Цикл «Как тесен мир». Книга 1. Чем я хуже?

1. Молодая жена.

Середина августа, липкая солнечная жара. Сорокапятилетний школьный учитель истории Алексей Валентинович Максимов, отгуливая последние недели отпуска перед началом учебного года, решил съездить поздним утром на Конный рынок – овощами-фруктами по дешевке скупиться. Ехал он, одетый по случаю непрекращающегося летнего зноя в обвисшие шорты и растянутую футболку, на ногах – растоптанные шлепанцы, за рулем стареньких, местами украшенных пятнами ржавчины белых жигулей, противно для окружающих дырчавших изрядно прогоревшим глушителем. Кондиционером привычно служили опущенные до отказа передние боковые стекла. Дороги – час пик уже прошел и, опять же, пора отпусков, – были полупустые… Не то, чтобы Алексей Валентинович куда-то торопился, но дорожная обстановка вполне позволяла и «кондиционер» на скорости обдувал мощнее, так что стрелка спидометра застенчиво подползала к восьмидесяти. На приближающемся светофоре уже загорелся зеленый; неожиданно слева, из боковой улицы, на уже «двойной» красный выскочил наглый серебристый микроавтобус; среагировать слегка расслабленный жарой Алексей Валентинович не успел…

Ремнем безопасности он не пользовался (в аварию не попаду, мешает, подумают – боюсь, штраф маленький и т.д.). Тонкое железо сминающий боковой удар в переднее левое крыло жигулей швырнул его довольно тщедушное тело вперед и влево, узкая грудь скользящим ударом относительно безопасно обминула руль, ребра выдержали, но уже начинающая лысеть голова разбила лобовое стекло…

Сознание вернулось внезапно. Он лежал щекой на приборной доске, правая рука обнимала руль, тошнило, голова раскалывалась болью и кружилась, как на карусели, попробовал открыть глаза, залитые теплым и липким – ничего не видно. Опираясь плохо слушающимися руками, откинулся на спинку сидения и протер ладонью откликнувшиеся болью веки – через красную пелену проступили совершено незнакомые очертания. Разум просто фиксировал – выводы делать пока отказывался. Вместо привычного толстого руля в потертой цветной оплетке – какая-то черная узкая баранка. Поцарапанная и выгоревшая на солнце черная пластмассовая торпеда с привычными приборами превратилась в непонятную пустую металлическую полку с четырьмя циферблатами справа от руля, выстроившимися ромбом. Лобовое стекло высыпалось, но явно было прямым и вертикальным, а не покатым и закругленным. Очень тесная кабина, голова чуть ли не подпирала низкий потолок. Высокое сиденье – сплошное и какое-то дерматиновое, его неудобная спинка – без подголовника.

Кто-то рванул боковую дверь:

– Товарищ, ты живой?

Алексей Валентинович с трудом повернул непослушную затуманенную голову: открывший дверь выглядел довольно странно для жаркого августа 2012 года. На нем была необычная мешковатая, на выпуск, белая блуза с длинными рукавами, перетянутая узким ремешком, на голове – странного фасона светлая кепка.

– Вроде.

– Из кабины вылезти сможешь? Или посидишь, врачей подождешь?

– Лучше, посижу, хреново мне.

– Это правильно, посиди, посиди. Один товарищ уже побежал: позвонить в больницу. Скоро карета подъедет.

– Карета?

– Ну, да! Карета скорой помощи.

– А-а… Соображаю что-то плохо…

– Понятное дело, у тебя вся голова разбита. Давай я тебе хоть лицо протру осторожно.

Странно одетый мужчина достал из широких штанин смятый, несвежий носовой платок. Алексей Валентинович прикрыл глаза, прислонившись затылком к жесткой задней стенке кабины, мужчина мягко и осторожно промокнул ему глаза и лоб.

