Цикл «Как тесен мир». Книга 1. Чем я хуже?

– В Клаву, что ли?

– А в кого же еще? Как увидал, так сразу мне и сказал: моя будет!

Алексей Валентинович с новым интересом оглядел свою жену. А и впрямь, красивая девушка, нестандартная. Правда, полноватее, чем его представление о женском идеале, но каким-то обаянием так прямо и пышет: густые слегка вьющиеся темно-каштановые волосы ниже плеч; даже не голубые, а какие-то ярко-синие лучащиеся изнутри глазища, опушенные (красить не надо) частоколом длинных ресниц; широкие (точно, что соболиные) брови; полные щечки с аппетитными ямочками; небольшой прямой носик; красивые и без помады губы. Изюминка чувствуется. Тело… Пока сидит, всего не рассмотришь, но налитая грудь упрямо пытается отстрелить пуговицы тесного казенного халата; талия под рукой хоть и ощутилась довольно упитанной, но ширина расплывшихся на его кровати бедер явно ее превосходила. Для гитары, пожалуй, крупновата будет; скорее, можно сравнить с контрабасом. Ладно, когда встанет, рассмотрим подробнее. Сам Нефедов был тоже очень даже крупногабаритным парнем, так что, как видно, и жену себе выбрал под стать. Что ж теперь поделаешь? Как там говорят? «Лишь бы человек был хороший»? Во-во. Лишь бы. Первое впечатление – добрая и открытая. Действительно мужа своего «обеспамятевшего» жалеет и любит. Чувствуется, что без притворства, без дули в кармане.

– Ты, Сашка, сразу от Клавы всех ухажеров отвадил, – продолжал взахлеб делиться воспоминаниями улыбающийся Колька, – даже инженера Фролова, из конструкторского бюро, который на заводе считался уже чуть ли не ее женихом. Подошел ты к нему как-то на выходе из столовой, загородил ему такому всему культурному, при галстуке, шляпе и одеколоне, своей скромной персоной проход и почесал свой левый махонький кулачок (размером с голову самого Фролова) правой изящной лапкой. Сказав при этом, что Клава теперь будет встречаться только с тобой, а если кто не согласен – пускай подыскивает себе тихое местечко на ближайшем кладбище. А если кто умный на тебя куда не надо какой-нибудь донос настрочит, то даже и в гроб класть будет нечего: один бесформенный фарш с галстуком останется… Понятное дело, и Фролов спорить не стал, да и другие ребята тоже. Осталось тебе только Клавку уговорить. Прямо, как в том еврейском анекдоте, когда Абрам дочку за Ротшильда замуж выдавал, помнишь? Дочка уже согласна, осталось только Ротшильда уговорить. Но с этим ты справился лучше Абрама, хотя и не сразу. Не знаю только: ты ей тоже кулак показывал? – гоготнул веснушчатый приятель.

– Попробовал бы он мне кулак показать, – подключилась к веселой теме Клава, – так и летел бы от меня вверх тормашками. Просто я вдруг обнаружила, что все мои ухажеры куда-то подевались: то целый рой вокруг меня постоянно кружился; то вдруг вообще никого на горизонте, даже инженер Фролов стал обходить десятой дорогой. Не с кем стало ни в кино сходить, ни в театр, ни на танцы, ни в парке культуры или саду Шевченко погулять. Как вроде, я какая-то чумная стала. Только какой-то стеснительный новый шофер размером со шкаф: то букетик мятый, словно коровой не дожеванный, к нам в машбюро занесет, то издали за мной наблюдает в столовой или после рабочего дня. А сам все краснеет, как стеснительная девица и толком ничего сказать не может. Долго я ничего понять не могла, пока Лёля, подружка моя, глаза мне не открыла. Тут уж, Саня, я сама тебе кулак показала. Конечно, поменьше, чем у тебя: я ведь, все-таки, девушка. Не помнишь?

– Нет, – улыбнулся «Саня».

