Шёпот времён

Думки на переходе

Я продирал слипающиеся глаза, пялился сквозь бойницу на говорливую реку, на пики елей, взлетевшие до самого неба.

Туман сегодня расплескался мимо русла и потому окутал противоположный берег, медленно плыл, цепляясь за береговые тальники. Река была чистой, просветлённой.

Утренний морозец прохватывал.

Зевота разламывала мои челюсти. Ужасно хотелось спать.

Когда по тайге, с собаками, или по капканам, – там проще, беги себе, да беги. А тут, в засидке, когда зверя караулишь, – так и клонит в сон. Порой приходится лежать весь день.

Переход, – это место, где звери, более часто преодолевают преграду. Другими словами, место, где они переходят через реку. Конечно, зверь есть зверь. Он в любом месте может перемахнуть через воду, когда прижмёт. Но, это когда прижмёт, когда гонит кто-то, или в испуге.

А здесь у него спокойный переход.

На подходе к берегу, с той стороны, такие тропы набиты, что человеку, порой, по пояс будет. Много-много лет они бредут по этим тропам.

У меня добрый скрадок, из плитняка сложенный, и даже с крышей. Крыша, конечно, так себе: жердушки бросил, лапнику потрусил. А как снегом придавило, – красота. Даже теплее будто.

Я ещё пацаном был, с отцом охотился, уже тогда караулили на этом переходе зверей. Уже не один десяток лет. Можно бы и добротные засидки срубить, да весенний ледоход ничего не оставит. Пустые хлопоты.

А переход добрый. И лось, и северный олень. Движутся они на нагорье, что как раз и начинается за нашим участком. Там всегда малоснежье, вот и идёт туда зверь на зимовку, со всей поймы идёт. Чуть снег придавит, – он и потянулся через хребёт. Один из маршрутов здесь, через наш участок, именно вот по этому перекату. С левого берега на правый.

Есть, конечно, переходы и в других местах, но этот самый, самый.

Ещё отец зимовьё поставил. Метров пятьсот от этого переката. Без мяса не зимовали ни разу. Правда, отец баловать-то особо не позволял, при нём лишнего зверя не брали. А уж матуху и вовсе не даст.

Зато теперь, – сам хозяин.

Зевота одолела. До слёз.

Да, ещё и времена другие. Когда отец охотился, обязательно егерь наведывался на участок, а то и два раза за сезон. Забросят его на вертолёте, он и шагает по угодьям, ночует у охотников. И порядок держит и о здоровье справится. Другой раз дополнительный лимит на соболька отпишет.

В те годы и лицензии давали: на лосей пару, на северного оленя четыре, пять. Вон, ещё часть загородки сохранилась, где мясо развешивали, а, напротив, на косе, вертолёт садился, забирал мясо.

Теперь этого нет. Где его взять, вертолёт? Да и егерей-то.… Так что теперь сами себе.Жалко, что речка плоха для мотора. Трудная речка. А то бы можно было отсюда мяска повозить.

Лосиха вывалилась из тумана неожиданно. И ждал, глаз не отводил, а вышагнула на косу, – вздрогнул.

Постояла, башкой лобастой поводила по сторонам, и, к воде. Из того же тумана бычишка молоденький, – этого года, следом за матерью. Бредут, прямо на мой скрадок. Правда, на середине их чуть отдавило течением, но не сильно.

Ещё движение на той стороне.

Огромной черновиной из тумана выдвинулся сохатый. Настоящий бык. Настоящий!

Он был так громаден, так прекрасен, просто красавец. Рога, – я таких и не видел в жизни. Да что там не видел, я и не думал, что такие бывают. Отростки и не сосчитать, а размах, – руками точно не дотянуться. Красавец!

Лось не шёл к воде, он, будто плыл, лишь по инерции чуть шевеля ногами.

Матка с телком вышли из воды, встали. На течение оглядываются, ждут, когда стечёт по шерсти. Телёнок уже добрый, набрал вес. Вперёд двинулся.

Бык, убедившись, что всё спокойно, в два шага, так мне показалось, перемахнул на мой берег. Не задерживаясь, потому что, и брюхо не замочил, двинул мимо скрадка в дебри. Вот это экземпляр!

Телок, чуть задержавшись, следом.

Я пропустил телка, – куда он денется. Матуха поравнялась, – влепил ей по лопатке. Дёрнулась, рванула было к лесу, но тут же осела, распласталась на белоснежьи.

