Свобода – смерть

ГЛАВА I

Колонна движется уже несколько дней. И настолько медленно, будто вот-вот рухнет без сил и больше никогда не поднимется. А нацист всё будет пинать ногой, угрожая убить на месте. Эта нескончаемая на горизонте полоса состоит по меньшей мере из семи тысяч голов, живых снаружи, но давно мёртвых внутри.

Единственное по-настоящему живое существо бродило где-то в конце. Ростом оно было ниже среднего, слабее, младше. Казалось, кроме огня, боли и голода оно не видело ничего. И шло оно не в такт с остальными, а двигалось вперёд. Волосы у него были короткими, как и у остальных, вши заставляли регулярно чесаться, вплоть до крови. В бывшем его месте пребывания – концлагере Дахау – он числился как заключённый № 501. Его настоящее имя так редко стали произносить, что он его практически позабыл. Последним, кто обратился к нему как следует, была его мать: «Не бойся, Тьядек, я вернусь! Мы обязательно встретимся». Это был момент прощания, тогда их двоих отняли друг у друга, единую душу разорвали пополам. Но в мальчике всё же теплилась надежда увидеть маму вновь. Она, в конце концов, дала обещание, а их, как правило, стараются выполнять. Но слепо надеяться на это Тьядек не захотел. Он принял твёрдое решение найти её сам.

Мальчик чувствовал себя наполовину мёртвым – он так долго идёт неизвестно куда, что ноги, кажется, сделались каменными и ему больше не принадлежат. Они двигались сами по себе и будто не слушались. Но лицо матери, на которое Тьядек время от времени любовался, доставая единственную, давно истёртую фотографию, чудом возвращало им жизнь.

Так, однако, повезло не всем. Тьядеку всего девять лет, о боли в ногах, руках, спине, заработанной за всю жизнь, он слышал только со стороны. Большинство же тех, кто его окружают, знакомы были с этим не понаслышке. Они либо замедляют шаг, либо встают на месте, будто их кто-то схватил из-под земли, либо же вовсе падают, не в силах даже пошевелиться. Нацист между ними не видит никаких отличий – свою пулю получает каждый.

Тьядек вновь достал фотографию мамы. Вряд ли её хоть кто-то назвал бы красивой. Единственное, что делало её обаятельной – это улыбка. Сын всегда улыбался ей в ответ. Но сейчас лишь ограничился поцелуем.

Она где-то здесь, мальчик это знал. Изредка он будто видел её силуэт, её волосы – такие же чёрные, как и у него, – но каждый раз поддавался разочарованию.

В чём Тьядек не сомневался, так это в опасности, которой будет подвержена его мама, если осмелится его искать. Идущим в этой бесконечной толпе не разрешалось буквально ничего, кроме как идти вперёд. Но ребёнок, в отличие от взрослого, более незаметный. Тьядек надеялся, что и мама это понимает. Так, их общая судьба была в его руках.

В то время как Тьядек в очередной раз показывал фото, сзади к нему подошёл старичок лет семидесяти и легким движением своих длинных кривых пальцев коснулся плеча. Мальчик обернулся, даже немного испугавшись.

– Прошу прощения, – шёпотом начал старик, – вы, молодой человек, кажется, кого-то ищете?

Тьядек в изумлении уставился на это морщинистое лицо, на глаза, наверное, самые большие, что видел в жизни, и вдруг осознал, что смотрит будто на что-то до боли знакомое – ему казалось, что перед ним в полном здравии стоит его дед, коего нацисты убили по важной для них причине – потому что тот еврей. С того дня прошло не так много времени, поэтому Тьядек даже не успел полностью принять произошедшее.

Он поднял фото повыше.

– Это моя мама. Нас разлучили в лагере. Я пытаюсь её найти.

Старик поправил очки и прищурился.

– Нет, вижу её впервые, – замотал он головой. – Но, знаешь, я не хочу оставлять тебя одного. Давай искать её вместе?

