Смута. 1985—2004

Малые надежды и большая ложь

Весна столкнула лбами и еще более ожесточила сторонников и противников «перестройки» – от Горбачева до Лигачева, от Ельцина до закостенелых членов политбюро, от дворников, которые все стояли за «советскую власть», до профессоров высшей школы и Академии Наук, исповедовавших «плюрализм» и многопартийность.

Противостояние подогревалось массовым ажиотажем, охватившим страну из-за выборов на Съезд народных депутатов, намеченных на март 1989 года. Съезд должен был избрать новый Верховный Совет СССР. Впервые советская власть позволила своим гражданам выдвинуть кандидатами в депутаты несколько человек по разным спискам, впервые в истории Советского Союза эти граждане получили право выбора своих представителей на Съезд. Ельцин, исключенный ранее из Политбюро ЦК КПСС, стал самым популярным кандидатом на съезд и в Верховный Совет, и в местных окружных избирательных округах стал набирать подавляющее число голосов. Конечно, сегодня уже не всем будет понятно, что такое был тот Съезд или Верховный Совет, может быть, даже фамилия Ельцин мало что скажет новому поколению. Но для этого есть Интернет, так что интересующиеся могут навести справки о механизмах и устройстве загнивающей советской власти тех лет и о некоторых борцах с этой властью. Если вспомнить о том «историческом» Съезде, не многое с тех пор изменилось, Государственная дума 2009 года по своему характеру работы и персональному составу не очень отличается от Верховного Совета СССР образца 1989 года со своим неизменным «одобрямс».

Можно лишь добавить, что результаты выборов в Москве были опубликованы, Коммунистическая Партия и «народ», который был с ней в бесконечном и бессмысленном единстве, оказались в меньшинстве – Ельцин получил более 90% голосов, что стало серьезным предупреждением закосневшей партократии об истинном балансе сил в стране и началом нового этапа в непрекращающейся все советское время лжи об этом единстве.

Основы этой лжи, заложенные политиками, трансформированный марксизм, «всепобеждающее учение» партийных философов, стали колебаться от ветхости, как пятиэтажные панельные «хрущёвки», разваливающиеся время от времени от слабеньких взрывов на кухнях из-за неисправности газовых конфорок.

Я думаю, что массовое сознание советских граждан к

89-ому году претерпело существенные изменения, ведь «перестроечные» тенденции уже намечались со времени провозглашения «гласности» на XXVII Съезде КПСС в феврале 1986 года. Слабенькие ручейки новой «Горбачевской оттепели» размывали чудовищный по размерам и смыслам айсберг «непоколебимого строя».

С 1987 года началось все более открытое обсуждение сталинизма, как явления, сошедшее на нет после первой «оттепели» в 60-е годы. Критики советского строя выходили из подполья, стали публиковать старые «работы в стол», наконец, дождавшиеся своего часа. Вал новой, доселе неизвестной советскому человеку, информации нарастал, и достиг своей сокрушающей величины в эти годы. Даже забытая и забитая идеологами советизма Академия Наук «тряхнула стариной» и стала публиковать материалы «спецхранов», вроде «Сталинской школы фальсификаций» Льва Троцкого, впервые опубликованной в Берлине, в 1932 году.

Открывались у народа глаза на главную ложь советского государства, на смысл и значение Великой, Октябрьской, Социалистической Революции (ВОСР). Она оказалась:

– Не «великой», а достаточно подлой и низменной, особенно в отношении к крестьянам, которых обманули и которые до сегодняшнего дня ждут, когда им вернут землю (лозунги «Земля – крестьянам» и «Фабрики – рабочим» были у большевиков главным манком для народных масс).

– Не «октябрьской», благодаря календарным распрям церкви с государством, из-за которых все православные до сих пор дважды празднуют новый год и Рождество.

– Не «социалистической», так как до конца советского этапа строительства социализма вожди пытались придать тому, что построили, «человеческое лицо».