Телёнок развернулся и к матери. От выстрела даже перевернулся через голову. Под лесом треск, будто на тракторе кто ломится, – бык уходил.

Подошёл не торопясь, кровь спустил. По хозяйски.

Предвижу ваши саркастические улыбки: вот, матуху добыл, да ещё с телком.

Здесь, скорее всего, наши мнения по поводу охраны природы, природного наследия и прочего, расходятся. Ещё с отцом спорили не раз. Объясню свою позицию.

Считаю, что маточное поголовье, конечно, должно сохраняться. Но, во всём должна быть мера, чувство меры должно присутствовать.

На отстрел быков, – трофейные разрешения, – выдаются отдельно. По ним охотники, с «длинными» ружьями, специально едут, в многократные бинокли долго высматривают, считают отростки и только потом стреляют. Уж они-то стреляют самых-самых быков производителей. Хоть у лосей, хоть у изюбрей, хоть у косули. Выбивают самый цвет.

Ну, это ладно. Это специально на трофей.

А ещё огромный кусок разрешений выдаётся просто на взрослое животное. И вот, во время охоты, идёт бык, две матки, и два телка. Кого будет стрелять охотник, зная, что у него в кармане лежит разрешение на взрослую особь. Да тут даже спрашивать не нужно, и так понятно. А ведь можно и телка по этому разрешению добыть, можно матуху. Нет! Стреляют быка.

А если просто браконьеры, нарвались на табунок лосей, среди которых тоже стоит бык. Кого они будут стрелять? Да, да, именно быка!

Вот и перебили уже основных производителей. Остались на племя одни шильники, да калеки, которые по большому счёту никому не нужны. Да матухи старые, – тоже не нужны. Так что маточное поголовье нужно обновлять, и, конечно, больше отстреливать телят-сеголетков.

Что я и делаю. Так что совесть у меня спокойна. Правда,… разрешения-лицензии, у меня нет, ни на быка, ни на матуху, ни на телёнка. Ну, об этом уж пусть большие начальники думают. Пусть у них совесть болит. Они же знают, что каждый штатник так или иначе, а всё равно добудет себе на зиму мясо.

Знают. А лицензию не дают.

Матуха, которая лежала передо мной, была на половину седая. Грудь и бока почти белые, а шея, голова, даже уши, – седые. Густо седые. Думаю, она уже старуха. Могу, конечно, ошибаться, но мне так кажется.

У зимовья взвыли, а потом залаяли собаки. Слышали выстрелы, слышали шлепки пуль. Понятливые.

По сторонам огляделся, воздух потрогал, – хорошо! Хорошо!

У матухи задрал шкуру с одного бока. Парит мясо на морозце, духом дурманным шибает по ноздрям. Не выпуская кишки, отпластал лопатку и стегно. Откинул в сторону, на снег. Перевернул тушу.

Опять задрал шкуру, другие лопатку, да стегно отхватил. Ловко так, быстро. Самому нравится, как уверенно нож вспарывает плоть.

По брюху раз только махнул, – кишки полезли. Откатил их, не испачкался.

Печёнку внимательно осмотрел. Огладил. Протоки вскрыл, – всё чисто. Кусочек ножом отхватил, на язык, и замер. Даже глаза прикрыл. Ох, и вкуснятина!

С телком ещё быстрее разделался.

Мясо стаскал к зимовью, под навес. Бочки уже готовые стоят, распаренные. Соль в мешке комком взялась, пришлось обухом попотчевать, – разомлела.

Чуть чаю попил, да стал мякоть от костей отделять. Нож будто посвистывал от любимой работы.

Почти всё втолкал в бочки. Ребровины, да хребты остались. Ладно, на похлёбку пойдут, на пропитание. А нет, так собакам, да и на приманку надо.

Бочки откатил под ель. Там уже стояла одна. Раньше, с отцом, чёрт-те куда таскали, прятали. А теперь красота. Никто за всю зимушку не побеспокоит, ни какой тебе егерь.

Да что там егерь. Напарника уже третий год найти не могу. Ни кто не хочет в тайгу идти работать. Тем более на всю зиму.

Участки стоят брошенные. Раньше тут строгие границы были: по рекам, ручьям, да квартальным просекам. Чуть ли не по наследству угодья передавались. А как прошла мода на пушнину, никому тайга не нужна стала.

Мода-то не прошла, просто кому-то стало выгодней завозить меха из Турции, Ирана. А свои промыслы прахом пошли.

В том году я ходил на соседний участок, просто из любопытства. Я знаю его не плохо. Там под хребтом три зимовья стояло, да ещё в пойме столько же.