– Значит, так было дело, напоминаю. Принес ты мне как-то очередной, явно сорванный где-то на клумбе и твоими «музыкальными» пальчиками от волнения помятый букетик. Я вытолкала тебя вместе с этим букетиком в коридор, сунула тебе под нос два свои кулака и сказала, чтобы ты оставил меня в покое. Что мне, мол, такой дурак-увалень и даром не нужен, который и двух слов сказать не может – только мычит и краснеет. И тут у тебя прорвало плотину. Все мне рассказал: и о своих чувствах, и о непонятном твоем стеснении, и о том, что прямо с первого взгляда утонул в моих синих глазищах, как в озерах. Складно рассказал. Я даже тебе поверила и рассмотрела чуть ли не впервые внимательно: а ничего парень, высокий, сильный и симпатичный. И вовсе не увалень. Похоже, просто, стесняется. А так, видно, что хлопец бойкий. Согласилась с тобой вечером сходить в кино… Теперь мы с тобой почти год, как женаты.

– А живем мы где? В общежитии?

– Нет, зачем же? Мы живем в моей комнате, в квартире на Юмовской. Вкратце, о себе: мне двадцать (я тебя на год младше); моя мама умерла, когда я была еще в школе училась; папа, Николай Игнатович, – фрезеровщик на нашем же заводе, он потом второй раз женился и переехал на квартиру к своей новой жене на поселок Артема (она нее отдельная и детей от первого брака двое); вырастила меня бабушка, мамина мама, но она тоже умерла еще до нашего с тобой знакомства. Так что, у нас с тобой есть теперь своя большая комната в самом центре города, с замечательными соседями.

– А дети у нас есть?

– Нет, Сань. На нашем с тобой семейном совете было решено пока повременить. Я ведь летом в институт поступила, в наш механико-машиностроительный. Так что, машинисткой до конца месяца на заводе дорабатываю, и – «дети в школу собирайтесь». Точнее в институт. Вот выучусь на инженера, тогда уж и рожать буду.

– Понял. Краткую свою биографию услышал, твою тоже, но сам все равно ничего так и не вспомнил. Ладно, время покажет, может и вернется память… Слушай, Коля, – обратился он уже к приятелю, – не в службу, а в дружбу: своди меня в туалет, пожалуйста.

– А тебе разве можно вставать? – удивился Коля, – вон, у тебя под койкой утка стоит, давай я тебе ее подам – отольешь.

– Да не, – засмущался Алексей Валентинович и приподнялся на кровати, – я не в таком плохом состоянии, чтобы уткой пользоваться. Я ж не «брат Митька» из «Чапаева» – пока не помираю и ухи не прошу.

В принципе, сон подействовал на Максимова (или Нефедова?) довольно благотворно: голова совершенно не кружилась, прошла тошнота, слабости не чувствовалось. Возможно, все эти неприятные симптомы большей частью были следствием замены сознания, а не ударом головы в стекло. Алексей Валентинович откинул шерстяное одеяло и сел на койке в длинных черных трусах и белой застиранной майке, спустив босые ноги на пол.

– А где моя одежда, обувь? – спросил он озираясь.

– Забрали, наверное, – пожал плечами Коля, – решили, что тебе вставать еще рано, и забрали. У других, – он оглядел палату, – я смотрю, тапочки есть и халаты одинаковые больничные.

– Ребята, попросите у кого-нибудь на время, не охота босиком и полуголым в коридор выходить.

– Это мы мигом, – согласился Коля. Пробежав по палате, он нашел самые большие по размеру тапки и просторный казенный халат. И то и другое было до этого обуто-одето на грузном пожилом мужчине в круглых очках, который быстро вошел в положение и по-товарищески одолжил выданное ему больничное имущество, попросив только громким шепотом «тапочки не обсыкать».

– Постараюсь, – громко поблагодарил мужчину «Санька», – А вот не делать то же самое с халатом – уговора не было. Но я и с ним постараюсь. В палате негромко гоготнули.

Санькиному телу застиранный грубый халат пришелся почти в пору, только полы были слегка коротковаты, а вот из самых больших в палате тапочек едва не половина пяток неудобно свисала назад. Ничего, не на парад. В туалет сходить вполне можно. Решив не выглядеть до конца выздоровевшим (память то «не вернулась»), «Санька» оперся своей правой лапищей на услужливо подставившего плечо своего мелковатого друга. Друг, на удивление, оказался довольно крепеньким пареньком: под накинутым белым халатом прощупывались узлы хоть и не крупных, но тугих мышц. С другой стороны мужа решила поддержать Клава. Ростом она оказалась почти на голову ниже от супруга, но тоже совсем неслабая. Алексей Валентинович с любопытством обнял ее за полные плечи и почувствовал не мягкий слой сала, а даже большие чем у Кольки, хотя и не такие тугие, «женские» мускулы.

