- -
- 100%
- +
Каракурт молчит, внимательно изучая меня. И я чувствую, как начинают просыпаться мурашки на моей груди, недовольно шевелятся под кожей и благоразумно переползают на спину – подальше от её пронзительного взгляда. Отчего всё тело жутко чешется, но я не могу пошевелиться. Словно окаменел под холодным недобрым взглядом. И даже отсутствие змей на голове Каракурт не делает её более человечной Медузы Горгоны.
– Чтобы быстрее восстановиться, тебе надо не по сторонам зыркать, а настойчиво углубляться в лабиринты своей памяти.
– Но их там нет.
– Кого нет?
– Лабиринтов нет. Просто огромная зияющая дыра, в которой только первозданная тьма. Словно кто-то просто вырвал всю память…
– Займёмся этим…
По сигналу опять появляются страшные санитары.
– Вы чего это, а?
Молча сдёргивают меня с неудобной табуретки и перемещают в удобное кресло. Кожаные ремни крепко оплетают по рукам и ногам, лишая возможности даже пошевелиться. На голове оказывается некое подобие пилотского виртуального шлема, с положенными жгутами проводов, уходящими в гудящую неподалёку серверную стойку. Судя по приготовлениям, начиналась давеча обещанная Николаем масса новых впечатлений. И, как он и предсказывал, вряд ли приятных…
– Попытаемся стимулировать твою память…
– А-а-а! – такое впечатление, что огромная раскалённая спица протыкает затылок и играючи проходит голову насквозь.
– Ничего-ничего, потерпи немного, неприятные ощущения скоро закончатся, – пытается успокоить Каракурт.
Порождённая невыносимой болью сверкающая пелена занавесом опускается перед глазами. Первые мгновения вижу лишь эту ослепительно белую завесу. Напуганные болью мысли разбегаются по черепушке как тараканы. Ни о чем не могу ни думать, ни рассуждать. Только обжигающая спица, что непрерывно шевелится в голове…
Когда боль внезапно уходит, пелена спадает, замещаясь непроглядной тьмой. И я парю некоторое время вне времени и пространства, наслаждаясь безграничными покоем и умиротворением. Мне так хорошо, что даже согласен вновь и вновь ощущать эту невыносимую боль, чтобы вслед растворяться в неге…
– Какая странная реакция, – доносится откуда-то извне, из мира боли и страданий, куда совсем не хочется возвращаться.
Когда окончательно уходят и боль, и нега, открываю глаза. Каракурт сидит напротив, задумчиво покачивая острым носком модельной туфельки. Холодно интересуется:
– Есть прогресс?
Отрицательно качаю головой, но выражаю готовность:
– Готов вновь пройти процедуру.
– Нет. Сперва обработаем результаты…
Санитары извлекают меня из пыточного кресла и волокут обратно в палату. Всё тело ноет и болит, и я не могу даже пальцем пошевелить. Бросив в кровать, два исполнительных помощника палача удаляются.
– Как ты? – Николай уже рядом, и не может удержаться, чтобы не съязвить, – Понравилась процедура усмирения?
Но червячок сомнения продолжает вольготно чувствовать себя в моей голове – душа ни в какую не желает прогибаться под местные реалии. И даже раскалённая спица, что беспощадно терзала мозги в процедурной у Каракурт, не уничтожила надоедливую гадину. И не в силах уснуть ночами, я пытаюсь понять, что же не так с этим миром…
Ночь здесь, конечно, не самое удобное место для философских размышлений – погружённая в полумрак палата наполняется храпом, сонным бормотанием, скрипом панцирных кроватей и прочими малоприятными звуками совместного проживания одиннадцати человек. И привыкнуть к этому просто невозможно. Но двери надёжно запираются на ночь, и вырваться отсюда, чтобы уединиться в пустых коридорах, невозможно. Чувствую себя беспомощной мухой, запутавшейся в липкой паутине. И я бестолково пялюсь в потолок… Бессчётное количество ночей.
– Что тебя беспокоит?
Очередной сеанс перетряхивания мозгов. Хотя… Вместо «я» просится совсем иная буква.
– Я не сплю уже неделю…
– Почему? Надо начинать приём снотворного.
– Не-е, не надо. Я чувствую себя нормально. Если, конечно, опустить нюанс пребывания в сумасшедшем доме.
– Это ненормально. Бессонница служит препятствием к психическому выздоровлению, а также может спровоцировать развитие соматических заболеваний. И негативно сказаться на восприятии реальности. Спровоцировать немотивированные акты агрессии.
