20 секунд

Снежный кристаллик нежно коснулся кончика носа, мгновенно растаяв. Нос зачесался, а из глубины носоглотки вплотную подступило желание чихнуть. Но Лёня утерся грязным рукавом видавшей лучшую жизнь куртки. А затем и смачно сплюнул.

Остальные снежинки рассосредоточились подальше друг от друга, плавно выпадая из ночного неба. Холодный воздух поддерживал их, не давая расплавиться в полёте. Он также забирался под куртку, дотрагиваясь до боков и живота, раздражая своей навязчивостью, заставляя содрогаться. Ведь лица ему не хватало для потех. Лёня бы не чувствовал своих щёк и носа, но на помощь пришла бутылка прозрачной водки, найденной в одном из пустующих домов. Эта бутылка оставалась холодной, переходя из рук в руки, но жидкость внутри нее, с трудом затекая в горло, бодрила и подогревала изнутри. Градус позволял голове оставаться горячей, а вот живот и бока пока что вовсю бились с прохладой, ещё не достигнув окончательной победы.

Лёня плотнее прижался спиной к Милене. Так они согревались в позднюю ноябрьскую ночь: алкоголем и теплом ближнего. Остальные пока не участвовали в обогреве. Лёня нехотя повернул голову вправо. Там, на горе мусора, бывшего некогда чьим-то комодом, стоял Лёша, глотнувший минуту назад водки для тепла. Привстав на цыпочки, он глядел за стену в сторону города, сложив ладони наподобие бинокля. Егор пока не вернулся из похода в туалет в соседнюю комнату.

Тепло женского тела, пусть и чувствовавшееся не напрямую, а через две дырявые куртки и ветхое бельё, грело лучше всего. Близость девушки, забравшей бутылку себе вместе с мимолетным прикосновением к пальцу Лёни, немного заводила, несмотря на погоду. Хотелось прямо здесь придаться приятному действу, как часто происходило в их компании, но ночь прямо задавала вопрос: надо ли? И, к тому же, само окружение не располагало к сексу.

Ребята расположились в недавно разбомбленном доме. Его крыша сгорела дотла. В принципе, как и наполнение под ней. В черте выстоявших кирпичных стен остались разломанные части гарнитура, недогоревшие внутренности дома и несколько обуглившихся тел в дальних комнатах. В воздухе до сих пор стоял противный запах гари. Он витал вокруг, оседая на стенках горла и ноздрей. Казалось, что чем дольше ребята здесь находились, тем больший слой черноты они накапливали внутри себя. Этот запах старался выпроводить гостей из дома, но они пока никуда не собирались. Егор тихо зашёл в комнату. Его силуэт на секунду появился в проеме, а затем растворился в ночи, вскоре обнаружившись рядом с Лёней и Миленой. Бутылка продолжила свой путь. И вместе с горечью алкоголя на языке оседала гарь. Будто кто-то распылил вокруг черный уголь. Он таял на языке вместе со снегом, но не полностью, скрепя остатком на зубах. Окружение дарило лишь ощущение тревоги. Уже некоторое время на входе в гостиную за компанией следили два желтых глаза. Лёня часто бросал туда взгляд, ожидая, что огонёчки пропадут. Но нет. Чёрная кошка сидела на одном месте, светя глазами прямо в парня. Ему казалось, что сама ночь следит за ним. От этого мурашки бежали по телу не только от прохлады, но и от плохих мыслей, вызванных столь пристальным вниманием. И пока Лёня не бросил в сторону кошки уголёк, та не собиралась сходить с поста. Только после его краткого шипения и взмаха руки, кошка ретировалась. Вся компания обернулась на Лёню, а затем раздался звук ударившегося о стену уголька. Лёша приложил палец к губам и вернулся к обозрению окрестностей.