Тьядек не понимал, зачем ему это было нужно. От скуки ли старик решил ему помочь или от искреннего желания – мальчика это не очень волновало. Даже если это и акт доброты, Тьядек всё равно был вынужден вежливо отказаться. Старика могут заметить шныряющим от человека к человеку – и покончить с этим, как и с ним самим.

Тьядек хотел было уже пойти дальше, как старик коснулся его спины. Улыбнувшись, тот поправил очки.

– Прошу тебя, подари мне смысл, – холодная печаль звучала в его голосе. – Я хочу жить, не существовать. Тоже хочу идти вперёд. А нацистов я не боюсь. То есть, боюсь, но не настолько, как пустое существование.

Мальчик не смог бы отказать ему во второй раз и согласился. В конце концов вдвоём уже не так страшно.

– Запомните её лицо, – поднял он ещё раз фотографию, – особенно шрам возле носа.

Старик сузил глаза, осмотрел фото и кивнул.

– Достаточно. Мне хоть и больше семидесяти, но память пока ещё не подводит. Мне, надо сказать, нравится лицо твоей мамы. В нём видится стойкость. И мудрость, несмотря на возраст. Вы с ней в этом похожи. Как, кстати, она тебя назвала?

– Назвал меня отец, его убили ещё в начале войны. Я Тьядек. А вас как назвали родители? – вопрос он задал скорее ради приличия, ему не очень хотелось тратить время на пустые разговоры.

Старик улыбнулся.

– Именем, которое я не принимаю. Видишь ли, моя мачеха ещё с детства говорила, что родители меня бросили. Может, я был нежеланным или им просто не понравилось моё лицо – сейчас это неважно. Важно, что я хоть кому-то оказался нужным, – он отвёл взгляд. – Я её любил. Потому что она любила меня. И называла так, как не называл никто – Ицхак. – Тень улыбки вновь промелькнула на его лице. – Приятно познакомиться, Тьядек, – протянул руку.

Мальчик кивнул и сжал руку Исхака.

ГЛАВА II

Раздались выстрелы – нацистам не понравилось, что толпа стала двигаться медленнее. Благо все пули направились в воздух. Все оживились, как и Тьядек. Он не столько устал физически, как морально. Его мозг всё чаще представлял маму глубоко в земле. От этих мыслей становилось холоднее.

Но даже без них одной лишь робы ему было явно недостаточно, несмотря на то что солнце было высоко над землёй. О том, что будет ночью, Тьядек старался не думать. Сейчас он желал одного – узнать у Ицхака, что там с его мамой.

Ходить в такой толпе было достаточно трудно, Тьядеку пришлось буквально протискиваться между телами. По пути он наткнулся на мужчину средних лет, который тут же обратил на него грозный взгляд. Тот весь дрожал, обхватив себя руками.

– Смотри под ноги!

Тьядек и не посмотрел в его сторону.

– Прошу прощения.

– Эй! А правда, куда ты?

– Ищу одного человека.

– Уверен, что это хорошая идея?

– Да, – сухо ответил Тьядек.

Незнакомец замотал головой.

– А я не уверен. Бессмысленно идти вперёд. Всё равно все сдохнем.

Перед Тьядеком вновь возникла мама – на этот раз болтающейся в петле. Её костлявые пальцы звали сына в объятия.

– Hey! Hey! – завопил нацист и двинулся прямиком в толпу. Та остановилась и люди разошлись.

– Ich habe das baby gesehen! Wo ist er? Sprechen sie!

– Что он от нас хочет? – зашептал кто-то позади Тьядека.

Рядом ответили:

– Говорит, видел ребёнка. Спрашивает, где он.

Увидев нациста, Тьядек замер и закрыл глаза. Мама плакала и шевелила губами.

Где-то неподалёку послышался голос Ицхака:

– Könnten sie Ihre frage wiederholen?