– Вы меня пугаете.
– Всего лишь перечисляю самые распространённые последствия инсомнии.
Пожимаю плечами – снотворное, так снотворное. Хуже всё-равно не будет. А может даже и полегчает.
– Есть подвижки с восстановлением памяти? – интересуется Каракурт.
– Нету. Всё также пусто. Словно и не жил… Никогда ранее.
Некоторое время молчу, перебирая в уме то немногое, что удалось накопить за время, проведённое в больнице.
– Такое впечатление, что я щепка, несомая призрачными водами Хроноса. Кажется, как-то двигаюсь, чего-то кручусь. А на самом деле, это лишь реакция на те силы, что безразлично тащат меня в неведомую даль. Порою быстрее в стремнинах, иногда медленнее в затонах. Закручивают до рвоты в водоворотах…
– Смирись, прими этот мир, как он есть. Сверхъестественные силы, что управляют всем, недоступны для восприятия простым человеком. А если постоянно задумываться о недоступном нам, это прямой путь в сумасшедший дом.
– Так я уже здесь.
– Значит сделай правильные выводы, о причинах. И не повторяй свои ошибки…
– Я всё понял, – шепчет Николай, таинственно поднося указательный палец к своим губам.
– Что понял?
– Всё вокруг нас нереально.
– Почему ты так считаешь?
– Ну, сам подумай…
Жду. Но Николай, заинтриговав, молчит. Начинаем думать совместно с крысой, что привычно пристроилась рядышком, на моей подушке…
– Не получается… – через некоторое время я сдаюсь, а крыса как всегда помалкивает. Что, впрочем, и неудивительно.
– Я так и думал. Ещё один кирпич в стену…
– В какую стену? За окном? Которого теперь нет…
– Совсем ничего не помнишь?
– Как тебе сказать. Помню, что давали на завтрак сегодня.
– Вот-вот. Уже теплее. Почему у нас каждый день одна и та же каша? Словно не существует ничего другого.
– Но в обед-то котлеты, пюре…
– Обед, это совсем другое. Не отвлекайся от завтрака. Каша раз за разом одна и та же. Словно это зацикленная последовательность. Консистенция, вяжущие свойства, и даже вкус нисколько не меняется. В реальном мире такое просто невозможно. Человеку свойственна некоторая волатильность при совершении даже одних и тех же операций, поэтому повариха не сможет с точностью повторить ни одно, пускай самое простое, блюдо. Там не досыпала сахар и крупу, тут переборщила с водой, разбавляя молоко.
Начинаю подозревать, что это не реальность нереальная, а Николай ещё тот шизик.
– Это свидетельствует только о том, что мы получаем кашу из пищевого синтезатора по одной и той же программе.
– А обед? Почему тогда котлета всегда одна? Ни две, ни три? А? Я как-то попросил себе четыре, и знаешь, что мне ответили…
Понимаю, что все мои доводы, словно горох об стену. И пока Николай продолжает бормотать, приводя свои притянутые за уши осла примеры, смотрю в сияющий побелкой потолок.
Трещины. Как-то их раньше не замечал. А трещины повсюду. Они тянутся через весь потолок, стекают с него на стены, на пол. Что за… ? Словно паутина. Или… Перевожу взгляд на Николая. И его взлохмаченная причёска прекрасно вписывается в этот хаос трещин, являя собою их гармоничное продолжение.
И усики крысы, на которых дрожат маленькие капельки воды. Что-то есть в этих жидких линзах завораживающее. Приглядываюсь… Проклятье! В каждой капельке присутствует моё отражение. И эти миниатюрные Я внимательно следят за мною. С той стороны. Молча.
Мне становится страшно. Словно заглянул за двери, куда заглядывать человеку запрещено. Вот она истинно иная сторона реальности, а не каша с котлетами…
– А компот? – продолжает нудеть Николай над самым ухом, – Почему в компоте всегда плавает пять изюминок, а одна утонула?
– По количеству детей поварихи, – парадоксальным ответом пытаюсь отвязаться от навязчивости местного Пуаро.
– Да-а? – Николай задумывается, переваривая новую информацию о странном количестве изюма, – Не думал об этом. Чёрт… Точно! Ведь у неё один утонул прошлым летом.
Он молчит, удивлённо хлопая длинными ресницами.
– А урючина одна?
Крыса что-то там пищит в ответ на своем крысином языке.