– Товарищ, пропустите, я из аптеки, – вмешался запыхавшийся женский голос. Мужчина с покрасневшим носовым платком отодвинулся и на подножку, откуда-то появившуюся в жигулях, накренив своим весом тесную кабину, взобралась низенькая полная женщина в белом халате. – Так, товарищ шофер, не волнуйтесь, – уверено обратилась она к Алексею Валентиновичу, сейчас я вас перевяжу. А там и скорая подъедет, из нашей аптеки и вызвали.

Женщина умело промокнула принесенным влажным тампоном окровавленный лоб, осмотрела голову и плотно перебинтовала. Потом протерла лицо, что позволило Алексею Валентиновичу лучше осмотреться вокруг: его привычный жигуленок почему-то превратились в непонятную машину с грубой древней кабиной, стоящую на том же перекрестке, где произошла авария; асфальт на дороге сменился брусчаткой; дома на улице тоже изменились, они, насколько помнилось, были вроде бы и те же, но какие-то более серые и невзрачные, без магазинов на первых этажах; вместо серебристого микроавтобуса, вылетевшего наперерез, неподалеку парил из-под смятого капота угловатый древний грузовик; странные мешковатые одежды обступивших мужчин с нелепыми устаревшими прическами, некоторые, несмотря на жару, в темных пиджаках; осторожно объезжающий место столкновения транспорт, как будто сошел с экранов старых, сталинской эпохи, фильмов.

Ничего не соображающий Алексей Валентинович осмотрел, по мере сил, себя. Одежда была явно не его: вместо футболки – плотная серая рубаха с закатанными до локтей рукавами, вместо шорт – широкие черные измятые штаны, вместо растоптанных шлепанцев – грязные матерчатые туфли. И тут он глянул на свои руки: вместо узких, всегда чистых ладоней с длинными «музыкальными» пальцами – две здоровенные, чуть ли не с совковую лопату, покрытые намертво въевшейся черной грязью лапищи; мощные безволосые предплечья, толщиной чуть ли не с его привычное бедро. Осторожно ощупал свое тело: под рубахой скрывались непривычного размера бицепсы и неслабые (некоторые девушки проходят мимо и молча завидуют) грудные мышцы. Несмотря на непрекращающуюся головную боль и тошноту, на ум пришло единственно возможное объяснение этого немыслимого бреда. Для подтверждения, Алексей Игнатович обратился к полной аптекарше, уже освободившей от тяжести своего тела подножку и просто стоящую рядом:

– Девушка, пожалуйста, закройте дверь и поверните ко мне зеркало: хочу на свою «красоту» посмотреть.

Раньше до сознания Алексея Валентиновича как-то не доходило, а сейчас дошло: и голос его звучал совершенно не привычно.

– Почему девушка? – удивилась аптекарша. – Вы что, товарищ, плохо меня видите? Я уже в бабушки готовлюсь: дочка на сносях восьмой месяц.

– Да… Что-то, как в тумане все… – попытался исправить свой невольный промах Алексей Валентинович (его до сих пор незнакомые люди называли «молодым человеком» и он к женщине с подобной миловидной внешностью, в районе сорока, вполне мог обратиться, как к «девушке»).

Аптекарша прикрыла дверь и повернула на нужный угол боковое зеркало машины – в упор на Алексея Валентиновича уставилась широкая, скуластая, молодая и совершенно чужая физиономия с темно-русой шапкой густых взъерошенных волос над широким бинтом, перехватывающим лоб. Он закрыл глаза и зачем-то больно ущипнул себя обеими руками за чужие бедра. Естественно, бред или сон не кончились, что и логично: если все это ему просто снится и во сне он себя щипает, то с чего бы ему просыпаться? Боль от щипка ведь ему тогда тоже просто снится.

– Ну как, товарищ? – участливо поинтересовалась аптекарша? – не сильно себя испугались?

– Терпимо… Только соображаю я что-то с трудом и не помню ничего… Пустота в голове… Не помню кто я, где я… Даже число не помню.