До первого зимовья дошёл. Посмотрел, как оно осинником заросло, как крыша с одной стороны провалилась от снега, и стена до самого нижнего венца сгнила. Тошно стало. Развернулся в пяту.

Отец всё твердил: береги зверей, тайгу береги,– сторицей тебе вернётся.

И что? Где та сторица? Вот, уже больше десяти лет тайга полупустая стоит. Некому промышлять. Охотников полно, вокруг городов, вокруг посёлков. И сюда, в тайгу лезут. Говорят, охотятся. И искренне верят в это. На самом деле просто пакостят.

А вот промышленников нет. Перевелись труженики таёжные.

Вот и стоят дальние участки без хозяев. А зверя-то больше не стало. Как брали с отцом полста соболей, так и сейчас. Как тогда половину таили, так и сейчас. Только теперь со сбытом второй половины легче. Тот же заготовитель берёт, правда чуть дешевле.

Никто не угрожает за перепромысел, не совестит.

Сколько было соболя, столько его и лазит по тайге. Колебания конечно есть, но совсем не значительные.

Если в горах кедровый стланик родит, – соболь в пойму не идёт. А значит, и охотники его ловят меньше. Если в горах голодовка, вот зверёк и бежит в пойму, на черёмуху, рябчика, да мышей.

Там его и берут.

Однажды, ещё до снега, забавный случай произошёл. Я тогда северного оленя караулил. Лось-то позднее идёт, уже по снегу, а сначала олень.

Я скрадок из плитняка смастерил, старую шкуру лосиную на камни бросил, чтобы снизу не прохватывало. Сверху матрас, – из зимовья приволок. Крышу навёл.

День отлежал, не дождался зверей. Закралось у меня подозрение, что они ранним утром переходят.

Назавтра пришёл к скрадку ещё потемну. Тихонько подошёл, по-охотничьи, чтобы камешек не брякнул, не шумнул попусту. Вдруг, думаю, уже стоят, за рекой-то.

Фонарик маломальский был, да батарейки уж подсели. Подошёл к скрадку, светанул фонарём-то, а скрадок занят. Как показалось, я даже сапоги разглядел, на своём полосатом матрасе.

От возмущения, от негодования, от злости, даже в голове помутилось, слова в горле застряли. Но в скорости слова смогли прорваться наружу, и я заорал во всю силу своих лёгких: «Ты ……….!!! Я здесь ………!!! Тебя ……….!!!»

Я и ещё хотел что-то рассказать, но незваный гость так рявкнул, что даже по горам эхо покатилось, так прыгнул, что все камни и жерди улетели далеко в стороны.

В два прыжка медведь оказался в воде и, ухая и плюхаясь, моментально улетел на противоположный берег.

Только теперь, когда всё стихло, я осознал, что сижу на камнях, перед развороченным скрадком. Стал искать фонарик, ружьё подобрал.

Даже по прошествии многих дней я всё вспоминаю, как подкрался к спящему медведю, и даже с собой могу поспорить, что тот был в сапогах.

Привидится же.

Белым бело. Даже в глазах зайчики прыгают. А река бежит себе, даже не шугует ещё. Прозрачная вода, только стылостью отдаёт, и, будто тягучая. Близко уже. Зима близко.

Когда с отцом охотились, заездок городили чуть ниже зимовья. Небольшой заездок, – береговик. Козлы отец сам рубил, крепко ладил, надёжно. Четыре штуки. Устанавливали их на излучине, соединяли жердями. Опорные брёвна ещё и камнями придавливали.

К жердям уже тын городили, – частокол. Один к одному ставили колья, сквозь которые вода будет уходить. В середине оставляли проход, куда мостили корыто.

Именно через это корыто покатной хариус, да ленок, скатываются на зимовку, уходят в низовье реки, в глубоченные ямы. Самые крупные экземпляры катятся последними. Вот их и ловят таким браконьерским способом.

Поймать можно много рыбы. Да, для чего?

Тогда, при той власти, отец договаривался с летунами и те без труда вывозили в деревню три, – пять бочек рыбы. Лётчики одну бочку себе оставляли, за работу.

Теперь вертолёт, – это непозволительная роскошь. Его просто нет. Отряд расформировали, авиабазу по охране лесов закрыли. Даже санитарные рейсы теперь не летают.

