Скиф и Макс

Друзья прозвали Егора «Скифом». На то имелась пара причин.

Во-первых, у Егора, несмотря на его природный русый цвет волос, борода росла ярко-рыжая, цветом один в один как у тех скифов с бешенными глазами на картине Васнецова. Егор стыдился носить такую, он считал ее слишком уж вызывающе рыжей, почти неприличной, будто нарочно крашенной. Вдобавок ко всему, отрастая, она начинала немилосердно чесаться, колоться, раздражала кожу. Егор боролся с ней как мог, однако полностью сбривал крайне редко. Обычно, раз в три-четыре дня, как только появлялся неприятный зуд, он брал окантовочную машинку и аккуратно, чтобы не повредить несколько родинок на щеках и шее, убирал поросль, оставляя лишь намёк на щетину неопределённого цвета.

И вторая, пожалуй, главная причина его прозвища заключалась в том, что Егор по профессии был историком, и как-то, изучая помимо прочего истоки возникновения русского народа, с интересом прочитал книгу Тамары Райс о скифах. По прочтении он первым делом поспешил в Эрмитаж, целенаправленно в скифские залы. Не без труда отыскал он те два маленьких зала, ютившихся на задворках музея и отчаянно пустовавших. Ещё издали разглядев нагроможденные на полу пузатые скифские котлы разных размеров, Егор радостно прибавил шаг. Подойдя, он наткнулся на обвислый канат, преграждавший вход в скифские залы. Дежурная по залам, маленькая женщина с потухшим взглядом, собиралась уходить. – Вы сюда? – спросила она не то чтобы недовольно, но настолько уныло, что несложно было угадать в ней колоссальную усталость от этого места, от скучных обязанностей смотрительницы, и кто знает – может быть и от самой жизни.

– Да, – приветливо ответил Егор и поспешил объясниться: – Я, собственно, ради этих залов сюда и пришел.

Женщина тихо вздохнула, убрала канат, пропустив Егора, и с отрешенным взглядом встала у стены, будто вросла в нее. Егор почувствовал перед ней вину. Может, стоило позволить ей отойти… куда она там собиралась? В туалет, покурить, покушать? Он украдкой посмотрел на неё. Нет, вроде не похоже, чтобы она из последних сил сдерживала переполненный мочевой пузырь или мучилась спазмами голода (в том числе никотинового – а Егор, заядлый курильщик, как никто другой знал, что никотиновый голод зачастую намного сильнее обычного). Все было предельно ясно: ей просто наскучило стоять здесь одной, хотелось по-тихому улизнуть и пообщаться с такими же, как она, одинокими смотрительницами непопулярных экспозиций. Что ж, уважить ее и отказаться от просмотра Егор не мог. Он специально пришел в Эрмитаж ради этих залов.

Оставив смотрительницу самой себе, Егор с удовольствием принялся рассматривать котлы, наконечники стрел и копий, полуистлевшие сбруи, золотые поделки и украшения. Он пытался представить себе, как свободолюбивые и независимые скифы кочевали по южнорусским степям, спасались от Дария, петляя и выжигая за собой всю пригодную для прокорма лошадей траву; как варили черными южными ночами в этих огромных котлах, на огромных, искрометных кострах жесткое лошадиное мясо, которым кормили своих немытых и пыльных, некрасивых и рыжих жен и детей…

Тем же вечером Егор с воодушевлением рассказал друзьям о своих впечатлениях от увиденных котлов. Те, посмеиваясь, тут же окрестили его Скифом, вспомнив кстати и о его рыжей бороде. Егор был не против, Скиф так Скиф.

На историка Егор стал учиться сам, никто его не заставлял. Более того, мать иногда спрашивала его с искренним непониманием: зачем? Егор так же искренне пожимал плечами: не знаю, просто нравится… нравится читать обо всем этом, изучать, капаться. Беспричинно. Он взахлеб читал огромные труды, параллельно по несколько авторов сразу, запихивал в себя книгу за книгой, как голодный впихивает в себя кусок за куском. Иногда у него “ в работе” было одновременно до семи книг. Он называл это сменой уроков: вот пришло время почитать о падении жирондистов, далее наступал урок под названием “принципат Октавиана Августа”, ну и напоследок, скажем, покопаться часок в картах Томашевского сражения… Он также любил читать параллельно по несколько книг одной тематики: Тит Ливий с Аппианом и Родионовым (Пуннические войны), Мунье, Ревуненков и Жорес (Французская революция), Ключевский и Вернадский (общая история России) и.т.п. Часто он составлял по наиболее интересующим его темам конспекты: на основе трех-пяти-семи источников выписывал (или вернее сказать описывал) те или иные исторические события, пытаясь составить наиболее полную картину, оставляя суть и добавляя в свой конспект те нюансы и факты, которые упускал тот или иной автор, но находил другой.