Колька узнал, где располагается туалет, и обнявшаяся троица, с трудом протиснувшись в дверь, отправилась по указанному адресу. На обратном пути они наткнулись на строгую медсестру. Медсестра на весь коридор завозмущалась наглым самоуправством и пообещала больше таких бессовестных посетителей в палату не пускать. Алексею Валентиновичу пришлось включить все свое из другой жизни обаяние, чтобы утихомирить труженицу шприца и клистира. С трудом, не сразу, но ему это удалось. Правда, вредная медсестра все-таки позвала Ирину Николаевну, чтобы та осмотрела взбодрившегося после сна больного и, может быть, разрешила ему самостоятельно вставать с кровати.

– Ну, что, Нефедов, – подошла к кровати Ирина Николаевна, – вы, говорят, уже сами решили в туалет сходить? Чувствуете себя лучше?

– Да я не сам ходил, меня друг с женой по коридору поддерживали, а друг и в сам туалет со мной зашел. Лучше мне стало после сна, Ирина Николаевна. Честно вам говорю. Тошноты больше не чувствую, голова совсем не кружится. Может, только слабость еще какая-то ощущается. Но я, когда шел, честное слово, не шатался. Только вот не помню ничего по-прежнему. Ни жены не узнал, ни друга. Они мне про меня и про себя рассказывали, думали, вспомню, а я все равно ничего не вспомнил…

– То, что вам лучше, – уже хорошо. А память… Наша больница не по этому профилю лечит. Посмотрим, что будет завтра. Если чувствовать себя будете более-менее нормально, а проблемы с памятью останутся, нужно будет вас показать специалисту из психиатрического института. По любому вы еще несколько дней у нас проведете. А халат и тапочки я распоряжусь вам выдать, раз вы, как маленький, на утку ходить стесняетесь. Только пусть вас пока что или медсестра или кто-нибудь из товарищей по палате сопровождает. Договорились?

– Спасибо, Ирина Николаевна! Конечно, договорились.

Вместе с врачом вышли из палаты и ребята. Клава пообещала проведать и завтра, но уже после работы. Коля попрощался на несколько дней – посылали в командировку. Максимову больше не спалось, новая реальность снова взбудоражила очумевшее сознание. И что, теперь так и придется ему в этом времени в чужом теле жить? С чужой уже начатой судьбой? А собственная жена? А сын с дочкой? Внук? Их больше никогда не увидеть? Да и вообще… Сталинское время. Тюрьмы и лагеря, гэбня кровавая, жестокий бред культа личности. Кругом стукачи-доносчики. И война. Самая кровавая в истории человечества (кому, как не ему, учителю истории это знать). Непривычный отсталый быт. Совершенно чужая незнакомая женщина (пусть даже молодая и симпатичная) в качестве жены с возможно неприятными ему манерами (чего стоят только ее слюнявящие поцелуи) и черт его знает, каким характером. С ней что, спать придется? Ему, никогда не изменявшему своей Ленке? Бред какой-то. Полный абзац!

Так. «Спокойствие, только спокойствие», – как любил говаривать мультяшный Карлсон. И чего нервничать? Разве есть варианты? Ась? Может, пойти в туалет и повеситься на пояске от халата? Вдруг, опять в свой век и в свое прежнее тело вернется? А если нет? Не хочется вешаться? Тогда, хочешь не хочешь, а придется, как-то вживаться в эту эпоху. Пока продолжим симулировать амнезию, если психиатры не расколют. И искать свое место в этой жизни, желательно, приличное. Шофер полуторки двадцати одного года, женат, сирота, бывший беспризорник… А смогу ли я водить этот драндулет допотопный? Там и передач меньше, чем в жигулях, и переключаются они, вроде, с какой-то перегазовкой при выжимании сцепления. Кое-как, возможно, поехать и смогу, но автоматизма в движениях на первых порах не будет явно. А если что-нибудь забарахлит или сломается в дороге – починю? Вряд ли. Да и правила дорожного движения могут быть немного другие, попроще… Если решат мне сделать даже не переэкзаменовку, а просто поспрашивать – провалю, как пить дать. Так что, придется из водителей переквалифицироваться? В управдома, по примеру Остапа Ибрагимовича? И это вряд ли. Ладно. Еще пару дней покоя в больнице мне обещали – подумаем. И от новоявленной молодой жены отказываться никак нельзя. Никто этого не поймет, будут лишние разговоры и подозрения. Придется ее целовать и исполнять супружеский долг? А что этому мешает? Чтобы она ему не понравилась, как женщина – этого сказать нельзя – он даже возбудился от ее близости. Элементарное чувство порядочности? Стыд перед самим собой и перед исчезнувшей в еще не наступившем XXI-ом веке еще не родившейся женой? Можно, конечно, какое-то время ссылаться на состояние здоровья и в постели манкировать своими обязанностями. Это можно. И совесть тогда будет чиста. А там, как говорили в каком-то фильме про Одессу: «будем посмотреть».