Тогда в каждую деревню, что в пойме, два раза в неделю «антошка» прилетал. Теперь все площадки лесом заросли. Деревни брошены, а их только по нашей реке почти десяток. Везде люди. Особенно в период межсезонья, – ни заехать, ни выбраться. Дикая сторона, получается.

Потому и рыбы, я лишь одну бочку засаливаю. А заездок и вовсе не делаю, приловчился спиннингом махать. Нравится.

С противоположного берега, коротко мелькнув черновиной хвоста, плюхнулся в воду соболь. Азартно загребая ледяную воду, он моментально перемахнул центральную струю, без особых усилий вылетел на заснеженный галечник. На мгновение замер, метнув взгляд по сторонам и, не обнаружив опасности, кувыркнулся в снегу, стал кататься, высушивая свою шубку.

Я невольно растянул рожу в улыбке.

Соболёк снова замер, и молнией мелькнул в подлесок.

На мою сторону идёт, значит к удаче.

В хребте разгалделись кедровки. Они пируют от рассвета и до темна, растаскивая кедровые орешки по своим схоронкам. Надеются отыскать их, когда наступят короткие зимние дни. Бескормные, многоснежные дни.

Кедровые орешки, – самый желанный корм для очень многих обитателей тайги. Начиная от мышей-полёвок, бурундуков, белок, кедровок, соболей, и заканчивая медведем и даже всеми оленями, включая и гиганта наших лесов – лося. Всем по нраву этот корм, это лакомство.

Вспомнил, как шли путиком, с отцом, и спугнули медведя. Дело было осенью, ещё до снега. Медведь улетел по склону, уводя за собой старшего кобеля, молодые собаки не бросились в погоню, посматривали на хозяина.

Отец увидел копанину и подозвал меня:

– Гляди, паршивец бурундука добыл.

Из-под огромного валуна были вывернуты мелкие камни, выдраны корни росшего рядом кедра. В глубине расщелины виднелись кедровые орехи.

– Бурундуку эта кладовая больше не понадобится, снимай рюкзак, да нагребай туда орех.

Я откинул ногой бурундучка, придавленного медведем. Встав на колени, стал выгребать из углубления орехи. Набралось, пожалуй, что, целое ведро. И, как оказалось, ни одной орешки пустой, или испорченной, не попало.

Когда урожай на кедрах, – все лесные жители пируют. Да и люди, нескончаемым потоком лезут в тайгу, – колотят и колотят деревья огромными молотками, устроенными на длинных шестах. Поднять такой молот под силу только двоим, а то и троим недюжинным молодцам.

Но бывает такой богатый таёжный урожай не часто, – раз в три, четыре года. А то и того реже.

По ранешным временам, – опять эти времена(!), ну а что сделаешь, приходится вспоминать, сравнивать. Так вот, тогда, в кедрачах строили орехо-промысловые базы. На доброй базе до ста человек жили, и работали. Люди специально отпуска брали, чтобы на ореховку попасть. Хорошо зарабатывали за сезон.

Это ладно, если кедрач лёгкий попадёт, – колотовник. Когда от колота вся шишка сходит. А если дубняк? Ни каким колотом не собьёшь шишку. Приходится лазить по кедрам. Кто по проворней в бригаде, тот и на верх. Лёгкий шест ему в руки, и вперёд. Залезает на кедр, усаживается и давай шестом шишку с боковых ветвей сбивать. Внизу только успевают собирать.

Трудная работа, но делали её.

А ещё до ореха, на этой базе грибы готовили. Там же перерабатывали, консервировали. Ягоды разные. Дикоросы.

Это только представить, какие горы и горы продукции выдавала Сибирь. Это же эшелоны за эшелонами шли, с самого Дальнего Востока.

И всё кануло.

Теперь не нужен кедровый орех, ни ягоды, ни грибы, ни пушнина. Америка да Китай что-нибудь придумают взамен, накормят, оденут.

Сколько у нас земли. Сколько простора, тайги. Как бы мы все могли жить хорошо…. Как бы могли.

2012 (Записано по рассказам штатного охотника с севера Иркутской области)

Страх

Деревня перестала быть брошенкой, перестала быть забытой и удаленной и время, давно остановившееся, вдруг вновь зашагало быстро, стремительно, а какая никакая дорога, пробитая от большака, все чаще приносила новости. Правда, дорога та была в основном для тележного хода и, скорее всего оттого, новости приходили в деревню скрипучие, нерадостные, и селяне даже побаивались их, не ждали радости.

Да и чему было радоваться-то, – сами живы, скотина, слава Богу, жива, здорова, в огороде кое-что родится, и ладно, остальное приложится.