Иногда поток поглощаемых знаний был так велик, что его мозг, постоянно пульсируя, готов был перегреться и, как переполненная карта памяти, отказаться от дальнейшего потребления информации. Даты, события и имена мешались и путались, и требовалось какое-то время, чтобы все устоялось и улеглось по своим полкам.

Его интересовало в истории всё – от происхождения человека до бомбардировки Югославии. Он читал с одинаковым интересом стенограммы съездов большевиков и речи Робеспьера, переписку Грозного с Курбским и дневники Геббельса. Во всем этом он находил какое-то ядовитое, садомазохистское наслаждение, особенно учитывая, что найти для этих знаний практическое применение он не представлял себе возможным.

В школе он относился к истории крайне неоднозначно. До шестого класса, то есть лет до двенадцати, историю вела у него старая, похожая на сову бабушка в больших очках, засыпавшая на полуслове. Она напрочь отбила какой-либо интерес к этому предмету. Настолько вяло, настолько пресно лепетала она себе под нос то, что ей положено было отлепетать, что не вызвала ничего, кроме отвращения и презрения как к себе, так и к тому, что она преподавала. Компания парней-одноклассников Егора всерьез собиралась подложить ей на стол надутый презерватив, в уверенности, что она его даже не заметит, а если и заметит, то не поймет, что сие означает. Ни одному другому педагогу из их школы они и не подумали бы подбросить что-то подобное, только ей. Это было поистине жалкое существо. Егор отговорил их, сказав: “Не стоит, опасно, за такое могут и исключить”. Презерватив в итоге класть не стали. Она не знала в лицо никого из класса, и когда проходили контрольные, не замечала, как некоторые ученики (в том числе и Егор), не сдавали свои листки, а забирали домой, где писали правильные ответы, а потом, на следующем уроке, перед началом, пока ее не было в классе (еще одно зоркое наблюдение учеников – она приходила, оставляла свои пожитки на учительском столе и уходила до самого звонка), брали ее красную ручку, сами ставили себе оценки, у кого на какую хватало наглости, и подсовывали в общую кучу. Егор ставил себе четверки. Учить и хорошо знать её предмет считалось среди учеников позорным, и даже отличницы недоумённо пожимали плечами, уходя с её пустых уроков. Само собой, знание Егора истории в этот период обучения равнялось нулю.

В последних классах школы историю у них вёл завуч, мужчина лет сорока, серьезный и обстоятельный. Преподавал он блестяще, рассказывал развёрнуто и ясно, как дважды два, и пользовался повсеместным уважением. Он был в меру строг, справедлив, спокоен и самоуверен. На его уроках царили неукоснительная дисциплина и сконцентрированное внимание. Егор был у него на хорошем счету, хотя, в принципе у этого учителя не было плохих учеников или отстающих – никто не хотел ударить перед ним в грязь лицом. Двоечники заискивали перед ним, выжимая из себя последние крупицы трудолюбия, чтобы показать хоть какой-то результат. Отличники почитали его. Девочки тайно были влюблены с него, и, сдаётся, он знал об этом; иногда, когда какая-нибудь девица из бойких, не из тихонь или скромниц, пыталась строить ему глазки, он позволял себе некий намек на флиртующую улыбку и пару шутливых фраз.

Именно этот человек и пробудил в Егоре подлинный интерес к истории.

Удивительно, как бывает в жизни, думал Егор теперь, спустя годы, вспоминая тех своих двух учителей и сравнивая их: иногда на твоем жизненном пути попадаются люди, имеющие судьбоносное значение, которые становятся для тебя истинными учителями, наставниками, путеводной звездой, способными выявить твои лучшие качества и развить их, вдохновляющими и стимулирующими, дающими тебе возможность найти себя, свое призвание, свое любимое дело – таким оказался для него завуч. А иногда попадаются людишки, как та бабуся, которые должны бы, обязаны были стать такими гуру, Вергилиями, уверенно ведущими тебя через тернии в мир прекрасного, в мир творчества и науки, а на поверку лишь тянули вниз, пустышки и ничтожества, без зазрения совести убивавшие в тебе все самые лучшие начинания. Надо было подложить ей презерватив, она заслужила это… таким образом, Егор стал историком.