– А-а, по количеству живых мужей. Проклятье! – начинает возмущаться ниспровергатель реальностей, – Вся теория прахом идёт… Проклятый компот! Больше не буду в нём изюм пересчитывать.
Ещё что-то там бормоча под нос, Николай недовольно отворачивается.
Мне становится совсем нехорошо – поварих-то у нас нет ни одной. Из пищевого синтезатора готовые блюда вытаскивают и затем раскладывают по тарелкам санитары, сплошь мужики.
Как в этом сумасшедшем доме можно окончательно не свихнуться, я даже не представляю…
По вновь приобретённой привычке таращусь в потолок. Николай рядом сладко сопит, видя, наверное, уже третий сон. Чувствую лёгкий толчок в ногах и следом замечаю пробирающуюся в складках одеяла крысу. Удобно пристроившись на моей подушке, лапкой утирает свои длинные усики.
– Послушай, крыса, – обращаюсь к ней, ввиду отсутствия в ночи иных собеседников, – А тебе не кажется всё тут странным? Ты же можешь свободно бегать, где хочешь, но почему-то всегда возвращаешься сюда…
Крыса внимательно слушает, словно что-то там соображает своим мизерным умишком.
– Как бы я хотел, как ты, иметь свободный выход с нашей дурки…
Молчаливый визави неожиданно соскакивает с места и, пискнув, спрыгивает с кровати.
– Ну, вот. Последний собеседник меня поки… – я резко прерываюсь.
Крыса на полу не убегает прочь на свободу, а покрутившись на месте, делает несколько шагов и останавливается, чтобы затем вновь покрутиться на месте и сделать еще несколько шагов. При этом неотрывно следя за мною чёрными бусинками глаз. И если бы это была собака, то я решил, что она так зовёт с собой поиграть… Впрочем, чем крыса глупее собаки? Тем более в сумасшедшем доме. Заинтригованный странным поведением животины, встаю с кровати и шагаю ей вслед.
Когда она ныряет под кровать спящего Кэпа, я некоторое время соображаю – последовать ли за ней? Всё-таки под весом этого тюфяка сетка растягивается почти до самого пола. Заметив, что крыса призывно выглядывает из-под кровати, встаю на корячки и кряхтя ползу вослед. Но клиренс настолько мал, что с трудом протискиваюсь между полом и опасно нависающей задницей спящего. Этакая экзистенциальная угроза над головой.
Замечаю впереди абсолютно чёрное пятно в стене, куда смело устремляется крыса и там буквально растворяется во мраке. Кэп сверху начинает беспокойно ворочаться, отчего кажется, что на меня вот-вот обрушатся эти массивные «небеса». И я спешно ныряю в чёрную дыру…
Ничего не вижу пред собою, и только лёгкие касания невесомых нитей на лице. Словно пробираюсь по заросшему паутиной лазу. Совсем не хочется внезапно наткнуться на сборище паучков, какими бы маленькими они не оказались. Но продолжаю упорно двигаться вперед. И в полной тишине слышу только звук лопающихся нитей. Этакое – чпок-чпок-чпок…
Неожиданно понимаю, что движение вперёд несколько затянулось. Как бы медленно я ни полз, но преодолел уже изрядное расстояние. А лаз всё продолжает и продолжает ветвиться. Куда эта чёртова крыса меня заманила? По лицу начинает течь холодный пот – развернуться в этой узкости никак не получится, а обратно проползти задом наперёд весь пройденный путь вряд ли осуществимо. Я становлюсь заложником расстояний. И если учесть, что это орбитальная станция – как бы мне вообще сдуру не вывалиться в открытое пространство. Останавливаюсь на некоторое время отдышаться – темнота давит со всех сторон, вызывая приступ клаустрофобии. Чтобы окончательно не запаниковать, закрываю глаза и представляю себя лежащим в кровати. Сказывается постоянный недосып, и сон шутя утаскивает меня в царство Морфея…
…
Тишина… Просто оглушительная тишина… Кругом… Я мотаю головой, стараясь отогнать дьявольское порождение. Но даже агрегатный отсек с его постоянным шумом не в силах дать абсолютную защиту от проклятого всепроникающего безмолвия. Оно панибратски проникает в мои владения, устраивается напротив и долго смотрит темнотой пустых глазниц.