Вокруг стояла непроглядная тьма, спрятавшаяся вместе с ребятами в руинах. Она затекла сюда с последними лучами солнца, идеально обступая трапецию светового пятна от уличного фонаря, горевшего перед домом. Свет лежал на полу, вытесняя тьму в углы обуглившейся комнаты. Лёня несколько минут безотрывно смотрел на пятно со своего насиженного места, представляя себе, что на самом деле сейчас зазвучит звонок в дверь, дом придёт в движение, внутри него загорится свет и к радушным хозяевам зайдут милые гости. Да не с пустыми руками – с целым тортом. Шоколадным. Заиграет музыка, раздастся смех. Люди будут танцевать, не стесняясь своих неловких движений, будут веселиться, как никогда.

Но в ночи музыка не смела играть. Оттуда, куда всматривался Лёша, доносились совсем не мелодичные звуки. Они казались партией барабанщика, вдрызг пьяного, бьющего без разбора по множеству мембран, только бы его слышали соседи. И звуки долетали сюда с трудом, уже утратившие силу. Они с глухим стуком прилетали в стены и шлепались на землю, шипя эхом. Иногда издали доносились отзвуки вибрирующей жести или упавшей железной бочки. А порой что-то протяжно и монотонно жужжало. Раскаты грома доходили сюда изрядно уставшими, но всё равно устрашающими. Лёня встречал людей, на слух определявших какая теперь бомба взорвалась на линии фронта.

Прохлада не позволяла Лёне встать и присоединиться к Лёше. Двигаться совершенно не хотелось. Алкоголь не полностью отогрел одеревеневшее тело. А картина в стороне, куда смотрел Лёша, не менялась уже очень давно. Вот уже несколько месяцев ночь с северной стороны света на всем протяжении горизонта окрашивалась в ярко-рыжее зарево пожаров и взрывов. На его фоне тёмный город казался частью ночи, не сдавшейся огню. Однако в бинокль иногда можно было разглядеть в замерших высотных домах редкие проблески оконной жизни. Кто-то зажигал электричество в квартире. Или свечи, чтобы собрать при свете осколки довоенной жизни. Но подобные попытки обычно быстро пресекались яростным воем сирен и гудением ночных насекомых в небе. Они гудели то сильнее, то слабее, выявляя цели для поражения с воздуха. Поэтому город вновь погружался сначала в тьму, а затем в пожары.

Рука Милены не сразу отыскала руку Лёни, чтобы сомкнуть их в замок. От контакта лицо парня расплылось в улыбке. Он всё никак не мог привыкнуть к жизни, полной фатализма и опасностей, спонтанного проявления чувств и желаний. Когда их еще проявлять, если не сейчас? Если каждое мгновение имеет возможность стать последним воспоминанием? И вот такие моменты мягко напоминали, что кроме сложностей остаются и простые радости жизни.

Они без движения сидели втроем, не пытаясь заговорить. Никто не желал нарушить находящееся вокруг относительное спокойствие. Район, в который ребята проникли, даже в условиях близкого фронта охранялся по периметру, дабы беженцы не беспокоили местных жителей верхнего слоя среднего класса. Именно здесь горели редкие фонари, хоть как-то освещая низкие домики с живыми изгородями, умирающим в преддверии зимы. Они казались покинутыми, и для некоторых из них это предположение оставалось верным. Но очень часто в заколоченных фанерой окнах в щелку виднелся свет, мигавший то ли от непостоянного напряжения в сети, то ли от непослушной свечи.

Проникнуть сюда позволило упавшее на забор дерево. Они ловко перелезли через забор, но вскоре разочаровались в своём выборе. Во многих домах остались жильцы. Они готовились защищать владения от захватчиков или мародёров. Лишь единицы уехали подальше от линии фронта. Да, редко попадались дома, чьи хозяева в спешке покидали родные стены. Зато там часто находилась брошенные еда и алкоголь. Иногда приходилось ночевать вот в таких вот руинах, опустошённых пламенем.