– Какое число? – не поняла аптекарша.

– Сегодняшнее.

– Семнадцатое августа сегодня. Эк, товарищ, как тебя шандарахнуло, если память отшибло.

– А год?

– Тридцать девятый. Ты что же это, вообще ничего не помнишь?

– Нет… Даже, как попал в аварию…

– В аварии тот, на ЗИСе, виноват, за это не переживай, – подсунулся ближе мужчина в кепке, не пожалевший своего носового платка, – я все видел, могу и свидетелем выступить, если нужно будет. Значит так: ты по главной дороге ехал, по проспекту, а он с боковой тебе наперерез выскочил, – мужчина показал двумя руками, как было дело. – И прямо-таки слева в капот твоей полуторки бац! И врезался, понимаешь? Правда, сам себя он уже и наказал… Чего уж тут его ругать? Без толку теперь. Погиб он. Твою машину, видишь ли, развернуло, и сюда, – он показал, – влево от руля тебя и кинуло. Так что, ударился ты вскользь. А он, похоже, грудь об свою баранку проломил и головой лобовое стекло напрочь вышиб. Пульса у него совсем нет, пробовали. И не дышит уже. Так-то, браток, получилось…

Пазлы вроде бы начали складываться в картинку: если это все-таки не сон и не галлюцинация, то его разум при аварии переместился в тело незнакомого здоровяка-парняги, попавшего в аналогичную аварию на том же месте, в тот же день и месяц, вот только в 1939-ом году прошлого века… Мать!!! Мать!!! Мать!!! Растак и растудыть через глобус! Эмпирическая сила! В задний мост до кардана! За что ж мне такое наказание выпало? И что мне теперь с этим делать? А в моих жигулях теперь кто? То есть, в моем теле в жигулях? Разум вот этого громилы-водилы из довоенного времени? Ладно, что там в моем времени теперь происходит, и не узнаешь и не догадаешься… Чего голову ломать? Вот как я тут выкручиваться буду? Ну да, как учитель историк, я кое-что знаю. И хорошо знаю… Многое знаю даже наперед… Но вот о «своем» новом теле… Да и просто в элементарных бытовых вопросах соображаю мало. Вот, допустим, они меня все товарищем называют, а я аптекаршу – девушкой. Прокол. Она ведь тоже, вроде, товарищ (или гражданка? дамочка? уважаемая? как там, в фильмах говорили?). Ч-ч-черт его помнит… Значит, я просто потерял память. Этого и буду держаться… М-мать! О чем это я думаю? Это ж просто полный абзац какой-то получается! Мое сознание в чужом теле и в прошлом веке, а где моя Ленка? Женаты ведь с ней почти четверть века. А дети? А малыш-внучок? Они все еще не родились, а я здесь? Без них? Еще и выкручиваться должен, как Штирлиц? Мать-перемать…

Из коляски подъехавшего мотоцикла вылез, расправляя под широким ремнем белую плотную гимнастерку, усатый милиционер с желтой револьверной кобурой на портупее с одной стороны и с коричневой планшеткой – с другой. На его голове прихваченный под подбородком ремешком красовался странный головной убор из белого материала похожего на шляпный фетр и формой напоминающий уменьшенный английский колониальный шлем. Бросая быстрые строгие взгляды на Алексея Валентиновича, он выслушал толпившихся возле разбитых грузовиков людей и обошел со всех сторон оба автомобиля, делая какие-то пометки на бумаге, положенной поверх планшета. Второй милиционер, водитель мотоцикла, подошел к погибшему шоферу, мертво лежащему на своем руле, ощупал, видно удостоверяясь в смерти, и забрал у него документы.

Усатый милиционер с необычными (для Максимова) знаками различия на бирюзовых петлицах (три звездочки на одном просвете), наконец-то, подошел к Алексею Валентиновичу:

– Ну, что, гражданин, а вы, я вижу, живой. Лейтенант Евсиков. Попрошу ваши документы.