Кто-то из нацистов взвёл курок.

– Komm zurück!

Женщина с бледным лицом, взяв Тьядека за руку, спрятала его за собой.

– Ich nehme an, Sie suchen jemanden? – продолжал своё Ицхак.

– Ich wiederhole: zurück! – нацист вопил на всю округу.

– Warum pflegst du ihn? – презрено выдал другой нацист.

Выстрел. Его звук, словно гром, прозвенел в ушах Тьядека. Испугавшись, он замер. Невольно представил, как кровь Ицхака медленно впитывается в землю. А совершивший это нацист даже не смотрит на тело, которое только что лишил жизни.

– Los, soldaten! Lasses layfen, es macht sogar Spab.

Тьядек не понял ни слова, но, как ни странно, всё успокоилось. Движение возобновилось и, казалось, будто ничего и не произошло.

Несмотря на это, Тьядек решил на время прекратить поиски. В конце концов его мысли сейчас были заняты другим. В голове так и отзывался звонкий шум выстрела, а воображение продолжало рисовать жуткие последствия от пули, которая, возможно, пролетела насквозь. Тьядеку было искренне жаль Ицхака. Во многом потому, что тот сам искренне хотел ему помочь. Мальчику вдруг вспомнилось, что мама ещё с раннего детства учила его отвечать добром на добро, потому что оно, добро, по её словам, встречается очень редко, и людей, способных его дарить, нужно ценить в особенности.

Но Ицхак умер. И можно ли отныне считать, что виноват в этом сам Тьядек?

Тем временем он начал прихрамывать. Возможности сейчас снять обувь у него нет, как и нет сомнений, что мозоли на ногах уже давно стали кровавыми – настолько его распирала боль, ноющая и острая.

Неожиданно для себя Тьядек заплакал. Даже ком к горлу подступить не успел, слёзы пошли сами собой. Он старался сдержать их, но таким образом сделал себе только хуже. Но ему было больно не из-за мозолей, не из-за страха умереть, а по той причине, что слёзы для него всегда являлись символом безысходности. Тьядеку казалось, что где-то внутри он уже проиграл, принял, что ничего не исправить, что маму он так и не найдёт, что война в итоге всё равно будет проиграна, а его народ продолжит страдать и в конечном счёте погибнет.

Все эти мысли, словно болезнь, проникли в мозг мальчика, выбивая его из колеи.

Его ноги вдруг начали слабеть и подкосились. Шаг замедлился. Он был готов в любую секунду упасть. Заметив это, его подхватили две женщины, идущие следом.

– Тише, тише! – шёпотом начала одна. – Что это с тобой такое?

– Совсем ослаб, – охнула вторая. – Очень тяжело?

Тьядек зажмурил глаза что есть силы, протёр их, осмотрел женщин и кивнул, вновь встав на ноги.

– Спасибо, – хрипло проговорил Тьядек, после чего женщины хором попрощались, пожелав удачи.

Мальчик шёл как во сне. Он уже не замечал никого вокруг. Мир для него отныне состоял из разноцветных пятен, неживых, как и он сам. Его тело будто парило в воздухе и власть над ним, казалось, он потерял окончательно.

И вдруг он почувствовал, что сейчас будто что-то произойдёт. И точно что-то плохое. И точно в ближайшее время. Вот-вот. С минуты на минуту. Возможно, в это мгновение. В этот. Самый. Момент. Это состояние показалось ему очень странным, ранее он никогда его не испытывал. Оно возникло ни с того ни с сего, словно вспышка или громкий звук. Как выстрел, бомба, как сирена в ночи.

Ощущение сменило чувство, в груди образовался комок, тяжёлый, мешающий дышать. Душа, казалось, стремится наружу, будто всё живое, что осталось внутри, постепенно угасает.

Но Тьядек больше не плакал. Он в очередной раз поднял перед собой фотографию и начал любоваться единственной красотой, которая была вокруг, единственным светом, освещающим его путь.