Однако и удача подходила к концу. Обыскав ночами все пустые дома, ребята уже два дня практически ничего не ели. Голод преследовал их и днём, и ночью, стуча в пустые желудки и вызывая судороги. И так худые подростки продолжали терять вес. Только иногда они смаковали плесневый хлеб, собранный Егором в одном из покинутых домов про запас.

Сам он клевал носом. В отличие от Лёни. Тепло ладони Милены обжигало его собственную кожу игривым пламенем, чьи языки то успокаивались, то вновь раззадоривались. Лёня поднял руку к тонкому запястью, обхватив его. Пальцы нащупали учащенный пульс. Эх, сейчас бы вновь вкусить эту девушку. Но голод имел больший вес в иерархии потребностей. Да и осторожность была как никогда кстати.

Поэтому, держась за руки, не давая Егору опрокинуться во сне вперёд, они смотрели на ночное звёздное небо сквозь невидимую крышу, считая про себя звёзды вместо секунд. Такие моменты оказывались наиболее ценными в новой реальности. И помогали не сойти с ума. Но Лёня, слегка поддатый, чувствовал себя всё равно паршиво. Алкоголь прессовал нескончаемую душевную боль, подметая ее в дальние углы, но его действие когда-нибудь должно было закончиться. И тогда наружу полезут страхи и пережитые совсем недавно ужасы. Он с трудом будет отличать реальное от вымысла его подсознания. Поэтому, всё же, самым сокровенным желанием оставалась нескончаемая бутылка с обжигающей внутренности водой. Чтобы согреться и забыться.

Канонада и далёкое громыхание не давали мыслям уйти далеко. Вот уже и небо перестало быть чёрным. С краю взора оно начинало переходить в еле заметное оранжевое зарево. Суровая реальность дала недавним подросткам пинок под зад, ни на секунду не позволяя забыть о том, что происходило с миром.

Вот наверху пролетела звезда. Но это скорей всего расчертил небосвод очередной спутник или ракета. Кто их разберёт теперь… И космос превратили в поле боя.

Вдали вновь взвыла сирена, истошно крича от страха, сжимающего душу. Желудок громко заурчал. Водки оставалось на два глотка. Холод продирался дальше, сильнее сотрясая тело, борясь с горячительным эффектом заканчивающегося алкоголя. Блуждающий взгляд всё никак не мог зацепиться за что-то одно. Голова слегка кружилась и болела. Зато не болело в душе. Лёня взглянул в тот проём, где недавно сидела кошка. Говорят, что чёрные кошки – к беде. Но как может быть так, если беда и без кошек бродит вокруг сама по себе? В чём виноват зверь?

Лёша шикнул, чем обратил на себя внимание скучающей троицы, разбудив Егора. Все, как один, пригнулись, хотя остов дома надёжно скрывал их от фонарного света и чужих глаз. Наблюдатель слегка вышел из темноты и поманил товарищей к себе. Милена и Егор подкрались к окну, а Лёня прошмыгнул на гору мусора к Лёше. Вместе они уставились в ту сторону, куда махнула похудевшая за недели недоедания рука.

Полуразрушенная стена скрывала их головы от бледного света фонаря, нависая над ребятами. Впереди улица по большому радиусу сворачивала вправо. Поэтому большая ее часть виднелась бы днём, как на ладони. В целях экономии электроэнергии и из соображения безопасности уже несколько месяцев электричество по ночам включали только на несколько часов. И то, далеко не все фонари работали. Лёня видел лишь три конуса света, разделённых между собой достаточно большим расстоянием. Он прикинул, что работает один через три-четыре фонаря в ряду. Их свет совсем не помогал ориентироваться на улице. Они лишь слепили глаза, привыкшие к тьме.

