и отвели в тюрьму.

Весть об инциденте дошла до капитана «Крепости» и до послов. Делегация от матросов явилась к фон Памбургу, но тот лишь пожал плечами:

– А чем я могу помочь в этом деле? Манеер Авдеев сам виноват, пусть сам и выкручивается!

Послы отправили Мезаморте Хусейн-паше ноту протеста с требованием освободить русского моряка. Если, мол, он и виновен, то понесёт наказание от своего государя. Но великий визирь был непреклонен.

– Пленника будут судить здесь, публично, по законам шариата.

Петруша томился в тюрьме Семибашенного замка Йедикюль до ноября. Уже начались переговоры о мире с русскими послами, а суда над заключённым всё ещё не было. Наконец кадий вынес свой приговор: смертная казнь. Это возмутило русскую делегацию. Как? За что? В чём провинность? В том, что в руках русского моряка случайно оказалась фальшивая монета? Но кадий упомянул об отягчающих обстоятельствах – оскорбление и нанесение телесных повреждений янычарам, производившим задержание. Русская делегация отправила петицию самому султану. Рассмотрев её, тот отменил решение кадия о смертном приговоре, но окончательный вердикт обещал вынести по завершении переговоров.

Однако переговоры затянулись надолго. Уже наступил новый 1700 год, а воз, как говорится, оставался на том же месте. Мустафа II медлил с принятием решения. Условия, предложенные русской делегацией, обсуждались на конференциях, и ни один вопрос не находил консенсуса.

До самой весны Петруша промаялся в сырой холодной темнице. Послы, занятые дипломатической миссией, совсем позабыли о его судьбе, видимо решив, что после помилования от смертной казни осуждённого освободили. Капитан фон Памбург и вовсе не интересовался судьбой своего помощника. Его больше заботило техническое состояние «Крепости» – в некоторых местах появилась течь, и корпус требовал ремонта.

Апрельским днём в камеру, где томился Петруша, вошли янычары, связали ему за спиной руки и повели в сторону порта. Пленник надеялся, что его, наконец, решили освободить и ведут на «Крепость». Но конвой направился к пришвартованной у причала галере.

Глава 5. Надежда на выручку

Праздник Пасхи пришёлся в 1700 году на 11 апреля. Осип Най к тому времени заканчивал на воронежской верфи строительство пятидесятивосьмипушечного корабля «Черепаха», однако на празднование Христова дня был приглашён царём в Москву. Там встретился он со своим соотечественником Робертом Ирвином, пребывавшим на Руси с дипломатической миссией. Сразу же после праздника Ирвин получил письмо от своего короля Вильгельма III, в коем было повеление отправиться по некоторым секретным делам в Константинополь. Для совершения этого вояжа, как было сказано в послании, в Керчи его будет ожидать английский военный корабль.

Переждав распутицу, в конце апреля оба англичанина двинулись в путь – Ирвин вознамерился добраться до Керчи через Воронеж, составив компанию соотечественнику, который отправлялся обратно на верфь. Осип Най решил по традиции засвидетельствовать почтение своему знакомому, елецкому воеводе Антипу Авдееву, а заодно проведать и государева поставщика Афанасия Струнина, поговорить о делах. В тереме воеводы собралась вся честная компания, в том числе и дочь купца Анастасия.

Англичане неплохо изъяснялись по-русски, поэтому беседа затруднений не вызывала. Дурной вестью было опечалено семейство Авдеевых – в Константинополе арестован Петруша. Английские гости хорошо знали сына воеводы – Осип Най, можно сказать, был его первым учителем и корабельного дела, и английского языка, а в доме Ирвина Петруша гостил во время обучения в мореходной академии.

– Это, безусловно, есть недоразумение, – уверенно заявил Роберт Ирвин. – Турки способны на провокация. Полагаю, его можно освободить, если заплатить выкуп.

– А сколько, сколько этот выкуп? – не удержавшись, тут же воскликнула Анастасия.