С легкой дрожью превозмогая непослушность чужих массивных рук, Алексей Валентинович ощупал свою рубаху – из нагрудного кармана достал несколько потертых по углам грязноватых книжечек (документов? удостоверений?) и сложенные в несколько раз листы грубой желтоватой бумаги. Лейтенант забрал всю пачку, прежде чем Алексей Валентинович успел сам ознакомиться со своей новой личностью.

– Та-ак, Нефедов Александр Александрович, восемнадцатого года рождения, шофер второго класса… Та-ак… Автомобиль ГАЗ АА государственный номер ****. Та-ак… Шофер транспортного цеха Харьковского паровозостроительного завода, судя по путевому листу, вез со склада продукты в заводскую столовую. Так?

– Не помню…

– Что именно не помните? Гражданин Нефедов?

– По-моему, – с трудом передернул непривычно широкими плечами Алексей Валентинович, – я вообще ничего не помню. Вот вы назвали меня Нефедовым Александром Александровичем, а я этого не помню. Не помню, что я шофер на заводе, что я вез какие-то продукты, как стукнулся, не помню… Где живу, есть ли у меня жена, родители, дети – ничего не помню…

Да вы не переживайте так, гражданин Нефедов. Мы еще, конечно, будем разбираться, но в аварии, похоже, по словам очевидцев, виноваты не вы. Может, вы хоть что-то помните? Вот, какое, к примеру, сегодня число?

– Я этого тоже не помнил. Перед вашим приездом, как раз спрашивал у гражданки из аптеки. Она мне и число подсказала, и месяц, и год…

– Да, да, – подтвердила полная аптекарша, он меня спрашивал об этом. А я ему подсказала.

– Вы знаете, товарищ лейтенант, кое-что, я все-таки помню. Помню, что живу в Харькове, в Советском Союзе. Что у нас социализм. Что наш вождь и учитель – товарищ Сталин. Что была Великая Октябрьская Социалистическая революция в семнадцатом году… А вот, как я сейчас живу? Как в школе учился?… И вообще свое детство – пустота полная…

– Ладно, гражданин Нефедов, не буду вас мучить вопросами, скоро подъедет скорая помощь и отвезет вас в больницу. Доктора у нас хорошие – разберутся, что с вашей памятью. На завод на ваш мы по телефону сообщим, а там уже в отделе кадров все про вас должно быть известно: и адрес, и семейное положение, есть ли родители, дети и такое все прочее. Так что, не волнуйтесь, – выясним и поможем.

– Спасибо, товарищ лейтенант.

– О! Вот и карета скорой подъехала. Товарищи врачи! Сюда!

Подошли двое мужчин в белых мятых халатах не первой свежести. У того, что был постарше, со старорежимной бородкой, висел на груди стетоскоп. Второй, более плотного телосложения мужчина нес небольшой чемоданчик с красным крестом. Обладатель стетоскопа поинтересовался самочувствием пострадавшего; выпростав левое запястье с большими наручными часами, померил на запястье пульс; внимательно прослушал сердце и легкие, попросил подвигать руками и ногами. Уже набрякшую кровью повязку на голове трогать не стал.

– Ну, что, молодой человек, – участливо спросил доктор, – сами до кареты дойти сумеете?

– Могу попробовать, – попытался спуститься из кабины Алексей Валентинович и в изнеможении откинулся обратно на сиденье. – Не. Сам не могу. Голова кружится, слабость. И ноги плохо слушаются. Поддержите меня, пожалуйста.