Мальчик замер. Все шли – он стоял. Мама улыбалась – сын улыбался в ответ.

– Ты такой грязный сегодня.

– Прости.

– И уставший. Вы хоть отдыхаете?

– Нет.

– Что, прям целый день на ногах? У тебя такой вид будто больше. Хоть на сегодня вы всё?

– Ещё нет.

– Домой совсем не хочешь?

– Хочу.

Она рассмеялась.

– Один за всех и все за одного?

– И все за одного.

– Тебя, мне кажется, уже заждались.

– Подождут.

– Уже поздно. Тебе лучше поторопиться.

– Сейчас так темно. Я даже не знаю куда идти.

– Иди вперёд, сынок. – Её пальцы коснулись его щеки. – Просто иди вперёд.

Тьядек двинулся вперёд, не выпуская фото из рук. Он раз за разом поднимал его перед глазами, что придавало ему сил, чтобы идти дальше. Мальчик всматривался в каждое проходящее мимо лицо, судорожно вертя головой.

Он вновь воспарил над землёй, но в этот раз живым! Ему и сейчас казалось – должно что-то случиться – и в этот раз обязательно нечто хорошее!

Остановился.

Увидел девочку.

Она тоже стояла на месте. Тоже держала фотографию. Они смотрели друг другу в глаза и будто чего-то ждали.

Мир вокруг словно исчез – лишь пустота, чёрная и бесконечная, окружала две маленькие, одинокие, объединённые одной целью души, защищая их, словно купол.

Поняв друг друга без слов, они развернули свои фотографии.

Девочка широко раскрыла глаза, увидев маму Тьядека. Сам Тьядек, увидев себя, удивлённо раскрыл рот.

– Это ты! – воскликнула она.

– Ты знаешь мою маму? – возбуждённо спросил он.

Кто-то сзади раздражённо прошептал:

– Не стойте же, прошу вас!

Не задумываясь, Тьядек продолжил движение, поведя девочку за собой.

– Выходит, ты искала меня?

Она закивала.

– Это была просьба твоей мамы.

– Где она? – подался Тьядек вперёд.

Вспоминая, девочка устремила взгляд к небу.

– Несмотря на то, что тебе сейчас скажет Марианна, ты должен держать себя в руках. – Она старалась подражать маминому голосу, что выходило, надо сказать, не дурно. – Сынок, если ты это слышишь… в этом мире меня уже нет, я где-то там, над твоей головой. Вместе с твоим отцом.

В голове зазвучал мамин голос – самый чистый, что ему довелось слышать. Слова этой песни мальчик не понимал – язык был ему не знаком и не считал это особо нужным. Он просто закрыл глаза – и всё плохое тут же рассеялось. Ему не хотелось открывать их. Но он вспомнил о Марианне, повернувшись к ней. Девочка тут же продолжила:

– Я очень хочу, чтобы мы опять были вместе. Но пока нам это не суждено. Ты должен жить. Близится конец войны. Скоро все те, кто лишили жизни ни в чём неповинных людей, предстанут перед судом. Боритесь. У Марианны также больше нет родителей, – девочка заплакала, – будьте вместе, жить одному в этом мире очень трудно. Станьте братом и сестрой, станьте единой душой. Прощай, Тьядек. – Марианна обняла его. – Я люблю тебя.

Тьядек обнял её в ответ.

ГЛАВА III

Шёл девятый день с того дня, как они покинули Дахау. Все умирали буквально на глазах. Звук выстрелов слышался чаще пения птиц. Колонна исхудала так, как и люди в ней. В ряду уже было не более четырёх человек, а из семи тысяч давно не осталось и половины.

Каким-то чудом Тьядек входил в это число. Как и девочка Марианна – отныне единственный человек, которого он знал. Её судьба стала волновать мальчика, как и его собственная. «Станьте единой душой».