– Это трудно сказать. Может, сто талеров, а может, и тысяча. Зависит от того, в чём его обвиняют и кому давать взятка.

Вернувшись домой, Анастасия открыла свою шкатулку с драгоценностями. Тут было и ожерелье из крупных самоцветов, и золотой перстень с красным яхонтом, и бусы из жемчуга, и брошь с изумрудами. Интересно, хватит ли этого на выкуп? Она твёрдо решила сама отправиться в Константинополь и освободить Петрушу. Заранее предвидя, что отец ни за что не согласится отпустить её в столь далёкий путь, Анастасия надумала бежать не спросясь. Она тайно собралась в дорогу, рано поутру поднялась, оставила в своей опочивальне записку любимому батюшке с просьбой понять её и простить и двинулась пешком по дороге в сторону Воронежа. Пройдя несколько вёрст, девушка остановилась и стала поджидать возок, в котором ехали англичане.

Когда возок показался, она стала размахивать платком над головой, и возница остановил лошадей.

– Как вы здесь оказались? – узнав её, удивился Роберт Ирвин.

– Прошу вас, пожалуйста, умоляю! Возьмите меня в Константинополь!

– Мисс, но как я могу? А что скажут ваши родители?

– Я батюшке всё объяснила, он не смеет меня удерживать. Я везу выкуп. Я должна освободить Петрушу! Должна, иначе… Иначе мне не жить!

Английский фрегат «Утренняя звезда» вторую неделю находился в гавани Керчи. Это был линейный военный корабль, сопровождавший торговые суда Левантийской компании с целью отражать нападения пиратов Средиземноморья. В Константинополе капитан «Утренней звезды» получил распоряжение короля доставить из Керчи английского дипломата для выполнения некоей секретной миссии. Капитан не знал даже имени этого дипломата. Ему было дано указание стоять на рейде и каждый день с двенадцати до четырёх часов пополудни по Гринвичскому времени отправлять к пристани шлюпку с английским флагом. В лодке должен находиться офицер, знающий секретный пароль.

Девять дней шлюпка возвращалась без пассажира. Лишь на десятый день, когда дежуривший офицер собирался уже отдать матросам команду «вёсла на воду», он вдруг заметил пожилого джентльмена в парике и камзоле английского покроя, а с ним молодую барышню. Джентльмен подошёл к лодке и произнёс по-английски:

– Совсем не знак бездушья молчаливость.

– Гремит лишь то, что пусто изнутри[16], – ответил офицер. – Давно ждём вас.

– О, эти русские дороги! – посетовал Ирвин и, помогая Анастасии забраться в лодку, пояснил: – Леди со мной.

– Вёсла на воду! – скомандовал, наконец, офицер скучающим матросам.

Шлюпка причалила к кораблю, пассажиры по штормтрапу поднялись на борт, где их встретил капитан.

– Майкл! – раскинув руки, удивлённо воскликнул Ирвин-старший.

– Отец!

Капитан фрегата и дипломат обнялись, радуясь такой неожиданной встрече.

– Удивительная вещь – судьба. Рад, очень рад!

– Я тоже очень рад, отец. А кто эта молодая леди?

– Это невеста капитана Питера. Того юноши, что квартировал у нас пару лет назад.

– Невеста Пита? А где же он сам?

– С ним случилось несчастье. Его арестовали в Константинополе.

– Бог мой! За что?

– Говорят, он хотел расплатиться фальшивыми монетами. Ему наверняка их подложили. Мисс Анастасия хочет выкупить его на свободу.

– В таком случае, мы должны помочь ей.

– Да, я постараюсь добиться аудиенции с великим визирем и замолвлю слово за капитана Пита.

Глава 6. Галера

Петруша остановился.

– Куда вы меня ведёте? Мой корабль не здесь!

Но старший янычар вынул из ножен шамшир[17], а трое других угрожающе подняли вверх топоры. С галеры на причал был перекинут трап, конвоиры подвели к нему Петрушу и, подталкивая в спину древками топоров, заставили подняться на борт. Там их встретили несколько турок. Они разглядывали Петрушу, одобрительно кивали головами и шумно разговаривали на своём языке. Старший из турок что-то сказал янычарам, и один из них разрезал верёвку, которой были связаны Петрушины руки.