– Ладно, ладно, посидите пока. Товарищ милиционер, будьте так добры, окажите любезность. Отодвиньте отсюда людей и помогите моему водителю задом подъехать как можно ближе

Белый фургон с широкими красными крестами подъехал почти под самую дверь полуторки. Крупнотелый санитар, усатый милиционер и доктор помогли чужому телу Алексея Валентиновича выбраться из кабины и лечь на брезентовые носилки на полу в карете скорой помощи. Лежа стало легче, и он, в надежде задремать, закрыл глаза. Заснуть не получалось: больше не из-за плохого самочувствия, а по причине клубком роящихся тревожных мыслей, перемежаемых проклятиями на судьбу и длинными матюгами. Поехали не сразу, судя по доносившемуся разговору, доктор и милиционер что-то писали-оформляли. Потом загудел, раскручивая коленвал, стартер; затарахтел двигатель, и машина тронулась. В салоне непривычно воняло бензином и выхлопными газами, тряска по неровной брусчатке мучила, доводила почти до тошноты. Сколько ехали, он так и не понял, но обрадовался, когда при очередном торможении шофер заглушил двигатель.

– Ну, что, больной, идти сможете? Мы вас поддержим, – обратился к нему доктор, – или растрясло дорогой?

– Растрясло, – сглотнув, и с трудом преодолев подступившую тошноту, ответил Алексей Валентинович.

– Вижу, батенька, – кивнул доктор, – лицо у вас – прямо зеленое. Ничего, ничего. Лежите. На каталке вас завезем.

Тело Нефедова было крупным и, очевидно, тяжелым – вызванные из приемного покоя дюжие санитары переложили его с носилок скорой помощи на свою каталку и покатили по пологому пандусу вовнутрь. По сторонам смотреть не хотелось, и Алексей Валентинович просто закрыл глаза. С неприятно тарахтевшей одним колесом каталки его не очень вежливо переложили на твердую кушетку и на время оставили в покое.

Потом был осмотр и опрос, занималась этим молоденькая, лет не больше тридцати, симпатичная, но строгая выражением лица женщина-врач. Никаких тебе рентгенов и УЗИ: ощупывания, прослушивания, осмотр, и вопросы. Результаты обследования физического состояния больного вполне обнадежили: отделался, можно сказать, только легким испугом. Ни тебе переломов, ни тебе трещин или повреждений внутренних органов. Вот только порезы на лбу необходимо зашить. Крупная гематома на левом плече сама со временем рассосется. И все. Правда, присутствует еще явно выраженное сотрясение головного мозга с практически полной амнезией. Вот это уже похуже будет. Но, покой, отдых и, скорее всего, память снова вернется. На несколько дней по любому придется остаться в больнице – для наблюдения. А там, видно будет…

Молодая, обладавшая приятным голосом врач представилась Ириной Николаевной Бабенко. Она самолично наложила больному на лоб несколько коротких швов, а наново туго перебинтовала ему голову ассистирующая ей при этом молчаливая, в возрасте, медсестра с неприступным выражением широкого лица. С помощью тазика и резиновой губки Алексея Валентиновича аккуратно обмыли от крови; раздели до пахнущего собственным потом белья; перевезли на каталке в набитую десятком больных просторную палату; переложили на свободную койку с низко провисшей под его большим весом панцирной сеткой, прикрытой продавленным матрацем, и оставили в покое, сделав еще один укол и настоятельно рекомендовав поспать. Он, очевидно под воздействием последнего укола, расслабился и действительно провалился в сон, со смутной махонькой надеждой проснуться уже в своем родном времени и собственном, пусть даже и тщедушном и немолодом теле.

К его огромному сожалению, махонькая надежда так и не оправдалась. Проснулся он, еще не открывая глаз, от прикосновения чужой горячей ладони к своему предплечью. Незаметно размежил веки: на краешке его койки примостилась довольно симпатичная лицом полноватая девушка в белом халате, именно ее прикосновение он и почувствовал сквозь сон. Рядом с ней стоял веснушчатый огненно-рыжий парень с простецкой и жизнерадостной даже в переживании физиономией, его халат был небрежно наброшен на узкие плечи.

– Проснулся! – чересчур бодро отреагировал парень. – Здорово, Санька!