После школы он поступил в слабенький, но в целом неплохой гуманитарный институт. В институте, как оказалось, работали весьма недурные преподаватели, зачастую настолько недурные, что даже срывали аплодисменты студентов. Одним из таких запоминающихся преподавателей, частенько получавший заслуженные овации после своих интересных, оригинальных и свежих лекций, был учитель истории, молодой талантливый доцент. Печально, что под конец учебы Егора этого преподавателя убили в подворотне какие-то подонки-грабители – человеческая низость не считается с талантом, но Егор успел-таки у него поучиться.

Примерно год назад он получил от матери свой первый компьютер (до этого он довольствовался исключительно библиотеками). Компьютер значительно облегчил доступ к интересовавшей Егора информации, увеличил ее количество, а также обозначил дополнительные увлечения, которые появилась возможность отыскать в интернете, как то разнообразная музыка, авторский кинематограф и, само собой, порнография. Как ни странно, к компьютерным играм Егор остался совершенно равнодушен, хоть и имел в детстве игровые приставки.

Теперь Егор учился на пятом курсе и через пару месяцев его высшее образование подходило к концу. Параллельно уже около года он работал учителем истории средних классов в той самой школе, которую когда-то закончил. Старой исторички уже не было и в помине, и до появления Егора там успело смениться два или три преподавателя истории. К сожалению Егора, завуч тоже перешёл на работу в другую школу – им было бы о чём поговорить и подискутировать. До сих пор Егор испытывал к нему искреннюю благодарность. Другие его прежние учителя преимущественно остались, некоторые почти совсем не изменившиеся, другие неожиданно сильно постаревшие и обрюзгшие; они помнили его и приняли тепло и суетливо-заботливо, на правах не то младшего коллеги, не то сына полка.

Сначала Егор приступил к работе с радостью и энтузиазмом. Обычная среднеобразовательная школа, куда брали всех подряд, превратилась в гимназию, попасть в которую можно было только сдав экзамены. Дети в ней учились умные, старательные, а главное воспитанные, не такие хулиганы и бездельники, как раньше. Егору не приходилось волноваться, что ему как-нибудь подбросят на стол надутый презерватив. И тем не менее, получив свою первую зарплату, Егор неприятно удивился. Размер его месячного вознаграждения за труды в качестве школьного учителя истории составил всего 6900 рублей. По валютному курсу прошлого 2004 года получалось чуть больше 200 долларов США, где-то 230. Такая же зарплата ждала его и во второй, и в третий, и во все последующие месяцы работы. Егор, который рассчитывал на то, что нашел себе основательное солидное место на долгие годы, рядом с домом, в хорошем коллективе, призадумался и приуныл. Самостоятельно жить на такие деньги в течение длительного времени было невозможно, даже имея собственный кров. Оставаться на иждивении у матери он не хотел, ему как-никак шел уже двадцать третий год. Боевой настрой его постепенно полностью иссяк, и к середине марта, проработав менее года, Андрей окончательно охладел к профессии. У него произошла переоценка ценностей. Мизерная зарплата отпугнула его, она сразу же стала камнем преткновения его благородным устремлениям и без боя победила в нем желание бороться за свое любимое дело. Возможно, раз он так сразу решил отказаться от него, оно и не было таким уж любимым, думал Егор. Не совсем так: саму историю он любил, но работать в школе больше не хотел. Да и вообще пытаться строить карьеру историка где бы то ни было, поступать в аспирантуру, как он полагал сначала, он раздумал. Финита ля комедия, побаловался и хватит. Сдался? Скорее психанул. Его былые суждения о том, что вот сейчас хорошенько поучусь, потом устроюсь по профессии и заживу самостоятельно, оказались наивной сказкой. Действительность отрезвила его, как ушат ледяной воды. Нужно было закругляться, и закругляться быстро, пока еще молодой, чтобы не затянуть и лет через пятнадцать-двадцать не остаться у разбитого корыта без выбора и шансов.

Да, он был оскорблен и негодовал! Почему он, приличный, увлеченный своим делом специалист должен довольствоваться двумястами долларами. Унизительно! Он постоянно слышал, что учителя получают мало, но чтобы настолько! Что можно позволить себе на эти нищенские гроши? Как вообще не стыдно предлагать людям за их труд подобные подачки! Тысяча долларов его вполне бы устроила, но никак не двести! Обида была слишком велика.