– Зачем вы меня сюда привели? Это не мой корабль! Вы должны отвести меня на «Крепость»!

Петруша повернулся к трапу, чтобы сойти с палубы, но янычары преградили ему путь топорами. Тогда он размахнулся и ударил в челюсть старшего янычара. Тот не удержался на ногах, перевалился через фальшборт[18] и упал в воду в просвет между галерой и пристанью. Двое янычар поспешили ему на помощь, а Петруша почувствовал, как сзади что-то просвистело и резко обожгло его спину. Обернувшись, он понял, что один из турок ударил его плетью. Едва Петруша замахнулся на обидчика кулаком, как плеть хлестнула его наискось по лицу. В глазах стало красно, кровь потекла со лба. Следующий удар плетью пришёлся по груди, разорвав при этом рубаху. Четверо турок заломили ему за спину руки и затолкали в трюм.

В трюме было тесно и душно. Стоял зловонный запах нечистот, немытых тел и пота. Двести с лишним пленников томились тут, стиснутые как сельди в бочке, кто в кандалах, кто прикованный цепью за ногу к шпангоуту. Тихий гомон голосов на время прекратился, рабы оглядели своего нового товарища. Один из приведших Петрушу надел на его ноги железные оковы. Турки удалились.

Гомон в трюме возобновился. К Петруше обращались с вопросами на разных языках, услышал он и русскую речь.

– Ты кто? – спросил его человек, обритый наголо, но с небольшим клоком волос на темени. – И как попал сюда?

– Я Пётр Авдеев, помощник капитана фрегата «Крепость». По навету в тюрьме оказался. А ты кто?

– Донской казак я. Степан Стольчин. Четвёртый год уже на каторге. В полон попал при взятии Азова. Упредив штурм, наш атаман решил устроить ночную вылазку, да неудачно вышло… Силы были неравные.

– А что у тебя с ухом? – Петруша заметил, что у Степана отсечено левое ухо. – В бою?

– Нет, бежать с каторги пытался. За побег басурмане одно ухо отрезают. За вторую попытку – другое, а за третью нос. А потом и целиком голову.

В трюм спустился цирюльник и обрил налысо голову Петруше.

– Это у них такие знаки отличия, – пояснил Степан. – Преступников бреют наголо, пленным чуб оставляют, а вольникам разрешают усы носить.

– Неужто кто-то по доброй воле сюда попадает?

– Всяко бывает. Нищие да сирые, кому деваться некуда. Или от закона кто прячется.

– Тут, смотрю, с усами-то и нет никого.

– Есть немного. Их в другом трюме содержат.

Наверху в это время началась суета. С палубы стали доноситься звуки свистков, топот ног, скрип снастей.

– Видать, в море басурманы засобирались, – проворчал Степан. – Сейчас на работу погонят.

И впрямь, щёлкая плетьми, в трюм спустились турки-аргузины[19] и ударами по спинам принялись поднимать рабов. Они снимали оковы, которыми пленники были прикованы к шпангоутам, но сковывали им ноги, чтобы невозможно было сделать широкий шаг. Упираясь в спины ятаганами, аргузины направляли рабов на выход из трюма, а подручные подгоняли их ударами плёток. На палубе комит[20], держа в правой руке обнажённую саблю, а в левой плеть, указывал ею место на банке[21], куда сажать того или иного гребца.

На каждую банку комит рассаживал по два гребца, его помощник тут же приковывал их цепью к веслу и банке. Петрушино место оказалось возле борта. Рядом с ним, у прохода, сидел рослый, исхудавший, но очень мускулистый человек. Судя по тому, что на лице его были усы, Петруша догадался, что это вольнонаёмный. Ноги его, как у всех гребцов, были скованы, однако в отличие от других к веслу и банке он прикован не был.

– What the hell brought me to this galley[22], – проворчал усатый сосед.