Я отворачиваюсь от гипнотического соседства и зло пинаю не желающий возрождаться компрессор. Многочасовое корпение с ворохом деталюшечек, составляющих пахнущие маслом потроха его блока высокого давления, можно смело вычёркивать из созидательной жизни. Расстроенный неудачей, оглядываюсь. В походном режиме отсек освещается лишь точечно. И многочисленные агрегаты, обеспечивающие повседневную жизнь экипажа, надежно скрывает в своих покровах вездесущая Тьма. А за компанию с ними растворяются в черноте и многочисленные проходы, трапы, тупики, переходы, отчего огромное помещение визуально воспринимается совсем крохотным загончиком… Загончиком для одинокого механика.
Мой освещённый пятачок ремонтной мастерской, где безуспешно пытаюсь оживить «сдохший» компрессор, надёжно изолирован от остального пространства отсека колышущимися стенами мрака. И там, за их призрачным занавесом, неустанно трудятся единственные защитники дюжины человек, затерявшихся в чуждых просторах бескрайнего Космоса. Огромные механизмы обеспечивают активность единственного вахтенного, поддерживают заторможенную холодом жизнедеятельность остальных членов экипажа, и являются теми самыми источниками шума, что с трудом противостоит напору могильной тишины.
А там, за тонкими бортами, разделяющими маленькую вотчину Земли и огромные просторы космоса, безраздельно правит Абсолют. Я буквально каждой клеточкой ощущаю его постоянное там присутствие, окутывающее корабль абсолютной стужей. Стужей, которая вместе с теплом пытается поглотить и несколько живых капель влаги, что сокрыты внутри крошечного металлического пузырька. Отправленного в бесконечность по суетным делам беспокойной человеческой расы. По странной прихоти богов неподвластные Абсолюту дети Земли. А пока бездна надежно изолирована снаружи, внутри всё подчиняется единственному и полновластному хозяину – вахтенному механику второго ранга. И значит, ножницы Айсы, что когда-нибудь перережут нити жизни членов экипажа, небрежно брошены на дно моего ящика с инструментом.
Подспудно, и это всегда чувствовалось, нижние палубы, где я властвую всесильным Аидом, у остального экипажа ассоциируются с Преисподней. Чем, впрочем, для немногочисленных корабельных роботов моя мастерская и является на самом деле. Здесь заканчивается трудовой путь всех железных неудачников – спаливших обмотки при перегрузке, раздавленных в портах погрузчиками либо разорванных на терминалах кран-балками.
Я присаживаюсь на корпус «почившего» в последнем порту горемыки, медленно вытираю ветошью руки. Ничего страшного конечно не произошло, остаётся ещё пять вполне работоспособных компрессоров. Однако счёт открыт в середине перехода, и как всё может обернуться в дальнейшем, никто не предскажет наверняка. Особенно памятуя про неукоснительную политику Компании по сквалыжной экономии на всём и вся.
Тепло от работающих морозильных агрегатов маревом поднимается вверх, заставляя дрожать неуловимую границу между светом и тьмой, создавая стойкую иллюзию чьего-то неуловимого там присутствия. И погружённый во мрак отсек без устали плодит в моём сознании жутких чудищ. До времени остающихся сокрытыми за призрачными стенами…
Внезапно поддавшись неуловимому импульсу, я кидаю в колышущуюся темноту съёмник от компрессора. Гулкий удар, и вслед отвратительный чавкающий звук. Но если металлический гул вполне ожидаем, то последовавший за ним звук отнюдь нет. Начинаю тихо ругаться, проклиная свою несдержанность, – неисправный компрессор-то присутствует, а вот съёмник… Того… Улетел. Чёрт! Теперь придётся тратить время на поиски необходимого инструмента.
Роюсь в аварийном ящике и вытаскиваю на свет божий мощный фонарь. Вставляю новую батарею и жму включатель. Яркий конус света мгновенно упирается в ближайший генератор, до того надёжно укрытый сумраком. Веду лучом вправо-влево, шутя разгоняя по диким закоулкам агрегатного отсека ещё не материализованные сознанием страхи. Никого… Пока. Обречённо вздохнув, я иду в самое логово зверя на поиски бездарно утерянного инструмента. Теоретически, точечная подсветка должна сопровождать по всему огромному помещению, но, возможно, это и работало когда-то, только с тех пор прошёл добрый десяток лет. На мгновение оглядываюсь – покинутый светлый пяточёк моего ремонтного уголка остаётся единственной путеводной звездой, дающей надежду на благополучное возвращение. Пытаюсь успокоиться.... И немного приведя в порядок ни к чёрту расшатавшиеся нервы, бреду дальше во тьму. Удушающее впечатление медленного погружения на дно огромного мрачного озера.