В нем закипела какая-то бурная внутренняя деятельность, протест, желание все поменять, начать с чистого листа. Он серьезно задумался, чем бы заняться, на кого можно было бы побыстрее переучиться, чтобы найти что-нибудь посущественнее в смысле заработка. Продолжая пока еще работать в школе, он твердо решил к лету уйти и сменить род деятельности.

Кем стать, он придумал достаточно быстро. Точнее, мать дала ему наводку. Сама она, медик по профессии, давно уже работала косметологом в хорошем салоне красоты, и неплохо зарабатывала. К увлечению сына историей она с самого начала относилась скептически, но навязывать свою волю не стала, ибо справедливо считала, что ребёнок должен сам сделать выбор, кем быть. Жаль, сокрушалась она теперь, что Егор не послушал её в своё время и тоже не пошёл в медицину. С медицинским дипломом спокойно стал бы массажистом или стоматологом, был бы нарасхват. Но вот почему бы ему, раз такое дело, не попробовать стать парикмахером? Тоже неплохой кусок хлеба с маслом.

Мнительный Егор сначала возмутился. Парикмахер. Он, человек умственного труда, интеллектуал, и вдруг парикмахер, обслуживающий персонал.

“А что так, не царское это дело, в бошках ковыряться? Легче изображать из себя интеллигентика вшивого, а самому гроши считать?” – в свою очередь вспылила мать. И потом, сейчас уже нет такого понятия, как парикмахер. Сейчас все стилисты. Пожалуйста, не хочешь в колясочных стоять – совершенствуйся, стремись, посещай курсы колористов, визажистов, участвуй в конкурсах. Это же так интересно, столько модных людей, постоянное общение, тусовки, тренды. Слава богу, в этой профессии начать никогда не поздно, годик постоял, набил руку, наработал клиентуру, и живи себе припеваючи, сорок-пятьдесят тысяч всегда в кармане будут. Вон, ее подруга Валька, уж полтинник скоро, стрижет-красит кое-как, а клиенты один за другим, один за другим…наделала на башке чёрт знает что, заработала – поехала отдыхать, на всех показах торчит, звезд иногда чешет разных, на всех мастер классах переучилась, и у Зверева, и у Тодчуков-Шевчуков, и у Татьянина с Камероном. Живет человек в свое удовольствие.

Ух ты, сорок-пятьдесят тысяч… у Егора аж слюна потекла. Эта сумма была слишком заманчивой. Действительно, он не в том положении, чтобы привередничать, да и мать крутится в этой же среде, наверняка поможет, чем сможет, подскажет, может, даже пристроит. Салончик у неё что надо, Егор заходил к ней пару раз. Вот туда бы попасть! Парикмахерство казалось Егору слишком незатейливым искусством, примитивным ремеслом для тупых, которое ему, интеллектуалу-историку освоить не составит особого труда. Итак, решено!

Стоял ясный мартовский день. Солнце ярко озаряло набухший тяжелый голубой снег. Егор вышел из дверей школы и с удовольствием вдохнул уже не морозный, а весенний, прохладно-свежий воздух. Как же пронзительно весело блещет солнце, какое хрустальное лазоревое небо, как на картине Левитана “Март”! Егор очень любил март. Пора предвкушений, ожиданий; зарождение чего-то чудесного, прекрасного, нового… самой любви! Победа жизни над смертью, добра над злом, победа над зимой. Если питерский май окончательно наливался тягучей сексуальной истомой, будто эрекцией, то март только сулил, едва обозначал её; это был девственный, чистый, как родниковая вода, месяц, обещавший в недалёком будущем очень много приятного, целые месяцы удовольствий, которые только может подарить лето.

Уроки сегодня закончились рано, в полдень, и Егору оставалось только пересечь внутренний школьный двор, выйти за решетку и перейти небольшой пустырь, чтобы оказаться дома.

Он шел по пустырю, курил и вслушивался в хруст рыхлого талого снега. Когда-то, много лет назад на этом пустыре у него произошла неприятная стычка с дворовым хулиганом, угрюмым прыщавым бугаем, старше его на несколько лет и на голову выше. Этого бугая натравила на Егора одноклассница, девица симпатичная физиономией, но наглая и хамоватая, не преуспевшая в учебе, перебивавшаяся с тройки на двойку, зато якшавшаяся со всей дворовой кодлой и хулиганьем из неблагополучных семей. Сейчас эта девица, как слышал о ней краем уха Егор, уехала из здешних мест и работала эскортницей или что-то вроде того.