– Ты англичанин? – спросил его Петруша по-английски.

– Да.

– А звать тебя как?

– Вильям.

– Я – Пётр, Пит, по-вашему. А как ты оказался здесь?

– По пьяни. Мы шли на пакетботе из Ливерпуля в Касабланку. В Лиссабоне сделали стоянку, такелаж поправить, пресной воды набрать и всё такое. С двумя моими друзьями зашли мы в таверну. Там один турок, очень любезный, богато одетый, угощал нас вином. Похоже, в вино он что-то подсыпал. Очнулись мы уже на этой галере. Нам показали бумагу – контракт, который мы якобы подписали. Оказалось, что мы нанялись сюда на десять лет. Два года прошло, но ещё восемь осталось. Оба мои друга уже лежат на дне морском. Тут с пленниками поступают просто: плохо работаешь – сперва плетью секут, а потом голову с плеч и за борт.

На берегу к причалу восемь невольников поднесли богатые носилки. Откинув полог, оттуда вышли мужчина и женщина, по трапу они взошли на борт галеры. За ними следовали несколько невольниц и трое слуг, которые несли поклажу. Мужчина и женщина поднялись на кормовую надстройку. Там, на верхней площадке, защищённой от солнца и дождя матерчатым тентом с бахромой, стоял капитан и рядом с ним три офицера. Они с почтением приветствовали прибывших.

Петруша узнал поднявшегося на борт мужчину – это был кадий, вынесший ему на суде смертный приговор.

– Кадий Юсуф с супругой, – пояснил Вильям. – Хозяин этой посудины. Видать, собрались на морскую прогулочку.

Тем временем с берега убрали трап, несколько человек на причале толкнули галеру шестами, а шестивёсельная шлюпка за привязанный к шпирону[23] галеры фал развернула её носом к выходу из залива. Свисток комита возвестил о начале движения. Аргузины прошлись по куршее – настилу между банок – и рукоятками плёток понукали гребцов взяться за вёсла, податься вперёд и приготовиться грести…

Покинув Золотой Рог, галера взяла курс на запад и двигалась в видимости берега. Погода стояла солнечная и почти безветренная, море спокойное. Звук барабана задавал ритм гребли, комит и его помощники прохаживались по куршее от кормы к носу и обратно, следили за работой гребцов. До самой темноты гребля продолжалась без отдыха. Когда наступила ночь, вдали показались огни города. Капитан направил судно к берегу и, не доходя кабельтова[24], велел остановиться. Комит приказал гребцам выбрать вёсла, матросы на кабестане[25] опустили якоря.

Гребцов оставили спать на своих рабочих местах. С рассветом их растолкали. Комит орал и щёлкал плетью, отдавая команды то грести, то табанить, выполняя манёвры. Галера зашла в порт и стала у причала. Рабов отковали от вёсел и загнали в трюмы.

Двое суток судно стояло в порту, на третьи по свистку комита рабов снова усадили за вёсла.

Глава 7. Побег

Каторжное существование в качестве раба на галере, пожалуй, – самая ужасная, тяжёлая и безрадостная страница жизни Петруши. Изнурительный многочасовой безостановочный труд, скудный паёк из нескольких сухарей и глотка жидкой похлёбки, побои, редкие часы отдыха, сидя на банке или в тесном зловонном трюме, и непрестанные думы о побеге. Его сердце рвалось на родину, где остались батюшка с матушкой, братья и сестры, а главное – Анастасия. Его Настасьюшка. О ней грустил он и денно, и нощно.

Он потерял счёт дням, ему казалось, что прошли уже годы, хотя на самом деле шёл всего лишь третий месяц его пребывания в рабстве. Комит и аргузины нещадно секли плетью гребцов, которые пытались переговариваться друг с другом. Тем не менее Петруше удавалось перекинуться словцом то с Вильямом во время гребли, то со Степаном, когда на длительной стоянке всех рабов загоняли в трюмы.

– Можно ли всё-таки удрать отсюда? – задавал он вопрос себе и своим товарищам.