На следующее утро слабость прошла совершенно, только начали слегка чесаться заживающие под бинтами швы. И в туалет, и в больничную столовую, Алексей Валентинович ходил уже хоть и не сам, а с мужиками из палаты, но в посторонней поддержке больше не нуждался. Голодовка, поневоле проведенная вчера, в какой-то мере компенсировалась двойной добавкой каши сегодня. Еда была казенная и невкусная, но это была еда.

После завтрака Алексей Валентинович выпросил у соседей по палате все имеющиеся газеты, отложенные для использования в туалете, и стал вникать в нынешнюю действительность. Напыщенные лицемерные дифирамбы существующему строю в целом и правящим личностям в частности он пропускал, а в новости Харькова, страны и мира – с интересом вникал. Память у Максимова была профессиональная, учительская. Историю он знал не только в объемах школьной программы, но и гораздо шире, пополняя собственные знания по личной инициативе и охотно делясь ими с учениками. Была у Алексея Валентиновича и особо любимая тема по своему предмету: история Второй Мировой войны и ее более узкая и близкая ему часть – Великая Отечественная. Он помнил основные события и даты, как самой войны, так и предшествовавшие ей события.

В советское время была одна трактовка причин этой войны: подлый империалистический Запад, не пожелавший подписать договор о сотрудничестве во всех сферах с СССР; вынужденный пакт о ненападении с Германией (оттянуть как можно на дольше начало неизбежной войны) и предательское, ничем не спровоцированное нападение Гитлера. В перестройку и позже вектор Гласности развернул все трактование причин на 180о. Белый пушистый Запад и два мировых злодея (Сталин и Гитлер), развязавших мировую бойню своим преступным пактом и особенно его секретными протоколами по разделу Восточной Европы. Как можно с определенным успехом, на голубом глазу, сфальсифицировать недавние события, которым есть однозначные фото- видеосвидетельства и огромное количество живых свидетелей, Алексей Валентинович лично наблюдал множество раз за последние годы. Так что, огульное охаивание сталинского режима нынешними прозападными дерьмократами считал не вполне достоверным. И коллективный довоенный Запад, по его искреннему мнению, приложил максимум усилий для натравливания Германии на СССР, наивно надеясь мудрой китайской обезьяной безопасно отсидеться на дереве, пока два злобных усатых тигра разрывают друг друга в кровавые клочья.

В лице директора школы Зои Николаевны Алексей Валентинович нашел единомышленницу в патриотическом (не украинском, а именно прежнем советском понимании этого слова) воспитании учеников. Директор выделила небольшой кабинет, в котором он вместе с заинтересовавшимися его идеей учениками-энтузиастами создал скромный музей Великой Отечественной войны. Упор был сделан на героев-харьковчан, как уроженцев города, так и отличившихся в боях за него (две сдачи города и два освобождения плюс горький Барвенковский разгром в Харьковской области, после которого разорванный советский фронт откатился аж до самой Волги).

Вначале музейные экспонаты были представлены только архивными фотографиями, биографиями харьковских героев и описаниями местных боев. Потом прибавились личные документы участников тех событий, правдами и неправдами раздобытые учениками и некоторыми учителями. Потом – раритетная форма и амуниция. И – один из небедных родителей, в свое время сам окончивший эту школу, купил и подарил музею так называемые, макеты массо-габаритные, ММГ, мосинской винтовки и ППШ. По сути, ММГ были самым настоящим оружием времен войны, практически полностью сохранившим свой внешний облик, только выхолощенным (пропилен ствол, заварен патронник, сточен затвор, убран ряд деталей и т.д.) и продавались они без всяких разрешений в оружейных магазинах. Да, выстрелить из него нельзя, но какое удовольствие правильно воспитанному мальчишке (или девчонке) взять в руки тяжелую винтовку, на которой стоит клеймо 1942 г. выпуска, с которой ходил в бой и (скорее всего, а как же иначе?) убивал ненавистных фашистов наш красноармеец; смачно поклацать блестящим затвором; прицелиться куда-нибудь (да хоть в лампочку на потолке или воробья за окном) и звонко «выстрелить», потянув пальцем спусковой крючок.