– Колька, не шуми, – грудным мелодичным голосом одернула парня девушка. – Сань, ну ты как? – обратилась она уже к Алексею Валентиновичу и ласково погладила по предплечью, – плохо тебе?

– Плохо… – согласился «Сань». – Слабость во всем теле, голова, как на карусели и тошнит… И еще… Память у меня напрочь отшибло… Не помню ничего…

– Ну, меня-то ты хоть помнишь? – опять влез улыбающийся парень.

– Извините, не помню…

– Ты что? Меня на вы? – удивленно разинул рот парень.

– Колька! – снова одернула рыжего хлопца серьезная девушка, – помолчи, пожалуйста. Дай мне поговорить.

– Да, да, конечно, Клава, – стух веснушчатый, – поговори ты.

– Сань, – с надеждой обратилась девушка, тревожно нахмурив темные густые брови, – а меня ты узнаешь?

– Нет… – лежа передернул плечами Алексей Валентинович. – Извините. Я после аварии, как оказалось, вообще ничего не помню. А вы кто?

– Да Клава я, жена твоя, – в уголках синих глаз девушки заблестели подозрительные капельки.

– Клава… – повторил за ней Алексей Валентинович, – жена моя… А вы, то есть ты, красивая… Думаю, повезло мне с тобой.

Набрякшие в Клавиных глазах капли хлынули по полным щечкам ручьями, девушка смахнула их ладошкой, обхватила Алексея Валентиновича за широкие плечи и осыпала его лицо влажными поцелуями. В своем «прошлом» теле, Алексей Валентинович был человеком женатым и по чужим постелям не гуляющим. В супругах у него уже больше двадцати лет была его же ровесница Лена; красота которой, вполне естественно, с годами незаметно поблекла в возрастных морщинках, обвисшей коже на лице и ранней седине. Молоденькими девушками, знакомыми и незнакомыми, он мог любоваться только чисто эстетически; мысли об адюльтере ему даже в голову не приходили. И вдруг: молодая, красивая лицом и пышными формами деваха оказывается его теперешней женой. Обнимает, прижимается тяжелой грудью, целует, слезами орошает. Да-а-а… Мимо воли его новое мужское естество на это отреагировало достаточно бурно – хорошо еще, под одеялом было не заметно. И никуда от этих ласк не денешься. А если разобраться, то еще, можно сказать, или повезло, или могло бы быть и хуже: внешне Клава очень даже привлекательна (хотя его прошлая жена была гораздо стройнее), а вот если бы его здешний прототип был любителем чрезмерной женской полноты или, наоборот, анорексичной худобы? Или сам был бы старичком, а жена морщинистой беззубой старухой?

– Клава, да ты успокойся, не надо так плакать, – обнял новоявленную жену за оказавшуюся под халатом довольно полной талию Алексей Валентинович. – Я ведь все-таки живой, руки-ноги целые, из повреждений – только пустяшные порезы на лбу. Ну, правда, память напрочь отшибло от сотрясения мозга. Но память – это ведь не разум. Я ведь не сумасшедшим стал… Вроде, соображаю… Хотя, со стороны, виднее. Вот пообщаюсь сейчас с вами обоими, и вы мне скажете: чокнутый я или только обеспамятевший.

Клава выпрямилась, достала откуда-то платочек и вытерла свое раскрасневшееся влажное лицо, глянула на «своего» мужа и протерла от слез и поцелуев этим же мокрым платочком лицо уже ему. Наведя маломальский, как она полагала, порядок – спрятала свой платочек куда-то под халат и опять положила свою горячую ласковую ладонь на руку любимому.

– Клава, а расскажи мне про меня, да и про себя тоже. Может, я так легче все вспомню.

– Как тебя зовут, помнишь?

– Если честно, то нет. Не помнил. Но мне милиционер сказал, который документы мои смотрел: Нефедов Александр Александрович. Шоферю на полуторке. Работаю на паровозостроительном заводе в транспортном цехе. Так?