Расходящийся в стороны свет отвлекал всё внимание на себя, делая ночь темнее, чем она есть. Лёня изо всех сил всматривался вперёд, но никак не мог заметить хоть что-то заслуживающее внимания. Всё оставалось на своих местах: и еле проглядывающееся силуэты загородных домов по бокам улицы, и одинокие световые юбки фонарей, и разобранные остовы нескольких автомобилей. Только зарево на горизонте полыхало, то поднимаясь, то опускаясь.

Но, не смотря на малообещающую статичность картины перед ними, ребята замерли на своих местах, доверяя глазу Лёши. Пока по краю второго от их убежища светового пятна не пробежала тень. Инстинкты, когда-то управлявшие дальними предками, пробудились вновь. Охотники напряглись, увидев намёк на жертву. Желудок Лёни свело так, что он обхватил живот. Еду ли получится отобрать, или что-то менее ценное, всё всегда можно было обменять в паре километров отсюда на хороший в данных обстоятельствах ужин. Тело охотника налилось теплом. Не из-за алкоголя. Адреналин впрыснулся в кровь, позволяя организму высвободить ещё немного сил из одряхлевших мышц.

Предчувствие, посещавшее и разбойников Шервудского леса, приятно томилось под ребрами. Оно как малое солнце взошло внутри тела и ласкало предвкушением очередного удачного рейда. Лёня, как и остальные члены банды, не скрывал своих эмоций касательно грабежей, запугивания, драк. Ему нравилось выпускать наружу свою злость на этот мир, на взрослых. Он их ненавидел за всё, что они допустили в последние полтора года. Он ненавидел их за все свои потери. За то, что теперь ночевал на улице, сражался за свою жизнь со всеми подряд и мстил без разбора. Во рту появился привкус крови, похожий на вкус железа на языке. Лёня снова забылся, жуя собственные губы в нервном напряжении.

Они выжидали. Молодые хищники замерли в засаде. Лёня потянулся к поясу и нащупал складной нож. Взяв его в руку, он выпустил лезвие на свободу. Нож приятно щёлкнул, от чего в голове защекотало от удовольствия. Ощущение силы и превосходства пьянило лучше алкоголя.

Лёша повернулся к товарищу. Его лицо терялось в темноте. Но Лёня знал и так, что сейчас на него смотрит проницательный и умный взгляд. Смотрит одним глазом. Такой бывает плата за свободу и независимость в суровые времена.

– Поведёшь ты, – зашептал с натугой Лёша. – Тебе надо бы реабилитироваться за прошлый раз, согласен?

Даже не видя лица говорившего, Лёня без усилия представил скошенную улыбку на изуродованном лице. Лёша любил поддеть кого-нибудь, подтверждая своё лидерское право в компании. Именно он брал на себя большую часть планирования и ответственности за членов банды. Отчасти потому, что являлся старше всех по возрасту. Отчасти из-за своих неумолимых ярости и свирепости, не раз спасавших ребят в патовых ситуациях. Лёнины зубы скрипнули от натуги. Он не считал, что имелась необходимость в напоминании его последнего дела, в котором компания выбрала парня в качестве первой скрипки. Да, он не довёл рейд до конца, из-за чего компания лишилась возможности вдоволь наесться чужими припасами, но даже в сложные времена у Лёни оставалась крупица здравого смысла и сострадания к некоторым людям благодаря родительскому воспитанию. А грабить больного пекаря ему казалось кощунством. Тем более, когда в тебя целится из пистолета девочка-первоклашка, трясущимися руками еле удерживающая тяжелое оружие. Её глаза полностью состояли из страха. Но непоколебимое желание защитить во что бы то ни стало отца, поразило Лёню ещё сильнее. В ней он увидел отражение того, что пережил сам. Поэтому как он смел сеять и дальше детские страдания?

Он смолчал. Его взгляд уловил движение мимо ближайшего к ним фонаря. Кажется, там пробежало две тени. Скоро они достигнут засады.

– Будь слева.