В тот раз Егор проявил себя достаточно мужественно и дал отпор нахалу, который проходя мимо, сильно и больно толкнул всем своим телом не ожидавшего нападения Егора в плечо, едва не свалив в грязь. Один на один такие хулиганы не слишком активны, и Егор, устояв на ногах, ответил, несмотря на габариты бугая, сильным толчком. Вдобавок он пообещал бугаю проблемы (он не знал, какие проблемы он может устроить этому дураку на самом деле, но обида была слишком велика, чтобы смолчать, тем более велика, что девица-одноклассница стояла неподалеку, с удовольствием наблюдая за конфликтом, и подначивала своего дружка-хулигана не робеть и вздуть Егора как следует). Бугай не стал продолжать и пошел своей дорогой, а Егор своей. Его трясло от пережитого страха и стыда. На следующее утро, придя в школу на уроки, он подошел к той девице и дал ей оплеуху, прямо на глазах у ее подруг. Он повторил ей то, что сказал бугаю – что у него будут проблемы. Девица разрыдалась и убежала в уборную.

Смелость Егора обернулась для него неприятностями. Несколько раз в разных местах его поджидал бугай, теперь уже не в одиночку, а со своими дружками. Егору повезло, его никогда не били, только, что называется “прессовали”, толкали толпой, обещали переломать руки, сделать инвалидом, пару раз не сильно схватили за горло. На этом, собственно говоря, и всё. Интеллигентное питерское хулиганье, подумал с усмешкой Егор, миновав пустырь.

Дома Егор не рассказывал об этих конфликтах, не просил помощи у старших. Об этом не могло быть и речи. Мать, естественно, бросилась бы разбираться, устроила бы скандал с криками, бранью, выяснением отношений с родителями хулиганов, если таковые имелись; возможно, привлекла бы милицию. На такое Егор пойти не мог, он скорее дал бы себя избить. Это был позор – дать защищать себя матери. А отца у него не было, тогда уже не было.

Каждый раз, проходя пустырь, Егор вспоминал те времена. Вообще, вся жизнь человека, прожившего в одном месте с самого детства, с самого начала, соткана целиком из воспоминаний и ассоциаций. Каждый уголок, каждый пустырь, каждое дерево или поребрик – не просто предметы или места, но воспоминания, которые вырастают из глубины прожитых лет то тут, то там, будто из мрака. Они, легкими ли намеками, жирно ли прочерченными линиями, идут от самых первых проблесков сознания, первых впечатлений даже не детства, а младенчества, и все дальше, дальше, вплоть до сиюминутного настоящего. Такого не бывает, когда часто переезжаешь с места на место: пожил там, потом здесь, потом еще где-то – воспоминания обрывисты, скомканы, в них нет привязанности друг к другу, законченности, многое теряется. А тут, в месте, где обитал с самого рождения, все иначе. Тут будто нет самой реальности, только образы, духи, призраки.

Странно только, отметил Егор напоследок, что теперь никого из этих хулиганов, живших в соседних дворах, а пара из них и в соседних подъездах, он никогда не видел. Может, они изменились лицом, скромно выскальзывают по утрам и уезжают на целый день на работу, а по выходным отлеживаются перед телевизорами; может уехали, как та девица, а может уже сидят по тюрьмам или сгинули в мясорубке бандитских девяностых или Чеченских войн (в то время они как раз подходили к призывному возрасту)?

Егор взошел по ступеням подъезда к запертой входной двери (запирать их стали после терактов жилых домов в Москве, до этого входи кто хочет), приложил магнитный ключ и вошел внутрь. У него оставался час свободного времени, перекусить и немного передохнуть.

Он вошел в полутемный суровый лифт и аккуратно нажал ввалившуюся кнопку своего этажа. Тут нужно было действовать осторожно – с этим лифтом шутки плохи. Однажды, еще совсем юнцом, он решил побаловаться – нажал все кнопки сразу, из-за чего немедленно застрял между этажами. Перепугавшись, Егор стал орать. На его истерический вопль откликнулись какие-то мужчины, они вызвали мастеров, утешали его через дверь в течение часа, пока его вызволяли. Отныне он стал относиться к этому старому лифту с максимальной осторожностью. Но отнюдь не с уважением. Добрая половина вентиляционных отверстий лифта – длинных полос по стенам вдоль потолка, были залеплены жвачками. Это была его, Егора работа. Он выкладывал их старательно, шарик к шарику, начиная с тех далеких времен, когда только-только стали появляться первые американские и турецкие “бабл гам”, с вкладышами: Дональд, Турбо, Финал, позже Ото мото. Каждая жвачка была на вес золота, ее жевали сутками, расставались неохотно. Чтобы не выкидывать использованные жвачки просто так, Егор решил применить их по назначению – лепил в вентиляционные щели лифта. В итоге получилась достаточно длинная конструкция. Дважды ее рушили, но Егор каждый раз старательно восстанавливал, и в итоге победил – его засохшее окаменевшее творение так и осталось в лифте на многие годы.