И наконец (last but not least) – «революция» в аббревиатуре «ВОСР» оказалась, при ознакомлении с некоторыми документами, банальным военным переворотом и захватом власти кучкой «продвинутых» марксистов во главе с Троцким.

Новости наступали со всех сторон, газеты пошли нарасхват, стали появляться новые, необычайно интересные, вроде «Коммерсанта». Союзные Министерства мимикрировались, перекрашивались, меняли название, но цепко держались за свои наделы. Мы и не заметили, как появился на месте бывшего министерства, пока еще ничего ни значащий «Газпром». Кто бы мог тогда подумать, во что превратится этот спрут?…

В том году на меня произвело самое сильное впечатление совместная акция трех республик, Литвы, Латвии и Эстонии, которые в знак протеста, в 50-ю годовщину подписания советско-германского пакта 1939 года, вышли на улицы. Жители этих трех бывших маленьких прибалтийских государств, так и не привыкших к советскому строю и не принявшие его, образовали живую цепь из двух миллионов человек длиной в 600 километров. И, конечно, события апреля-мая в Пекине, на площади Тяньаньмэнь, когда армейские подразделения танками разогнали

и передавили многотысячный митинг китайских студентов, скандирующих – «Дадао гуаньдао!» («Долой продажных чинуш!»).

С западных окраин СССР начался в 1989 году, так называемый, «парад суверенитетов», когда Эстония, а потом Литва, объявили о своем отделении. Далее эта «независимость от империи» ударила весенним настроением в головы руководителям остальных «республик свободных», и опьяняющий вал освобождения прокатился по всей стране, до ее восточных и южных окраин, достигнув Киргизии к концу 1990 года. Россия тоже была вовлечена в этот процесс и, кажется, в июле объявила о своем суверенитете. Если республиканские правящие элиты еще имели в виду некоторые выгоды отрыва от СССР, то многим до сих пор не понятно – какой суверенитет нужен был России, и от кого она хотела отделиться.

Конец года завершился полным пересмотром представлений о некоторых исторических событиях в «Союзе нерушимом». Второй Съезд народных депутатов СССР (декабрь 1989 года) подвел некоторый итог всеобщему расстройству в умах моих сограждан. Съезд осудил одним скопом и «пакт Молотова-Риббентропа», уничтоживший Польшу, и ввод советских войск в Афганистан, последствия которого до сих пор вызывают болезненные ощущения во многих странах, особенно в среднеазиатских республиках, и использование советской армии при разгоне демонстрантов на улицах Тбилиси в апреле 1989 года. Впрочем, я забежал немного вперед, о Тбилиси – позже.

Семидесятилетняя история «великого и могучего» государства СССР выходила на финишную прямую, хотя мало кто об этом догадывался еще целый год. Кому же такоемогло придти в голову под извечные напевы о «незыблемости», «единственно правильной линии» и «полной поддержке» всем советским народом курса ЦК КПСС. Большая государственная ложь делала свое дело – народ, как всегда, безмолвствовал, ему было не до этих материй, надо было кормить своих детей, что становилось все более сложной проблемой. Амальрика с его знаменитой статьей «Доживет ли Советский Союз до 1984 года» знали буквально единицы. Статьи Сахарова, или Збигнева Бжезинского, специалиста по СССР, советника двух американских президентов, были недоступны. Кому были известны работы Генри Киссинджера или Ричарда Пайпа? Совестливые советские историки, если что и писали, то только «в стол». Все «чуждое социализму» в советское время было под запретом, или без опубликования подвергалось остервенелой критике «искусствоведов в штатском», так что информацию мы могли выуживать только из этих, всегда отрицательных отзывов, часто предварённых фразой, попавшей в анекдот – " я хотя Пастернака и не читал, но…».