Когда весть о музейном оружии разнеслась по ученическим семьям, примеру первого родителя последовали и несколько других, тоже обладавших для этого дела лишними финансами и правильным мировоззрением. Буквально за полгода висели на стенах и стояли на полу практически все образцы стрелкового оружия Красной Армии времен прошлой войны (не было только редкой автоматической винтовки Симонова, АВС-36, и трех станковых пулеметов (крупнокалиберного ДШК, неудачного и тоже редкого ДС-39 и пришедшего на фронт во второй половине горюновского СГ-43). Все остальное, включая легендарный здоровенный максим, можно было посмотреть, потрогать, «пострелять» и даже разобрать и собрать (в присутствии самого Алексея Валентиновича или нескольких его доверенных помощников из числа старшеклассников). После недолгих колебаний в экспозицию добавились и два образца оружия под промежуточный патрон, проходивших под конец войны только лишь фронтовые испытания и массово на вооружении не состоявших: самозарядный карабин Симонова, СКС, и ручной пулемет Дегтярева, РПД.

Размышления-воспоминания прервал врачебный обход.

– Ну, что, Нефедов, – подошла к нему Ирина Николаевна, – как вы себя чувствуете?

– Да, можно сказать, вполне нормально. Хожу, не шатаясь, слабость и та прошла. Аппетит зверский: на третьей добавке каши, чуть половником по башке не получил. Только вот память все никак не возвращается…

– Ясно. Должна вам сказать: сегодня звонили с вашего завода, интересовались. Вы, должно быть, на хорошем счету. Переживают за вас. Пообещали даже выделить машину, чтобы психиатра для вас с Сабуровой дачи привезти. Несколько звонков на Сабуровую и на завод и мы договорились: сегодня вам специалиста привезут, после обеда. Надеюсь, какую-то ясность он внесет.

– Хорошо бы. А то чего мне в больнице прохлаждаться? Домой к жене пора и за баранку.

Потом к гражданину Нефедову пришел вчерашний лейтенант милиции в небрежно наброшенном на плечи белом халате. Перед этим он, как видно, побеседовал с лечащим врачом, потому что вопрос насчет потери памяти даже не поднимался. Усатый милиционер рассказал, что согласно письменным показаниям нескольких свидетелей, вся вина в аварии полностью лежит на погибшем водителе машины ЗИС-5 номерной знак *****, однако узнать причины его выезда на перекресток с второстепенной дороги до проведения дополнительных экспертиз не представляется возможным. Может, была техническая неисправность (отказали тормоза); может, водитель заснул или потерял сознание вследствие проблем со здоровьем; может, просто допустил преступную невнимательность или наглость. Пока на эти вопросы ответа нет. Потом он дал прочитать Алексею Валентиновичу заранее написанный протокол его допроса. В протоколе шло красной нитью, что гр. Нефедов от полученного при аварии сотрясения мозга утратил память и ничего по существу дорожно-транспортного происшествия пояснить не может. Прочитав документ, гр. «Нефедов» согласно кивнул, задумался, как прежний хозяин его нынешнего тела расписывался, и просто поставил внизу фамилию и инициалы. Вопрос с милицией на этом, вроде бы, на ближайшее время закрылся.

Через час после довольно постного, но обильного обеда (пустой борщ с ложкой сметаны, два толстых ломтями ржаного хлеба и ячневая каша с крохотной желтой лужицей растаявшего то ли масла, то ли маргарина), в палату заглянула незнакомая санитарка и вызвала больного Нефедова в ординаторскую. В ординаторской кроме Ирины Николаевны присутствовал худощавый седовласый мужчина в белом халате и круглой шапочке – психиатр с Сабуровой дачи. Для начала он проделал с «Нефедовым» манипуляции, характерные на осмотре у невропатолога: простукивание резиновым молоточком рук и ног, «глаза следят за движением молоточка», «закройте глаза и коснитесь пальцем носа» и т.д.