– Так, – встрял веснушчатый, – на паровозостроительном, как и я, как и Клава. Я, напоминаю, твой лепший кореш еще по колонии, Колькой меня кличут, Гуриным Колей. А теперь я тоже шофер и тоже на полуторке. Вот только сейчас мне Палыч разрешил с Клавой к тебе на эмке съездить. Я ее, как начальство домчал, чтобы поскорее тебя проведать. Клава меня всю дорогу подгоняла, словно кучер лошадь. А Палыч – это наш начальник транспортного цеха. Может, хоть его вспомнишь?

– Не-а, не вспомню.

– А жаль, мировой мужик. За своих всегда горой стоит. Да он же сам к тебе в больницу ехать собирался. Но совещание у него какое-то… Не смог. А Клава ждать ни как не хотела, грозилась на попутках добираться. Так он мне велел эмку взять и ехать. Так-то, брат.

– Погоди, Коля, погоди, – остановил словоохотливого приятеля Алексей Валентинович. – Про Палыча я вкратце понял. Вы мне, ребята, про меня самого лучше расскажите. В какой это я колонии с тобой был?

– В Куряжской, имени Горького. Не помнишь?

– Нет. Мы с тобой что, уголовниками были?

– Да нет, не так, чтобы очень, – засмеялся Колька. – Колония у нас была детская, а мы были просто шпаной беспризорной. И ты, и я. В конце двадцатых нас туда загребли. Вначале тебя, а потом и меня. Там мы с тобой и сдружились. Ты всегда здоровяком был, а я мелким шкетом. И ты меня под свое авторитетное крыло взял, не давал прочим пацанам в обиду.

– А до колонии, что со мной было, не знаешь? Откуда я родом? Что с родителями?

– Нет, не знаю. Как-то о прошлом мы не любили вспоминать. У многих оно было совсем нехорошее. Нами тогда Макаренко руководил, и его политика была: забыть все свои прошлые «подвиги» и начать жизнь с чистого листа. Так что, обычно никто и не откровенничал.

– А сколько мне лет? – спросил Алексей Валентинович.

– По документам – двадцать один, – ответила уже Клава. – Восемнадцатого года ты считаешься. И насчет твоего детства, кое-что могу рассказать: то, что от тебя же и слышала. Родителей ты своих совсем не помнил, где родился – тоже. Так только, были у тебя какие-то отрывочные воспоминания. Большая городская квартира. Богатая квартира. Огромный бородач, в военной форме, у которого были золотые часы с музыкой, а на часовой цепочке – множество разных золотых же брелоков, которые ты любил трогать. Высокая женщина, которая куда-то везла тебя на извозчике, и тебя сильно трясло на булыжной мостовой. Потом ты жил у какой-то доброй толстой бабушки в подвале. Бабушка с тобой была ласковая, называла Сашенькой и сиротинушкой, но еды у нее вечно не хватало, и ты все время хотел кушать. По твоим словам, полностью осознал ты себя уже мелким шкетом в компании беспризорников в деревянном небольшом городишке где-то на очень широкой реке. Периодически вас отлавливали, помещали в детские дома, оттуда ты сбегал, колесил по железным дорогам в собачьих ящиках и на крышах, приставал к новым компаниям беспризорников. Пока не попал в Куряж к Макаренко. Вот Макаренко ты боготворил, он не одного тебя перевоспитал и сделал человеком.

– Еще в колонии, – снова подключился Колька, – ты увлекся техникой: автомобилями и тракторами. И чинить их помогал, и ездить научился. Потом и меня к ним приохотил. Курсы водителей в Осоавиахиме и – два новоиспеченных водителя на паровозостроительном. Поселились мы с тобой в общаге, завод нам койки выделил в одной комнате. В первый же рабочий день, как пришли в контору оформляться, ты втюрился по уши в одну из наших машинисток. В столовой ее приметил и все. Просто очумел от такой красотищи.