События начала года сделали еще несколько предупреждений «кремлевским старцам», но они все не хотели понимать, куда идет весь мир и долдонили об «ужасах империализма» или «происках идеологических врагов». А ведь надо было им только выглянуть из-за кремлевской стены, почитать другие, не советские газеты, хотя бы прессу «стран народной демократии» – Польши, Чехословакии, Венгрии. Впрочем, думаю, что они в своих кабинетах все еще разбирали по строчкам, по старинке водя пальцем, когда никто не видит, письма с грифом «ОЗП». Это были «Особые Закрытые Письма», в которых услужливые штатные комментаторы мировых событий из родственных отделов ЦК и КГБ причесывали мировые события «под господ», подчеркивая цветными карандашами достойное их внимания, чтобы они не очень трудились и не расстраивались от происходящего вне сферы их влияния.

Крышка, кипящего новыми идеями, европейского котла, особенно его «варшавского блока», придавленная советским сапогом, вот-вот должна была разлететься. Узнав омногих неоспоримых, но долго скрываемых фактах, народ несколько ошалел и, как было на Руси всегда, стал «перегибать палку». Уже в 1989 году положительно оценить что-либо из советского времени стало дурным тоном, особенно в интеллигентских кругах.

Тем временем, в Чехословакии в очередной и последний раз заключили в тюрьму Вацлава Гавела. Коммунист-президент ЧССР Густав Гусак уже не мог так просто, по технологии КГБ, избавиться от своего конкурента, чешского писателя-диссидента, которому была уготована судьба, немного позже стать первым президентом свободного от Советов государства.

Будапешт так же бурлил нескончаемыми народными демонстрациями с требованиями вывода советских войск и установления демократического национального государства.

Польша немного опережала другие страны «народной демократии», и в ней лидер независимых профсоюзов докеров, Лех Валенса, лауреат Нобелевской премии мира за 1983 год, уже подписал с польскими коммунистическими лидерами соглашения о политических и экономических реформах. Широкое народное движение, польская «Солидарность», вместе со своим вожаком вышло из подполья. Это был фон для событий, разворачивающихся в СССР.

За кремлевской стеной делали вид, что эти события их не трогают, но превентивные меры стали принимать, надо было немного «выпустить пар»… Так, в марте московские избиратели вдруг «обнаружили», что они имеют право выбора своих представителей на очередной Съезд народных депутатов. Конституционное право-то у них было всегда, но пользоваться этим правом, как и многими другими, народ отучили еще в сталинские времена. На митингах в поддержку «своих» кандидатов стали собираться в разных районах Москвы тысячные толпы. Вошли в моду самодельные плакаты с надписями – «за гласность», «за перестройку», «за демократию». Произошло даже вовсе невероятное: Ельцин, которого вывели более года назад из состава ЦК КПСС, сняли с должности 1-го секретаря московского горкома партии, набрал в своем округе подавляющее число голосов. При этом многие партийные «выдвиженцы» провалились с треском. На митингах зазвучали призывы к отмене 6-ой статьи Конституции, где было записано – «КПСС – правящая партия».

Опять что ли наступала новая, на этот раз более высокая волна «оттепели»? Ведь подули свежие, весенние ветры, и мы их явно ощущали… Но, не тут-то было -умирающий верблюд лягается особенно больно. Чуть ли не на следующий день после выборов (выборы немного затянулись, были и перевыборы, назначенные, кажется, на 9 апреля), мы услышали экстренное сообщение по всем каналам радио и телевидения о событиях в Тбилиси.

(Можно более подробно об этом времени, о выборах на съезд, о самом съезде и реакции некоторых московских кругов, в частности, академических, узнать из дневниковых записей участника этих событий Льва Остермана (Лев Остерман. Интеллигенция и власть в России (1985 – 1996 гг.) Глава 2-ая, Народная демократия. Первые свободные выборы http://lib.ru/POLITOLOG/OSTERMAN/intelligencia.txt).