Не дожидаясь ответа, Лёня спустился с мусорного пригорка, подойдя к Милене и Егору.

– Ты давай сразу за мной. Возьмёшь тыл и правую сторону.

Егор, попавший на свет, проникающий через кривую щель в стене, кивнул.

– Милен, перебеги через улицу и будь там. Тебе поможет Лёша.

Да, тактика стаи: окружить, запугать, получить своё. Это работало. Пьянящая радость разводила уголки губ в стороны против их воли. Глупая улыбка не собиралась сходить с лица Лёни. Он жаждал, чтобы жертвы сопротивлялись им физически. Он желал, чтобы его злость сегодня вышла наружу в борьбе. Остатки алкоголя подогревали ненависть к миру и его представителям. А нож в руке вёл за собой прочь из укрытия.

Один за другим, они прошмыгнули из проёма в стене к кустам под окнами. За лето они разрослись в разные стороны, отлично скрывая от фонаря три фигуры, затаившихся у потрёпанной осенью ограды. Милена сразу свернула в противоположную сторону, чтобы в темноте перебежать дорогу. Лёша взглянул на командующего операцией. Там, где должен был сверкать правый глаз, находилась обезображенная воронка. Лицо, изрезанное ещё двумя длинными шрамами, оскалилось.

– Не облажайся.

И он тут же убежал вдоль стены, скрывшись в ночи для того, чтобы отрезать жертвам пути к отступлению.

Двое оставшихся на карачках продвигались к тротуару, прячась за изгородь. За ней давно никто не следил, поэтому она потеряла форму, расплывшись в стороны. Некогда идеально подстриженный газон лежал неровным слоем под ногами, покрытый снегом, смягчая шаги, но и предательски скрипя. От чего приходилось ступать очень медленно. Лёня время от времени выглядывал из-за ограды. Ему казалось, что теперь свет не мешает видеть ему две фигуры, крадущихся по противоположной стороне улицы. Иногда до парней доносился шуршащий звук пакетов. От него ещё больше пробуждался азарт. Ведь что в пакете, если не еда? Крадясь, парни перешагнули через цепочку следов маленьких лап, убегавших от дома к дороге.

Егор и Лёня замерли, выжидая последние спокойные секунды перед нападением. Егор сжимал двумя руками арматуру. Он не отличался такой же жестокостью, как Лёня или Лёша, но делал всё от него зависящее для выживания группы в суровых реалиях настоящего времени. За это троица его уважала, потому что знала, что на Егора можно положиться и он не бросит.

Вот раздался звук каблука, наступившего на крохотные камешки. Снова зашелестел пакет, захрустел снег. А потом послышался чей-то шёпот. Фигуры замерли. Лёня отличал их, даже не смотря на ослепляющий свет перед ним. Ещё чуть-чуть, и можно нападать. Рука сжала стальную рукоять. Только нож дарил хоть какое-то спокойствие и чувство равновесия. Но даже он не мог совладать с желанием броситься вон из укрытия, рыча и скалясь. Просто поддаться чувствам, а там будь, что будет.

Фигуры в темноте пришли в движение. Лёня напрягся и подался телом вперед. Мышцы затвердели, а алкоголь поддерживал внутри огонь и одну главную мысль: «сейчас я заберу то, что мне причитается по праву, потому что я сильнее». Парень не мог видеть, как Егор также подобрался, готовый в любой момент сорваться с места. Взор Лёни приковался к движущимся пятнам, приближающимся к снопу света.

Вот одна из них проявилась из сумрака. Мужчина средних лет. Одетый по погоде, в распахнутом пальто, с полным пакетом в руке. Он с опаской озирался по сторонам, что-то шепча за спину второму человеку. Лёня ухмыльнулся. Добыча шла в ловушку, боясь, предчувствуя опасность. Спутник мужчины пока не появился, а он уже заворачивал во двор противоположного дома. Лёня не собирался давать жертвам шанс на спасение. Не в этот раз. Сегодня подставлять банду он не планировал.