Тьядек забыл, когда в последний раз с ней общался. Силы иссякли настолько, что стало тяжело даже думать. Голова, словно шар, болталась на тонкой шее. Иногда ему казалось, что он вовсе спит. Иногда – что умер.

В одно мгновение Тьядек не заметил Марианну, что шла рядом. Он обернулся и увидел, что она практически стоит, закрыв глаза. Мальчик подошёл к ней.

– Марианна! – его голос хрипел. – Марианна, пойдём!

Девочка завертела головой, посмотрела на Тьядека и ускорила шаг. Он взял её под руку.

– Нам нельзя останавливаться. Просто иди вперёд.

Её глаза то и дело закрывались

– Расскажи что-нибудь. Главное – не молчи.

– Что ты хочешь услышать?

– Про твою маму, – тут же выдала Марианна. – Или папу. Про твою семью.

Тьядеку не хотелось поддаваться эмоциям. Но ради Марианны он вернулся в прошлое и закрыл глаза.

Жизнь мелькала перед глазами. Он успел прожить лишь девять лет, но ему было что вспомнить.

Вот первая ссадина и первая по-настоящему сильная боль.

Вот он впервые на море. Узнал его запах. Его буйный нрав. С того момента он с морем только на «вы».

Вот они с отцом встречают рассвет. Дует слабый прохладный ветер. Оба молчат, говорит только природа.

Вот вместе с прохожим они прячутся от дождя. Сидят рядом, согревая друг друга.

Вот первая бомба, разнесшая в клочья дом.

Вот первый гул сирены в ночи.

Вот и первый танк.

Вот и солдат.

И винтовка в руках.

И первая смерть.

И вторая.

И третья…

Над головой пролетел самолёт, Тьядек открыл глаза. На него уставшим взглядом смотрела Марианна, всё ещё ожидая историю. Он смахнул с глаз слёзы, прочистил горло и сжал её руку ещё крепче.

– Мы с мамой тогда сильно поругались. По какой-то глупой причине. Но тяжелей всего было отцу. Он пытался нас помирить, но ничего не выходило. Как-то, гуляя с друзьями по лесу, я угодил в болото. Они быстро поняли, что своих сил им явно будет недостаточно и побежали к моим родителям. Те приехали быстро. Такого ужаса в их глазах на тот момент я никогда не видел. Мама с папой спасли меня, сами чуть не угодив в болото. Мы все были в грязи – ужасное ощущение. В тот день ещё стояла невыносимая жара. Единственное, чего нам хотелось, это воды: утолить жажду и смыть это всё. – Он слабо улыбнулся. – И тут пошёл дождь. Лил как из ведра. Никто ничего не сказал – всё только подняли руки к небу, некоторые скинули одежду и просто ждали, пока всю грязь не смоет. Потом, всё так же без слов, мы с мамой обнялись и больше никогда не ссорились.

Тьядек открыл глаза. Понял, что все остановились. Огляделся и увидел нацистов с поднятыми руками.

Колонна была окружена американскими войсками. Они что-то кричали на своём языке, подходя всё ближе. Нацисты один за другим бросали оружие и сдавались в плен. Люди в колонне лишь пугливо переглядывались и следили за происходящим.

Марианна с Тьядеком повалились на землю. Их примеру последовали остальные. Казалось, тела были мёртвыми снаружи, но, наконец, живыми внутри. Впервые за долгое время они стали принадлежать самим себе.

Тьядек молчал. Он не знал, что говорить и не понимал зачем. Сестра положила ему на колени голову и закрыла глаза. Брата она попросила разбудить её, когда будет нужно. Тот кивнул и достал фотографию.

Он не думал о прошлом, о всём плохом, что его окружало. Не думал о предстоящих трудностях в будущем. Но думал о маме. И нет, не об улыбке, не о мелодичном её голосе и не о той соре, смытою дождём. Он думал, в этот раз улыбнувшись, что увидит её ещё очень нескоро.