«Апрельские тезисы» (1989 год)

Еще в прошлом году, во время командировки в Тбилиси

(если честно, то липовой), я встретился и договорился о стажировке с Мишей Чхеидзе, моим «однополчанином» по Институту кибернетики, который стал директором Тбилисского филиала Института метрологии имени Менделеева (позже ВНИИАСМ-НПО «Исари» Госстандарта СССР). Миша организовал мне двухмесячную стажировку в его институте с целью получении «корочек» – Диплома, дающего права на поверку приборов и проведение стандартизации измерений параметров водных сред. В русле этого направления я все еще работал во ВНИРО, на Министерство рыбного хозяйства СССР. Там, в Грузии, в Тбилиси, в Институте метрологии, расположившемся в новом здании нового района города «Исани», в частности, находились государственные эталоны СССР – единицы удельной электрической проводимости жидкостей, и рабочие эталоны 1-го и 2-го разрядов. Я же решил воспользоваться этой ситуацией, чтобы еще раз приехать весной в Тбилиси, побыть там подольше. Хотелось и пожить подольше «дома», да, именно, так – дома. Тбилиси остался навсегда таким же домом для меня, как и Минск – мой родной город.

Новости из Тбилиси заставили меня улететь из Москвы гораздо раньше, чем я предполагал. Процитирую то сообщение, которое мы все услышали сначала по радио, а потом и прочитали в газетах.

Сообщение ЦК, Президиума ВС и Совмина:

«В ночь с 8 на 9 апреля в городе Тбилиси на площади у Дома правительства в ходе пресечения беспорядков, спровоцированных экстремистскими, антиобщественными элементами, пострадала группа людей из числа гражданских лиц и военнослужащих. В результате возникшей давки погибло 16 человек»… («Известия», 10 апреля 1989 года).Стало ясно, что там произошла катастрофа гораздо большего масштаба.

Наученный советской прессой выуживать из-под строк правдивую информацию, я понял, что это повторение событий 1956 года, когда в годовщину смерти Сталина, из толпы поклонников вождя, тбилисских студентов и старшеклассников, власти умудрились сделать чуть ли не революционное выступление, спровоцировали ожесточение жителей города и всеобщее презрение к фальсификации событий официальной советской прессой. Тогда это был первый послевоенный, «успешный опыт» неуклюжей советской государственной машины в разгоне своих собственных граждан, безоружных людей, пулеметными очередями и танками.

Иза Гигошвили, моя первая жена, рассказывала мне, как она несколько часов пролежала в тот день, вместе со своей напуганной теткой «Катушей» (Екатерина Джикия), под кустом Александровского сада, где стоял памятник вождю, вокруг которого и разворачивались события 1956 года. Они долго боялись подняться, а тетушка закрывала «для безопасности» голову от трассирующих пуль платком.

Официальная пресса тогда молчала, о событиях передавали свои впечатления очевидцы, но, как в свое время в Новочеркасске, о расстреле узнали вскоре очень многие. Вот, к слову, я получил сегодня копию газеты «Тбилисцы» N 14,за март 2010 года, и там статья Семена Крихели «Как я был революционером». Было ему тогда 16 лет, и учился он в школе, расположенной неподалеку от митинга в Александровском саду. Все он помнит – и митинг около статуи Сталина, на котором выступали известные грузинские поэты, например, Григол Абашидзе, лауреат Сталинской премии. И поход активистов митинга к первому секретарю ЦК Гр. ССР Мжаванадзе, который потом шел во главе колонны демонстрантов. И новую колонну, в основном, студентов, которая направилась к гостившему тогда в Тбилиси, в загородной правительственной резиденции, маршалу Чжу-Дэ, соратнику Мао Цзе Дуна.