Охотник молча перепрыгнул через изгородь, выйдя на свет. Его ноги мягко приземлились на асфальт тротуара, хрустнув тонким слоем снега. Он выпрямился, улыбаясь так, будто встретил старого знакомого. Егор вышел правее, завершая окружение.

Мужчина не сразу увидел опасность. Он что-то яростно шептал в сумрак. И лишь когда оттуда послышался тонкий вскрик, обернулся на Лёню и Егора. Первым делом мужчина уставился на светло-серый нож в руке незнакомца, блестящий в свете фонаря острой кромкой. Он потянулся в темноту и вытащил из неё женщину. Худую и бледную то ли от страха, то ли от голода. Как в сказке о репке, за ней на свет вывалился ребёнок. Мальчик лет восьми. Семья метнулась через лужайку к своему дому, но пробежав шагов пять, они встали, как вкопанные. На той стороне их уже ждала в темноте Милена. С тыла подошел Лёша. И каждый что-то сжимал в своих руках.

– Куда вы? Мы просто хотели познакомиться, соседи.

Лёня сам не узнал собственный голос. Холодный и твёрдый. Лёша должен был отметить про себя, что его товарищ выглядит не хуже него при нападениях.

Почему-то эти люди сразу пробудили в Лёне ещё большую злобу и зависть. То ли этому способствовал алкоголь, то ли сам их вид. Одетые в тёплые вещи, они ещё позволяли себе не закутываться в них, а расстегивать, показывая тем самым, что им вполне комфортно находиться на улице. Когда Лёня с ребятами с трудом нашли хоть какую-то одежду на холода, поддевая по две футболки под выброшенные кем-то куртки.

Мужчина тем временем прикрыл собой жену, передав ей пакет. Та не справилась с ним и положила на землю перед собой, одной рукой вцепившись в ручки, а другой обнимая худого сына, дрожащего то ли от холода, то ли от страха. Его глаза безотрывно следили за взглядом Лёни, а он отвечал, делая шаг за шагом вперёд. Скалясь, наслаждаясь превосходством и трепыханием жертвы. У женщины в больших круглых глазах, слегка ввалившихся в глазницы, читался только ужас. Самый неподдельный. Он пришёл оттуда же, откуда и все остальные первобытные чувства. Все трое замерли. Мужчина старался держаться прямо и не выдавать испуг, но колени слегка заметно дрожали. Они выглядели ослабленными. И их вид напомнил Лёне о том, что у него забрала война. Что только прибавило злости на незнакомых людей и их сына, пользовавшегося заботой живых родителей.

– Привет, – сорвавшийся голос тихо пролетел над пустой улицей. – Мы возвращаемся домой и не хотели бы никаких неприятностей.

– Их может и не быть. Только отдайте нам пакет. Мы чисто по-соседски покопаемся в нём и разойдёмся.

Мужчина обернулся на семью. Они выглядели жалко, по-щеняьчи ответив на его взгляд, чем раздражали ещё сильнее. Лёня смотрел на пацана, а видел себя. Мальчика, которого бы оберегала семья. Не позволившая бы ему так измениться, сделать столько неправильных и жестоких вещей. Если бы не война…

– Извините, ребят, но мы не можем вам его отдать. Сын уже несколько дней ничего не ел. Слава Богу, хотя бы снег выпал. Можно на воду растопить.

– Согласен, снег – это спасение в нынешнее время. Но нет. Нам нужен пакет. Я сам ничего не ел с позавчера. Смотрите, сколько тут голодных ртов. Думаю, что содержимого едва хватит нам четверым. О вас и говорить нечего.

– Зачем вам это? Ребят, я правда прошу вас: давайте разойдёмся по-хорошему. В трёх километрах отсюда госпиталь. Там есть пункт выдачи гуманитарной помощи. Мы еду получили в нём. И вы туда сходите. Погреться, поесть.