Свежий скол краски на стрингере находится довольно быстро, но, когда луч фонаря скользит вниз, предо мною лишь сдвинутый в сторону пайол и белесое тело мицелия плесневого грибка, полностью заполнившего собой, вообще-то, отнюдь не маленькое пространство трюма. Н-да-а-а. Что теперь? Перспектива погружения в затейливую вязь тончайших гифов вызывает вполне предсказуемую дрожь в коленках. И я долго смотрю на эту колышущуюся в свете фонаря массу, плотно сплетённую из множества белесых нитей, с поблескивающими на них капельками влаги… Словно тысячи глаз смотрят на меня снизу. Мысль, что я отражаюсь в каждой капельке, морозом обжигает кожу…
Убогая экономия довела агрегатный отсек до такого состояния, когда трюмная плесень из-под пайол чуть ли не на борта лезет. На моей памяти последняя санитарная обработка проводилась около трёх корабельных лет назад. Ладно, хотя бы эта белесая мерзость поглощает радиацию и удерживает конденсат, обильно стекающий с морозильных камер. Опять же, загадочная несовместимость с крысами. Давно было замечено, что на кораблях, где трюмные пространства захватывал плесневый грибок, грызуны, эти многовековые спутники человека по дальним экспансиям, исчезали начисто. И пока приглашённые эксперты за щедрое вознаграждение восторженно ваяют многотомные диссертации, Компания экономит как на дератизации, так и на дезинфекции. В общем, все довольны, за исключением космонавтов. Всё-таки соседство с крысами кажется более привычным.
По всей видимости, подошло время, когда активные попытки трюмной плесени распространить свой мицелий и на моё рабочее пространство, начинает изрядно напрягать. Здесь только один хозяин, и это я. Небольшой огнемёт, как раз подходящий для частичной дезинфекции, хранится в шкафчике в глубине отсека, где-то там дальше, прямо в пасти плотоядно колышущегося мрака. Не сказать, чтобы я уж так сильно боюсь этих тёмных закоулков… Хотя, возможно, просто не хочу в этом самому себе открыто признаваться. От мучительной борьбы со скрытыми страхами отвлекают далёкие вспышки сигнальной лампы и череда коротких звонков – подошло время обеда. Постояв, для проформы изображая борьбу чувства долга перед забитыми этой дрянью трюмами и подчинения жёсткому корабельному распорядку, с облегчением устремляюсь назад – к свету…
Напоследок скользнув взглядом по видимой части отсека, я не торопясь поднимаюсь по трапу наверх, на время покидая свою «берлогу». Плесени приговор вынесен, а исполнение вполне себе подождёт. Громко хлопаю люком, и мои страхи, как свора злобных джинов, на время оказываются надёжно закупорены в старой, затянутой ржавчиной «бутылке».
В коридоре ощущаю себя немного повеселее – автоматика сопровождающего освещения здесь исправно работает. Вот только пластиковые стены, по чьей-то дурацкой прихоти выкрашенные в нежный слегка флюоресцирующий салатовый цвет, вызывают стойкое отторжение своей совершенно ни к месту жизнерадостностью. И какой идиот предложил оформлять коридоры нижних отсеков этой отвратительной цветовой гаммой? Успокаивающе действует? И кто это говорит – космопсихологи? Ха! Но что бы сказали эти недоделанные психологи по поводу вездесущей Тишины? Когда она, более не скованная грохотом механических «демонов», вольготно расправляет призрачные крылья, встречая моё появление, – этакий незримый пастух своей совсем немногочисленной паствы. И вечнозелёная обшивка, угрожающе обступающая со всех сторон… Психика, как в справном испанском сапожке в заботливых руках инквизитора, трещит и корчится от вполне осязаемой боли. Тьфу, зараза! Так, в очередной раз вполголоса проклиная неизвестных «художников», я устало бреду на верхние палубы нашего супер-рудовоза «Sir Alexander Fleming», изрядно потрёпанного шестью десятками лет безудержной эксплуатации в глубинах космоса, вдали от цивилизованных планет и надёжных ремонтных баз.