А что у Петровны оболтус сын из тюрьмы до дому не доехал, – в районе с дружками пивной ларек ковырнули и сразу обратно в кутузку, так это еще как посмотреть, – для кого эта новость кислая, скрипучая, а для кого и очень даже хорошая.

Вот, например дед, что живет в конце улицы, прослышав про Петровниного варнака, даже не мог улыбку сдержать:

– Туда ему и дорога, и место его только там, супостатина окаянный. Поделом ему.

Вспомнилась та летняя, душная ночь, когда беспокойство за не появившегося с пастбища бычка погнало старика за поскотину, где он и прихватил с поличным разбойника, решившего сбагрить парное летнее мясо в район.

Дед подоспел как раз вовремя, – уже мешки с мясом на телеге лежали, сукровицу из себя выдавливали, а усатый супостат шкуру бычью в кочки болотные втаптывал, рядом выпячивались из воды кишки, упорно не хотели тонуть.

Шуму было, конечно, много. Старик свое взял, – мотался в район и на телеге, и верши чуть не каждую неделю, и взял. Бычишка тот из годовалого теленка постепенно превратился в огромного бугая, который уже два года ублажал все колхозное стадо, а колхозный бычина с позором убегал от него в ближайшие леса.

Знакомые селяне, кто был в курсе судебной тяжбы, только головой мотали, но спорить с дедом, а тем более свидетельствовать на суде, отказывались наотрез, – себе дороже.

Старик же дружбы с селянами никогда не водил, – кто они есть, чтобы их дружбой одаривать. Жил как-то особняком, правда, когда в мужиках ходил, ломил по хозяйству за пятерых, нужды семья не знала. Да и какая семья-то, – он да старуха. Детей-то по молодости много рождалось, да видно, и грехов на душе немало было, – помирали детишки, едва дожив до двух лет. А посему, подкравшуюся старость скрасить некому было, да и помощи ждать не приходилось.

О какой-то там старости, конечно, еще разговору быть не могло, дед был и телом крепок, и духом, а ум был остер и изворотлив, как не у всякого молодого. Но все же хвори порой прицеплялись, наваливались нежданно и пугали, заставляли холодеть душу от думок тягостных, а острый ум искал выхода, заставлял задумываться о каком-то работнике что ли, подпорке, короче говоря.

И, когда с поклонами заявилась на подворье бабка Матрена, с другого конца деревни, придерживая за ременный кушачок рослого, кряжистого парнишку, сердце старика ёкнуло, подумалось: «Вот она, удачка жизненная, вот из кого я буду лепить то, что нужно, то, что в будущем обернётся верным другом, станет опорой и надёжей».

Старуха не переставала кланяться и со слезой в голосе просила пристроить паренька к делу.

– Дюже тайгой мается, места не находит, и мне покою нет, – окидывала себя крестом старуха и кланялась, – а ишо и нужда, ох, проклятущая, подмяла нужда-а-а. Христа ради, помогите сиротинушку определить.

Дед на старуху и не обернулся, как впился в парня, так и не отпускал взгляда, вроде как боялся, что выскользнет, улетучится долгожданная удачка. Сама птаха запорхнула в силочек, в ловушечку, осталось только дернуть ниточку и захлопнется, но дергать нужно умеючи, не спугнуть чтобы раньше времени.

– Ох, старая, и обузу ты на меня вешаешь, ох и обузу. Только маята одна с ним будет, в тайге-то, а не охота, – старик нервно шаркал подошвами по полу, сопел и делал вид, что не соглашается.

Бабка совсем чуть не пала на колени:

– Христа ради-и-и…

– Да ладно тебе, разгундосилась на всю деревню, никто от меня обиды не видел, а всем поперёк стою, для всех плохой, – дед усиленно хмурил брови, ворчал, – вот и тебе добро сделаю, в люди выведу, а чем отблагодарен буду?

– Не дай загинуть, батюшка, от меня проку-то мало, стара больно, однако, ежедённые молитвы за тебя перед Царем Небесным, до поясничных коликов, твердо обещаю. А парень, – бабка ухватилась за шею внука и старалась согнуть его в поклоне, – будет шелковым перед тобой, уж расстараюсь, верь мне.

И покатились годочки, покатились сезон за сезоном. Парень влился в таежную жизнь без задиринок, без трудностей, будто всегда работал промысловиком и с рождения жил уединенно, в отдалении от людей.

Своего первого соболя он добывал на глазах у старика.