Жвачки покупал ему отец. Вообще, отец много покупал ему интересных вещей, помимо жвачек. Из своих заграничных командировок в Германию, Данию, Арабские Эмираты он привозил Егору модельки автомобилей, о которых в совке можно было только мечтать; покупал постеры с изображением героев боевиков и фильмов ужасов, которыми тогда увлекались все поголовно в России. Стены егоровой комнаты были обвешаны плакатами с ниндзя, Чаком Норрисом, Сталлоне, Шварценеггером, Брюсом Ли, Фредди Крюгером и другими.

В начале девяностых отец Егора, веселый, активный и воодушевленный человек, открыл бензоколонку и начал прилично зарабатывать. Сразу же дома появился видеомагнитофон; русский телевизор Рубин поменяли на Сони Тринитрон. Отцовские знакомые из видеопроката копировали на кассеты множество фильмов. Егор обожал фильмы ужасов, а потом, насмотревшись их, боялся спать один в своей комнате. Мать Егора, работавшая до этого в больнице медсестрой, уволилась и стала домохозяйкой, занялась собой и своим внешним видом.

Тогда же Егору купили только что появившуюся на рынке игровую приставку Денди. Достаточно быстро она вышла из моды, уступив первенство Сеге Мега Драйв. Графика у Сеги была на порядок лучше, чем на Денди, а Егору казалась попросту феерической, умопомрачительной. Но покупать ее Егору отказались, сославшись на то, что и Денди вполне достаточно. Родители не видели той огромной разницы, какую видел Егор. Ему страстно хотелось иметь Сегу. Убогие восьмибитные кубики вместо персонажей приводили его в отчаяние, тем паче, что многие его знакомые давно уже наслаждались практически идеально прорисованными, реалистичными фигурами виртуальных героев Сеги.

Он знал, что в комнате родителей, в шкафу на верхней полке, рядом с газовым пистолетом отца, в небольшой черной коробке хранится толстая пачка долларов. Отец, совсем не скрываясь перед семьей, в том числе и перед Егором, постоянно докладывал туда все новые и новые купюры. Однажды Егор, пока родителей не было дома, полез туда и достал одну купюру в сто долларов. Он не очень представлял себе, много это или мало, но смутно догадывался, что очень много. Повертев и рассмотрев как следует шершавую бумажку с изображением толстощёкой физиономии самодовольного «мистера-твистера» в овальной рамке, он не стал возвращать ее в общую пачку, а спрятал у себя в комнате. Он дождался дня, когда отец вытащил коробку с деньгами, бегло пересчитал наличные и доложил туда очередную пачку долларов. Пропажу не заметили! Егор с чувством лихорадочного ликования осознал, что отныне добытая им купюра полностью принадлежит ему. Стояло лето, шли большие школьные каникулы, и Егор был предоставлен сам себе. Отец пропадал на своей бензоколонке, мать – в тренажерных залах. Егор же занялся шоппингом. Первым делом он отправился в разменный пункт, где обменял сто долларов. Никто не сказал ему ни слова, не заинтересовался, откуда у столь юной особы на руках иностранная валюта. Коммунизм с его порядками ушел в прошлое, и люди делали все, что хотели. Всем было плевать. Егор родился в хорошее время. Получив рубли, он поспешил в первый попавшийся магазин, торговавший приставками и картриджами, чтобы купить вожделенную Сегу. Но его ждало разочарование – Сега стоила около 400 долларов. Неужели 100 долларов, которые показались поначалу такой огромной суммой, на самом деле не имели никакой ценности в перерасчете на материальные блага? Нужно было либо отказаться от мечты иметь Сегу, либо действовать дальше. Егор уже не благоговел перед номиналом в сто долларов, почти презирал эту сумму. После некоторых сомнений, в нерешительности и с трепетом, он снова полез в отцовскую копилку. На этот раз достал три бумажки. После обмена долларов на рубли он пошел и купил то, что хотел. В подарок прилагалась пара картриджей с простенькими играми.