Вильям лишь пожимал плечами:

– Если представится счастливый случай…

А Степан трогал изуродованное ухо:

– Спроста не получится. Тут нужен хороший план.

Галера кадия Юсуфа направлялась в Алжир, где после кончины дея[26] Баба Хасана предстояли выборы нового дея. Юсуф имел поручение султана тайно оказать влияние на исход выборов, дабы деем стал нужный ему человек. Кадий спешил и требовал от капитана, не жалея рабов, мчаться в Алжир как птица. Когда до Алжира оставалось не больше двух дней пути, на судне буквально до капли закончилась пресная вода, поскольку погода последнюю неделю стояла изнурительно жаркая. Юсуф велел сделать остановку в Беджае для восполнения запасов.

Когда бочки были заполнены водой, дело шло уже к вечеру. Кадий вознамерился продолжать путь, но неожиданно резко испортилась погода. Только что совершенно чистое небо заволокли чёрные тучи, пошёл дождь, налетел шквалистый ветер. Начался сильный шторм. Выйти в море не представлялось возможным. Даже в гавани ощущалась буря, волны раскачивали галеру. Подходить близко к берегу было довольно опасно – прибой мог посадить судно на камни. Поскольку жена Юсуфа плохо переносила качку, кадий принял решение вместе с ней перебраться в лодке на берег. Капитан, его помощник и часть команды тоже покинули галеру, оставив её на якоре пережидать шторм.

На судне, кроме рабов, остались надзиратели (комит и его помощники аргузины), несколько вахтенных матросов и янычары, несущие службу охраны. Близилась ночь, бухту окутывала кромешная тьма. Трюм, где томились гребцы, освещал лишь тусклый масляный фонарь, подвешенный к потолку. Но и в этом неярком свете Петруша заметил расшатавшуюся от качки железную скобу, скрепляющую шпангоут с продольным брусом. Петруше удалось вытащить эту скобу и с её помощью разъединить звено цепи, которой были скованы его ноги. Освободившись от оков, он передал скобу Степану. Когда и тот снял с себя кандалы, они оба выбрались на палубу.

Галера раскачивалась на волнах, сквозь тучи не пробивался свет луны и звёзд, поливал дождь, завывал ветер. Палуба была пуста – янычары укрылись от непогоды в кормовом отсеке, а надзиратели сгрудились под тентом на полубаке. Степан с Петрушей заметили ещё одну крадущуюся фигуру, чёрную, словно тень. Этой тенью оказался Вильям. Видимо, в его голове тоже созрел некий план освобождения. Друзья остановились, приняв сначала тёмный силуэт за охранника, но, когда Вильям приблизился, они узнали его и сквозь шум волн и ветра едва расслышали, как англичанин произнёс:

– Сейчас или никогда!

Втроём они пробрались на камбуз. Там горела свеча, кок и два его помощника спокойно дремали, привалившись к столу. Степан схватил полено и ударил кока по затылку. Тот не успел даже вскрикнуть. Петруша и Вильям взяли со стола кухонные ножи и вонзили их в спины спящих помощников кока. Вооружившись ножами, все трое прокрались к носу корабля, где укрывались от непогоды надсмотрщики. В темноте комит принял их за янычар. Что произошло дальше, он так и не узнал, поскольку острый нож мясника вонзился в его сердце. Аргузины схватились за шамширы, но в это время Вильям и Степан перерезали верёвки, удерживающие тент, и тяжёлая, мокрая насквозь ткань накрыла их. Добить ненавистных надзирателей уже не составляло труда.

Покончив с надсмотрщиками, трое бунтарей завладели их оружием и инструментами, с помощью которых они освободили от оков остальных пленников. Почуяв неладное, на палубу выбрались янычары, завязалась схватка. Рабы были ослаблены тяжёлой работой и скудным питанием, однако силы им придавало желание получить свободу. Немало каторжников погибло в этом сражении, но численный перевес был на их стороне. Все янычары в итоге оказались за бортом.