Темнота впереди… Темнота за спиной… Темнота повсюду… С оглушительным безмолвием впридачу. Мои извечные спутники. Ежедневный круиз с нижних палуб наверх не становится приятным исключением. Только стук подошв – гулкий на нижних переходах и глухой, скрываемый специальным полимером, по виду не отличимым от пробки, в офицерских коридорах. Да полянка тусклого света, перетекающая следом по безбрежному морю черноты… А что там постоянно копошится, в этой черноте, я, мерно переставляя космические боты, стараюсь не замечать…
Но стоит только перешагнуть порожек кают-компании, как небольшое помещение заливает яркий свет. Приятная возможность раз в сутки посидеть там, где нет тёмных углов и скрытых во мраке закоулков. И музыка. Что-то из классики – уныло пиликающие скрипки и им басово поддакивающие виолончели. Запоздало подкатывает, поскрипывая ходовыми колёсиками, робот-официант. Ставит на столик плошку с витаминно-минеральным суп-пюре, заменяющим на кораблях дальнего космоса первые блюда. Однако верить официальным заверениям о полнейшем наборе всех необходимых минералов и витаминов в этой бурде не приходится. Из каких-таких отходов она синтезируется, лучше не интересоваться. Единственный монументально незыблемый принцип Компании – сокращение расходов на обслуживание грузовых кораблей – всегда исполнялся с завидной пунктуальностью. Без аппетита я хлебаю тягучее месиво, сегодня розового цвета. Всё знающие специалисты космических душ рекомендуют ежедневно менять цвет для поддержания психологического тонуса. И вчера вкушал отвратительно зелёную. Уж лучше бы меняли вкус, на который, к сожалению, окраска никак не влияет. Но более-менее вкусное второе исправляет впечатление от обеда. В отличие от обязательного первого блюда, на второе камбузный принтер выдаёт сегодня что-то вполне удобоваримое. Многие, кстати, всегда питались только этой составляющей меню, игнорируя строжайшие приказы об «обязательном ежедневном употреблении работниками дальнего космоса витаминно-минерального комплекса». Как-то краем уха слышал, что фабрика по синтезу составляющих ВМК принадлежит дочке финансового директора нашей Компании. Что делает вполне объяснимыми регулярные циркуляры об «обязательном и неукоснительном…».
Стакан синтетического компота, с обязательными пятью изюминками да одной урючиной, и расслабленные полчаса в светлом помещении, где видимы стены-углы, а не призрачный занавес мрака со всех сторон, становятся достойным завершением очередной вылазки на верхние палубы.
Ежедневный обход корабля по лабиринту коридоров начинается под умиротворение сытости. Заскочив по дороге в ходовую рубку, отмечаюсь обычной, ничего не значащей записью в бортовом журнале. Насвистывая марш Будённого, быстро просматриваю контрольные отчёты автоматики. Из отсека криосна поступает какая-то откровенная белиберда. Не скрывая эмоций, морщусь – придётся тащиться вокруг реактора, одеваться в защитный костюм, потом стараться не промазать толстыми негнущимися в перчатке пальцами по клавишам главного пульта управления, в общем, та ещё морока. После недолгих колебаний и размышлений, решаю перенести визит на завтра – простота в сочетании с трёхкратным дублированием обеспечивающего оборудования гарантируют практическую неубиваемость системы. Ну что такого страшного может случиться с главным управляющим пультом?
Я иду, привычно прислушиваясь к перестуку шагов в этом спящем царстве… Как внезапно возникшее неподалеку световое пятно наглухо примораживает боты к палубе – кто-то шагает по коридору за углом, отчего приближающийся освещённый участок отбрасывает на стену коридора всё сильнее разгорающийся блик. Чёрт! Что за… Лёгкое постукивание. На самой грани восприятия. Словно металлические лапки паучков. Не слыша в течение одного корабельного периода ничего кроме постоянного гула работающих механизмов и регулярного скрипа колесиков робота-официанта под давно забытую музыку, новый звук заставляет ощутимо шевелиться короткий «ёжик» на затылке. Не в силах ничего предпринять обречённо стою и смотрю, возможно, на свой последний рассвет…
Крыса! Шарахаюсь от неё в сторону. Заметив движение, животина серой пулей проскакивает мимо и вприпрыжку летит вдоль по коридору, утаскивая за собою внезапно объединившиеся лужайки освещения. Я же остаюсь в полнейшей темноте. Проклятая автоматика! Чёрт! Взбудораженное стрессом и окружённое чёрным маревом сознание мгновенно прорастает яркими образами разномастных тварей, рвущихся со всех сторон ко мне… Чувствую себя этаким Хомой Брутом в ночи деревенской церкви.