– На беспризорников там всем плевать, – подал напряжённый голос Лёша. – А так интереснее жить.

– Неужели грабить кого-то доставляет вам такое удовольствие, ребят? – пролепетала женщина, еле сдерживаясь, чтобы не зареветь.

Внутри Лёни зашевелились сомнения на счёт того, стоит ли продолжать диалог и вообще… Семья изнурённых людей пыталась выжить в чужой войне, защищая ребёнка. Так бы поступили бы и его родители. Но Лёня беспощадно гнал от себя эти мысли. Во-первых, он не мог второй раз подряд ударить в грязь лицом перед бандой. Он допускал, что после такого его могли послать куда подальше, а одному выживать становилось гораздо труднее. А во-вторых, желудок вовсю сводило. Парень и его товарищи выглядели не лучше своих жертв. Поэтому тут уже решала сила, кто сегодня будет ужинать.

Злясь на свою мягкотелость и сомнения при очевидной необходимости поступить так, как требует потребность, Лёня гаркнул:

– Заткнись! В последний раз говорю: отдайте еду по-хорошему. Иначе придется её отобрать.

От его выкрика ребёнок вздрогнул, прижавшись сильнее к матери. Его наличие ещё больше портило настроение Лёне. Он бы не хотел, чтобы пацан умер голодной смертью, но выбирать не приходилось. Сам он умирать не собирался тоже. Лёня направился к мужчине. Алкоголь вырубил какое-либо чувство осторожности. Он просто желал есть, хотя бы сегодня.

– Отдайте мне!

С этими словами он толкнул мужчину, попытавшегося отстранить Лёню, в сторону и наклонился за пакетом.

– Отдай, паскуда!

Но женщина, переставшая плакать немыми слезами, однако с тем же безумным взглядом, заслонила собой ребенка и крепко вцепилась в ручки.

– Влад, у него же нож!

Лёня выставил оружие в сторону мужчины, но тот, не обращая на него внимание, пустился защищать семью. Одним движением он увернулся от ножа и толкнул нападавшего. Лёня не упал только потому, что изначально опорной ногой выбрал левую. Выругавшись, он взмахнул оружием, отпустив пакет.

– Влад!

Её муж вновь увернулся от ножа и ударил Лёню по лицу. Удар вышел не очень болезненным, но от него Лёня опешил, будто придя в чувства. Щёку прижгло, почувствовался прилив крови к ней и пульсация. Его товарищи заулюлюкали.

– Изверги! Что вы творите?! – вскричала женщина.

Лёня бросил взгляд на мальчика. Тот выглядывал из-за матери, трясясь от страха.

– Папа! – прокричал он тонким голоском.

И его крик так глубоко запал Лёне в душу, что он готов был тут же отступить. Если бы не собственный голод.

Мужик стоял в какой-то непонятной стойке, отделяя собой семью от опасности. Лёня хмыкнул. Наступила его очередь атаковать. Он молниеносно выполнил выпад, чем застал защищающегося врасплох. В этот раз мужчина не увернулся от ножа. Послышался треск материала пальто. Мужик завалился на спину от толчка, а Лёня, не останавливаясь, наклонился к пакету. Женщина, не успевшая ничего осознать, дернула его на себя. Раздался ещё один протяжный звук, и на тонкий слой снега высыпались продукты. Что-то из съестного покатилось по тротуару. Пакет оказался полностью опустошённым, превратившись в тряпку.

Но женщина переключила внимание на мужа. Подбежав вместе с ребёнком к нему, она охала, причитала и плакала, осматривая завалившегося мужчину. Её причитания становились громче и громче. Тому повезло. Нож всего лишь разорвал пальто, не добравшись до тела. Поэтому он без труда встал на ноги, с грустью разглядывая образовавшийся на белом снегу натюрморт.