В той же публикации было приведено воспоминание моего коллеги по Институту кибернетики Марка Перельмана, который тоже был свидетелем этих событий. Он до сих пор помнит и о танках в городе, и об оцеплении войсками Главпочтамта на проспекте Руставели, и о двух городских кладбищах, где есть ряды могил, погибших в один и тот же день…

Потом еще не раз случалось нам узнавать об «отдельных неполадках в пробирной палатке» великого и могучего СССР, как например, об известном Новочеркасском расстреле рабочей демонстрации в 1962 году. Сведения об этих событиях тщательно скрывались, а просочившаяся информация подвергалась такой цензуре, такому искажению, что реальность превращалась в анекдот, вроде одесского «Куба – да, масла – нет». Однако я не хочу отвлекаться, мне важнее рассказать о других, более близких и ранящих меня событиях, иллюстрирующих всю глубину обмана и лжи советского народа властной верхушкой, партийными идеологами, продажной прессой, «специалистами» из органов.

Некоторые положительные сдвиги в устроении державы, несомненно, происходили и свидетельствовали о том, что в глубинах этого спящего монстра, наконец, происходят, пусть пока и не большие, но уже заметные перемены. Однако настроенность власти на подавление любого признака изменения этого искусственного и натужного строя сохранялась по-прежнему.

А как советская власть охраняет свои устои, мне не надо было рассказывать. Я здесь, в советской стране, долго прожил и, к сожалению, никогда не чувствовал себя счастливым, почти все помнил (счастье – это иметь крепкое здоровье и ничего не помнить, Э. Хемингуей).

Я понял, что лететь в Тбилиси надо как можно быстрее, чтобы увидеть все своими глазами, обнять своих близких, друзей, родственников. В конце концов, просто успокоиться, удостовериться, что они живы и здоровы – дочь с мужем, мои маленькие внуки, вся многочисленная родня. И, конечно, я был полностью солидарен с оставшимися там, за хребтом Кавказа, где была в ходу шутка – «коммунизм – не за горами».

Через неделю после сообщения о «беспорядках» я уже прилетел в Тбилиси, чтобы увидеть все своими глазами.

До Дигоми, точнее до Дигомского массива (так тогда назывался новый район города), где жила моя дочь с мужем и детьми, где я и остановился, слава Богу, эти события не достигли. Все ограничилось, как оказалось, центром города, проспектом Руставели, площадкой около Кашветской церкви, Домом художников и Домом правительства, вокруг которого кипели страсти, и на ступенях которого объявили многодневную голодовку несколько сот тбилисских юношей с требованиями отделения Грузии от СССР.

На следующее утро я сел около своего дома в Дигоми на автобус и вышел около почтамта на Руставели. Я всегда любил прогулку по этому нарядному и какому-то праздничному в любое время года проспекту. Народу было не более обычного, но на гранитной обочине проспекта, на ступенях Дома правительства, лежали горы цветов. Кое-где стояли сгорбленные женщины, определить возраст которых было невозможно. Как обычно в Грузии, некоторое время после панихид и похорон, женщины были в траурных одеждах – во всем черном, с черными кисейными платками на головах, почти закрывающих лица. Точное число жертв еще не было известно, по слухам погибло около 20 человек и почти все погибшие оказались женщинами. Причины гибели в разговорах очевидцев предлагались разные – от саперных лопаток, которыми орудовалисолдаты, до раздавленных в потасовках при выдавливании войсками ночного сборища у Дома Правительства.

Позже стали говорить и об отравлении многих демонстрантов во время разгона толпы специальными средствами, что очень долго категорически отвергали официальные лица и вторящие им «средства массовой информации». Через короткое время весь Тбилиси уже знал примерное число погибших, пострадавших с разными телесными повреждениями и отравленными. За помощью в больницы и клиники обратились около трехсот человек. В таком городе, где все друг друга знают, и многие состоят в родственных отношениях, эти сведения и новые для горожан слова – «саперные лопатки» и «черемуха», быстро вошли в обиход. А ведь начиналось все достаточно мирно и спокойно.