Была слякотная ранняя осень, снег то вываливал, радуя охотников, то вновь раскисал, превращался в мокрую кашу и исчезал почти бесследно. Вот в такую непогодь кобелек, еще ни разу не проявивший себя, вдруг кинулся в сторону от тропы, завертел лобастой башкой, улавливая какой-то запах в сыром воздухе, и вдруг недалеко залаял. Да так азартно залаял, что охотники сразу подумали, что он загнал соболя.

Вскоре и дедовы собаки прилетели откуда-то со стороны распадка и все вместе залаяли, загалманили, стали носиться вокруг кедра, задирая радостные морды в вершину, и утаптывая мокрый, оседающий снег.

Парень даже шапку потерял в азарте и потом долго искал ее по следам. Он подлетел к собакам с наготовленным дедовым дробовиком, еще издали, рассматривая дерево, вокруг которого бесновались собаки. Но соболя они обнаружили не сразу, а только когда успокоились и уже не первый раз топтались по кругу, вглядываясь в темновины, прощупывая глазами все сучки, кустисто растопыривающиеся от ствола.

Хороший соболь, черненький, вытянулся на сучке и даже слился с ним, не враз углядишь, только когда головкой пошевелил, в другую сторону посмотрел, тут его молодой охотник и заметил.

– Вон он, вон он! – тычет пальцем, а сам боится глаза отвести, радость какая-то охватила, даже на панику смахивает.

Старик остепенил паренька:

– Не суетись, выбери место, чтоб только головку видно было, чтоб шкурку не попортить. И не торопись, – соболя добываешь, это дело дюже серьезное, не щи варить. Да чтоб собаки не поймали после выстрела, сразу порвут.

Наговорил, что и стрелять страшно, и то надо соблюсти, и это, а волнение-то не унять, первый соболёк-то. Подошёл охотник под самый сучок, только носик видно у лохматого, да хвост с другой стороны свесился. Шкуру не попортишь, но попадешь ли по носику, да и убьешь ли?

Сумятица в голове, – как ловко спромышлять зверька, чтобы и деду угодить, и не опозориться, – переступает с ноги на ногу, голову задрал вдоль ствола, собаки тоже в ожидании, отошли на другую сторону и примолкли даже, – сейчас свершится! Сейчас грохнет!

И точно, соболёк, видимо, заинтересовался образовавшейся заминкой и решил посмотреть, что там случилось, – свесил головку, глазками-бусинками поблёскивает. Тут и влепил паренёк ему дроби. Скорчился тот и без задержки вниз, бахнулся со всего маха в мокрый снег, даже брызги взметнулись.

Собаки, мешая друг другу, ломанулись к добыче и в два прыжка были рядом, но охотник уже упал на соболя грудью, прикрыл от собак и лежа отмахивался от них прикладом.

Все успокоились. Старик взял из дрожащих от волнения рук молодого охотника добычу, внимательно осмотрел и остался доволен, похвалил:

– Молодец, так и продолжай.

Для парня это был верх блаженства, – вот оно, счастье-то, вот оно, оказывается, какое!

Этот охотничий сезон для парня был как песня. Всю зиму он будто на крыльях летал. Мало того, что в мгновение выполнял любое желание старика, он умудрялся угождать ему и без просьбы, будто угадывая мысли. И сезон как раз богатый выдался, соболь и белка жировали в ближних тайгах. По малоснежью собаки добро работали, правда у старика и собаки, видно, старые были, он поменьше добывал, а молодой хорошо притаскивал. И кобель его усердно работал, да и прыть молодецкая помогала. Ох, и почертомелил он по тайге, ох, и поломал ее.

А старика еще больше зауважал, когда тот берлогу нашел и, считай, один спокойно взял медведя. Правда, молодой охотник тут же был, но дед всё сам сделал. И заломил как положено, и зверя принял, не торопясь, выпустил его через заломины на волю, чтобы не корячиться потом, не вываживать его из берлоги, и с одного выстрела положил чуть не у ног, как пригвоздил будто.

Вспотела тогда спина у паренька, а дед стал совсем непререкаемым авторитетом.

Когда домой после промысла вернулись, бабка даже отшатнулась от внука, не признала.

– Осподи-и-и, верзилишша-то какая, от это вымахал! Гликось, гликось, и бороденка закухлявилась, совсем мужиком стаёшь.

Она еще долго причитала, расхваливала его, ненароком трогая то за лицо, то за руку, а он был на седьмом небе, он был так счастлив, что счастливее и радостнее людей просто не бывает.