Потом пошли вопросы и разговоры. Предлагались арифметические упражнения, а также простенькие задачки на соображение и логику. Алексей Валентинович решил не притворяться и не дурковать. Насколько он знал различные тесты своего времени, зачастую один тест перепроверял, насколько честно испытуемый ответил на предыдущие вопросы. Поэтому, нет смысла предоставлять психиатру сомнения в своей правдивости. Так что, все задачи он решал в слегка замедленном темпе, но с усердием, мол, разум у меня есть – я только память потерял.

После долгого общения, доктор молча принялся писать на лежащем перед ним листе бумаги. Написал, внимательно перечитал и витиевато расписался под текстом. Потом горделиво вручил свое, как понял Алексей Валентинович, заключение Ирине Николаевне.

– Так вы не находите у нашего больного никаких неврологических и психиатрических отклонений? – спросила та, прочитав документ.

– Да, – солидно кивнул седовласый доктор. – Совершенно никаких. Нервная и мыслительная деятельность вполне в допустимых пределах для его возраста, биографии и вида деятельности. Вполне сообразительный и умственно развитый молодой человек. Объяснить полную потерю памяти – не могу. Больной, по его словам, совершенно забыл прошлые события, но прекрасно запоминает, то, что происходит сейчас. Знаете, если бы в автомобильной аварии был виноват он, то можно было бы допустить даже симуляцию амнезии. Но представитель завода, общавшийся со мной, заверил, что виновен был второй, погибший шофер. Так что, не вижу смысла подозревать вашего больного в обмане. В письменном заключении я о своем предположении решил не упоминать. Я в нем совершенно не уверен. Не хочу человеку судьбу портить. Помещать его к нам на более тщательное обследование – тем более нет ни малейшего повода. Считаю необходимым предоставить больному месячный отпуск, рекомендую провести его в здравнице. Возможно, от завода, по профсоюзной линии, удастся это дело устроить. Пусть отдохнет хорошенько, расслабится. Солнечные и водные процедуры. Физические упражнения и игры на свежем воздухе. Положительные эмоции. Возможно, память к нему и вернется. И, в обязательном порядке, перед допуском его к такому средству повышенной опасности, каким является грузовой автомобиль, ему необходимо пройти полную переэкзаменовку, как перед получением водительского удостоверения. На этом все, разрешите откланяться.

Седовласый специалист в области психиатрии ушел, Ирина Николаевна позвала «Нефедова» в перевязочную: сменить повязку на лбу.

– Ну, что, Нефедов, – сказала она, осматривая освобожденный от бинта лоб, – на вас все заживает, извините за сравнение, как на собаке. Швы присохли, даже не сочатся. Если так пойдет и дальше, через десять дней можно будет удалить нитки и – все. По нашему профилю – здоровы.

– Так, Ирина Николаевна, а эти десять дней мне обязательно нужно в больнице находиться или домой можно? Чувствую я себя, кроме потери памяти, совершенно в норме. Чего мне на казенных харчах прохлаждаться, койку занимать?

– По-хорошему вам бы надо еще несколько дней у нас понаблюдаться, могут быть нехорошие рецидивы после удара головой. Куда вы спешите?

– Вы очень симпатичная тетя доктор, но все-таки больничная обстановка меня довольно напрягает. Мне бы хотелось домой. Смотрите, как ко мне силы вернулись, – Алексей Валентинович встал, неожиданно подхватил Ирину Николаевну под мышки и, играючи, как маленькую девочку, поднял вверх.

– Сейчас же опустите меня! – возмутилась симпатичная тетя доктор. – Вам нельзя так напрягаться – швы могут разойтись. И в голове у вас еще не до конца ясно, что. Возможны повреждения в мозгу, которые от перенапряжения могут дать кровоизлияния.

– Как скажете, – опустил зардевшуюся молодую женщину Максимов и сам уселся обратно на стул. Ирина Николаевна, безжалостно смазала его лоб безбожно щиплющим йодом и опять забинтовала. На этот раз, уже не поручая процедуру медсестре.

– Ладно, Нефедов, – сказала она, закончив перевязку, – думаю, вас можно будет сегодня выписать. Возможно, домашняя обстановка действительно поможет вам скорее вернуть память. Я выдам заключение, с ним обратитесь к хирургу в поликлинику по месту жительства или в свою заводскую. Пусть они возьмут вас на учет и оформляют дальше больничный. А на вчера и сегодня вашу нетрудоспособность оформлю я. Рекомендую перевязку раз в день и обрабатывание лба раствором йода. Через десять, нет, уже девять, дней – снять швы. Идите к себе в палату и подождите. Я подготовлю выписку.