Митинги перед Домом правительства, которые стали проходить почти каждый день с начала марта и были сначала связаны с «абхазским вопросом» об отделении автономии от Грузии, плавно перешли в требования митингующих о выходе Грузии из СССР. На этих ежедневных, непрекращающихся с утра до вечера, стихийных сходкахпобывал почти весь город, и в некоторые дни на широких ступенях парадной лестницы Дома правительства собирались тысячные толпы горожан. Многие оставались и на всю ночь, а позже начались и голодовки на этой же лестнице. Учебные институты и школы города прекращали занятия, что особенно радовало тбилисскую молодежь. «Гижи марты» («сумасшедший март», груз. яз.) пьянил ветрами долетающими из Баку пробуждающийся после зимы город…

Целый месяц такого бурления интересов и страстей, уже выплескивавшихся с кухонь на улицы, казалось, готовил трагический конец, что-то зловещее висело в воздухе, и эти ощущения можно было сравнить с предчувствием животных перед землетрясением…

Советское государство не собиралось, как говорилось, «поступаться своими принципами», и окраинам, забывшимся в своих центробежных завихрениях, надо было «дать острастку», поставить на свое место. Надо было показать пример другим республикам, чтобы «не рыпались», найти точку приложения имперской силы, давно не находящей себе применения. «Слабое звено» было вскоре найдено в Тбилиси. Грузия двести с лишним лет раздражает царедворцев России, и вызывает самую искреннюю симпатию у образованных россиян.

Что там происходило на самом деле, я почерпнул, кроме рассказов очевидцев, из официальных документов:

«Утром 08.04.89 г. город на малой высоте облетели 3 эскадрильи военных вертолетов, а около полудня по улицам Тбилиси по трем маршрутам и мимо митингующих проследовала боевая техника с вооруженными солдатами»

(из Заключения Комиссии Съезда народных депутатов СССР по расследованию событий, имевших место в г. Тбилиси 9 апреля 1989 года).

Надо ничего не знать о Грузии, не быть знакомым ни с одним жителем Тбилиси, чтобы совершить такую провоцирующую глупость. Это воздушное патрулирование над митингующими в центре города возмутило уже все население. Правда, наша власть особым умом не отличалась и прежде, так как привыкла не разводить особые церемонии в конфликтах со своим народом, но что могло бы пройти незамеченным в цетрально-черноземном районе, не было пропущено без реакции населения в Грузии.

Может быть, власть именно на такую реакцию и рассчитывала, ей надо было переключить на «неразумные» национальные окраины внимание своего (русского) народа, ожесточенного неурядицами, откровенной голодухой и бесконечным враньем официальных источников.

В результате нагнетаемой извне обстановки, если в предыдущие дни на площади около Дома правительства митинговали сотни, то после этих «упреждающих» и, как думалось властям, устрашающих акций, на Руставели потянулся весь свободный люд. К вечеру 8-го апреля пройти по проспекту уже было невозможно из-за многотысячных толп горожан.

Есть точные данные в выводах упомянутой Комиссии о числе поломанных троллейбусов, автобусов и грузовиков, проколотых шинах и перевернутых малолитражках. Но для меня было главное другое – понять, что же это такое – людская стихия, взъерошенная провокационными и топорными действиями Москвы. Откуда, по какой причинепогибшие – по глупости вышестоящего начальства или по расчету «специалистов» в голубых погонах. Как теперь будут глядеть в глаза народу отдавшие преступный приказ военачальники? Два десятка погибших мирных жителей, практически одних женщин, в одну ночь во время мирного митинга, не много ли для города не достигшего тогда миллиона жителей? А то, что это было преступление против своего народа, ни у кого не вызывало сомнения уже тогда.

Значительно позже стали известны и официальные выводы образованной по этому случаю Комиссии. Я их только недавно прочел, но нового для себя там не обнаружил. Все то вранье, к которому приучали советский народ десятилетиями, рано или поздно, становилось лишь предметом презрения к одряхлевшей власти и темой для анекдотов. Наступало все-таки другое время и в «Заключении» Комиссии, под давлением общественного мнения, излагались действительные, а не вымышленные факты: