Анатомия обмана

Глава девятая

Вечер неспешно брал Верхний Стан в свой бархатистый плен, заполняя собой улицы, парки и скверы. Во дворах еще резвилась ребятня; завсегдатаи резались кто в домино, кто в карты; на лавках у подъездов лопотали старухи; в темных закоулках, яростно споря, соображали на троих. На танцплощадке у Дома культуры громко играла музыка, и хохотала молодежь. Кто-то выяснял отношения, кто-то признавался в любви – все как в любом милом сердцу провинциальном уголке.

Посадив дочь в поезд, Григорий собрался на работу. Леся заботливо упаковала ему тормозок, проводила до порога и вернулась в полутемную комнату. Присев на диван, она взяла в руки фотографию старшей дочери. У Людки, вроде, и дом полная чаша, а нет в нем ни мира, ни лада. Не напрасно, видно, счастье сравнивают с птицей. У кого-то она домашняя, ручная. А кому-то не по силам не то что бы приручить или на худой конец поймать – перышко с хвоста подобрать не получается. Не дается это крылатое чудо в руки, хоть плачь. У дочки с зятем с первых дней все как-то не заладилось. Достаток есть, а радость в дефиците. Правы люди: не в деньгах счастье. Вон у Ленки с Ванькой каждая копейка на счету, а в семьях совет да любовь. Леся подошла к иконе и опустилась на колени: «Господи, помоги дщери моей неразумной! Научи ее, горемычную, уму-разуму…» Слов молитвы она не знала – икону принес откуда-то Григорий. Причитая, Мила захлебнулись в слезах. Выплакавшись, снова перекрестилась. «Эх, Людка, Людка, не тому я тебя учила». Леся поднялась с колен и на полуслове окостенела. А учила ли она дочь уму-разуму? Хоть раз поговорила с ней по душам или немного пожалела? Дарила ли тепло и любовь? Делилась ли секретами и планами? Ответ был неутешительным. Она всю жизнь бессознательно отгораживалась от девочки, с появлением на свет которой образовалось много лжи. Но разве дочь была в том виновата? По большому счету, она, как мать, всю жизнь опасалась, что через нелюбимое дитя когда-нибудь погрязнет в соседских пересудах. Может, этой боязнью и накликала на Людку кучу бед? В глазах потемнело, сердце защемило. Леся тяжело застонала и с трудом добралась до дивана. Может, вот он пробил, час расплаты? Вот-вот распахнутся небесные врата, а она, грешная, никому и никогда так и не сказала простое человеческое «люблю», не говоря уж про банальное «спасибо». Леся вжалась в диван и завыла, как битая дворовая Жучка.

Неожиданный телефонный звонок впервые прозвучал спасительной руладой. Леся отвлеклась от горьких мыслей и дрожащей рукой сняла трубку.

– Хотел поблагодарить тебя за вареники, – пробасил на том конце провода Григорий. – Ты у меня, мать, молодец.

Леся всхлипнула и зажала ладонью рот. Ее ангелом, спасителем и хранителем всю жизнь являлся этот неприметный человек. Он чувствует на расстоянии ее боль и муки и безотлагательно протягивает руку помощи. От собственной неблагодарности стало тошно.

– Мать, нешто ты не в духе? – беспокоясь, уточнил муж.

Лесю захлестнуло чувство благодарности. Озираясь в поисках счастья, она не замечала того, кто рядом. Все светлое в жизни ее самой и детей было связано именно с Григорием. Мужней нежности и отцовской мудрости ему не занимать. Он всю жизнь только и делал, что отдавал, не требуя и не получая ничего взамен. Как много она не додала ему и детям. Леся перевела дух и собралась с мыслями:

– Гриша, родненький, прости меня за все.

– Лесь, ты это чего? Может, что болит? Так я бегом в аптеку.

– Душа, Гриша, душа болит. Горько и совестно мне, родимый.

– Людку что ли вспомнила? Не в чем тебе себя упрекать. Обое мы ее упустили.

– Ох, Гриша, все вспомнила. Всю свою жизнь непутевую. Виноватая я перед тобой.

– Ты, мать, не дури. Что было, бурьяном поросло. Живы, и слава Богу.

– Прости, Гришенька, что ни разу тебе слова доброго не сказала, а ты все терпел, – сквозь рыдания казнила себя Леся. – Гриша, ты чего молчишь? Скажи хоть слово.

– Что тут скажешь? – с трудом выдавил из себя Григорий. – Говорил я тебе тыщу раз, повторю тыщу первый: люблю я тебя, чудушко, люблю, моя голубушка. Солнышко мое ясное, краса ненаглядная…

– А как я тебя люблю, родненький! Люблю и в ноженьки тебе кланяюсь за твое добро и за терпение… – плача, призналась Леся.

По лицу Григория катились слезы радости. Вот и дождался он заветных слов от своей драгоценной касатушки. Не прошло и полвека. Какое-то время молчали оба. Первым в себя пришел Григорий.

– Ты, мать, это… того… Короче – ляг, отдохни. Вернусь, еще намилуемся.

– Гриш, можно я внукам вареников налеплю? Аж руки чешутся.

– Чеши свои руки, лепи, сколько душе угодно. Только не забудь отдохнуть, – поддержал ее порыв муж. – Мне тоже пора – надо сделать обход территории.

– Спасибо, Гришенька.

– За что, зоренька?

– За любовь.

Чтобы не зарыдать во весь голос, Леся спешно положила трубку. Это в далекой столице у Катерины из любимого кино жизнь начинается только в сорок лет. Тем, кому за шестьдесят, судьба тоже дает шанс взять быка за рога и начать все заново. Слезы капали прямо в муку, но лицо светилось радостью. Время для исправления ошибок есть. Главное, их признать! Тесто в умелых руках хозяйки лилось послушной рекой навстречу начинке. Ох, и ладное выйдет угощение – внуков за уши не оттащишь! Леся отщипнула эластичный кусочек, пробуя его на вкус. Знают руки, что делают!

…Леся с Милой замесили тесто, рюмкой поделили его на кружки, раскатали, размяли и стали начинять картофелем с грибами, творогом и вишней.

– Наконец, побалую зятя вкуснятиной, – Леся бережно защипала края, – а то, небось, истосковался по домашней стряпне.

– Мама! – с упреком посмотрела на нее дочь. – Будто бы я не готовлю…

– Ты чего, глупая, – мать стряхнула с рук муку и тронула ее за плечо. – Ты у меня хозяйка хоть куда, да много ли наготовишь, когда одно дите с рук не сходит, другое в саду дожидается. Вареники не только души, они времени требуют.

– Я на прошлой неделе их лепила, – руки Люды летали так справно, что Леся даже не успевала следить за ними.

В восхищении мать загляделась. А Мила уже месила новый кусок теста. На плите в большой кастрюле давно кипел бульон. Дочь достала мясо, накрыла его тарелкой, чтобы не заветрелось, и ловко забросила овощную нарезку.

– Ты у меня, Людка, метеор. И когда только поспеваешь?

– Успеваю, пока Тема в садике, а как вернется, хоть плачь – он от меня ни на шаг не отходит. И Тошка сильно шебутной, – пожаловалась Мила.

– Может, сглазил кто? – насторожилась Леся. – Жаль, нет ведуньи поблизости.

– Не верю я во все это.

– Ой, ли? А зачем тогда мужу заговоренную траву подсовываешь и врешь, что после нее он становится шелковым?

– Это как раз чистая правда. А детей доверять нужно только врачам.

– Не скажи. Хороший заговор любого исцелит. Нервные у тебя дети и мочатся слишком часто. Что-то их тревожит. Может, тесно тут у вас? Очень маленькая квартирка.

– Одна комната, зато своя. Тем, кто с подселением живет, много хуже.

– Как это «с подселением»? – уточнила мать. – За шторкой что ли?

– Это как бы тебе объяснить… на общей кухне. Мы когда жили с соседями, Саша совсем не высыпался. У них была двойня, дети всю ночь плакали, муж нервничал, уходил на службу с головной болью. Я своих, если ночью проснутся, тащу в кухню и с рук не спускаю, только чтобы Саше не мешали. А сама днем подремлю и хватит.

– Больно ты о муже печешься, вот детские болезни боком и выходят.

– А как иначе? – дочь прикусила губу, чтобы не расплакаться. – Вон сколько в гарнизоне разведенок и вековух, того и гляди – умыкнут мужа и не подавятся. Им лишь бы в брюках был и чтоб не пил. Сашка мой вон какой молодой и красивый.

– Ты и сама не чучело огородное! Девка видная! Есть, на что глянуть и за что взяться. Нешто Санек тебе изменяет? – забеспокоилась Леся.

– Тьфу, тьфу, – сплюнула через плечо Мила. – Вроде, нет.

– «Вроде» или точно «нет»?

– А я знаю! Как подумаю об этом, завариваю Меланьину траву. Он тогда снова мягкий и нежный. Только хватает ненадолго: мало травы осталось, экономить приходится.

– А что будет, как зелье приворотное закончится? – растерянно уточнила мать.

– Конец придет нашей семье – свекровь спит и видит, как бы нас разлучить, – она стала на табурет, достала с верхней полки навесного шкафчика на треть заполненную банку с травой, бросила в стакан щепотку и заварила.

– Так и не смирилась, что ты оженила Санька? – перешла на шепот Леся.

– И не смирится. Ненавидит она меня.

– А внуков?

– Терпит, но не любит, – голос дочери задрожал. – Разведет нас Галина Адамовна.

Из комнаты донесся детский плач. Мила бросилась на зов и вернулась с упитанным бутузом на руках. Покормив его, передала матери. Леся выглянула в окно:

– Как там у нас погода? Можно ли гулять?

Мила посмотрела на часы и включила радио.

– Сейчас узнаем, прогноз передадут минут через пять, в конце передачи.

– «Дорогие друзья, сегодня гостем нашей студии был известный поэт, главный редактор журнала «Юность…» – донесся из радиоприемника знакомый женский голос.

Леся вслушалась и стала вертеть головой. Мила с усмешкой наблюдала за ней.

– Я не поняла, это что ли там Наташка ворковала?

– Она самая. Ведет гарнизонные радиопередачи. Я же писала.

– Писала, – возмущенно согласилась мать. – Вот всегда фартит Наташке! Сиди себе в теплой комнате да складно лопочи. А за это еще и денег отвалят. Можно подумать, у тебя бы так не получилось? На всех утренниках ты лучше ее стихи читала!

– «…во второй половине дня ожидается облачная погода с прояснениями, без осадков. Температура воздуха…» – звучал из радиоприемника голос Наташи.

– Она, между прочим, сама тексты сочиняет.

– А ты никак буквы забыла или писать разучилась?

– Там нужно не просто писать, а придумывать. Понимаешь разницу?

– Эка невидаль – бери газету и списывай. Глаза-то у тебя на месте. Наташка, небось, на такой работе не рвется, как ты, на части?

– Я тоже не мешки с углем гружу, – огрызнулась дочь, стирая со стола муку, – преподаю рисование в школе искусств. Меня люди ценят и уважают.

– Говорить-то, поди, проще?

– Не уверена. Складно говорить дано не каждому.

– Нешто ты дурнее ее будешь? – не отступала мать.

– Каждому свое, – отмахнулась Мила и улыбнулась сыну. – Поел, маленький? Собирайся, пойдем гулять, раз дождик не предвидится.

– А как Наташка соврала? Что она в погоде-то понимает?

– Мама, зачем ей обманывать? Тем более что не она погоду предсказывает, ей приносят прогноз метеорологи. И ошибаются они редко.

– Ладно, проверим на себе. Случись дождю, найду Наташку, все ей выскажу.

В парке было немноголюдно. Антон быстро заснул. Мать и дочь спустились к самой кромке озера, чтобы случайный шум не разбудил малыша. С языка Леси не сходило Наташино имя. Больше всего ее волновало, как та живет с мужем.

– Дай Бог всем так жить! Сергей с нее и сына пылинки сдувает. И карьера у него пошла вверх – начальство ценит, обещает повышение.

– А Саша? Он у тебя прыткий, может, обскачет этого карьериста?

– Саша молод еще. Сергей старше на четыре года, он уже капитан.

– Ну, ты скажи! За какие такие ковриги этой вертихвостке повальное везение? Не много ли счастья ей одной?

– Это как Бог на душу положит.

– На Бога надейся, а сам не плошай, – со знанием дела возразила мать. – Придет и на вашу улицу праздник. Надо только помозговать, как это дело убыстрить.

– Ты, мама, в наши дела не суйся! Саша этого терпеть не может.

Мила урезонила мать и направилась к добротно одетой женщине лет сорока с грустными глазами и детской прогулочной коляской, в которой сидел мальчик лет шести. Мамы тепло поприветствовали друг друга и обменялись новостями. Мила представила Лесю и поинтересовалась:

– Как дела у Димки, Инга Павловна?

– Сегодня лучше, даже песенки попел, – радуясь вниманию, женщина приветливо улыбнулась и уточнила: – А как ваш малыш?

– Как обычно: и хнычет, и скачет. Видимо, зубки режутся.

– Придется набраться терпения. Это быстро пройдет, главное, был бы здоров.

Когда собеседница скрылась, Леся бесцеремонно прокомментировала:

– Чего она такого бугая в коляске возит? Пусть бы сам бегал.

– Для них это было бы счастьем. Мама, ее сын – инвалид.

– Не в себе что ли? То-то взгляд у него не от мира сего.

– Нормальный у него взгляд, а вот ручки и ножки слабые.

– Да что ты? Видать, папашка у него сильно закладывает.

– Да он вовсе в рот не берет. Ни граммулечки.

– А ты прямо-таки все знаешь! – съехидничала мать.

– Знаю. Вадим Николаевич Зорькин – командир Сашиной части. Их старший сын в этом году выпускается из военного училища. Родители решили родить малыша, чтобы к старости не было одиноко, а вон какой бедой все обернулось. Врагу не пожелаешь

– Может, выправится?

– Это вряд ли, куда они его только не возили. И к врачам, и к знахарям.

Леся задумалась. Ее взгляд оживился.

– Людка, а командир части – большая шишка?

– Еще бы! Самый главный начальник. А тебе зачем? – заволновалась дочь.

– Прямая выгода может выйти для вас через эту историю, – прикинула Леся. – Случись мальцу пойти, родители от радости любое ваше желание исполнят. Так ведь?

– Не знаю, – пожала плечами Мила.

– Я знаю, – заверила мать. – Тогда служба у нашего Сашка тоже пойдет в гору. И Серегу Наташкиного он, как пить дать, заткнет за пояс. Не все же этой простушке масленица, – недобро усмехнулась она. – Есть у меня на примете мощная бабка, закину удочку. А ты, дочь, пока суд да дело, возьмись учить парня рисовать, приручай их к себе. Матери с отцом больной ребенок втрое дороже, что хошь за его благо отдадут. А мы тут как тут, возьмемся помочь.

– А если не получится, и он не поправится?

– А какой с нас спрос? Мы, мол, хлопотали, силы прилагали. Хуже, чем есть, пацану точно не станет, а старания наши люди оценят.

– Ты в своем уме, мама?! – испугалась Мила. – Такими вещами не шутят.

– А я и не шуткую. Бабка Ковалиха мужиков поднимает, которые десять годков перед этим лежали. Может, и за мальца возьмется. Мать ее еще с войны знает, уговорить сможет. А коли командирский сын пойдет, хвала вам и честь. Глядишь, тогда мой зять Наташкиного мужа по всем статьям обскачет.

– Не обгонит, – усмехнулась дочь. – Именно Сергей у Саши начальник.

– А ты говорила ейный муж, – мать кивнула в сторону Инги.

– Он – самый главный начальник, наподобие директора шахты. А Сергей – непосредственный, как бригадир. Саша пока простой горнорабочий.

Леся тяжело вздохнула, но и не подумала отступать:

– Это только пока. Иной раз в начальники выбиваются и в обход.

– Только не в армии, – запротестовала Мила.

– Много ты понимаешь! Чем таким она, к примеру, от завода отличается? Главное – ладить с начальством и непременно угождать ему.

– Ты только не вздумай сказать это при Саше. Не гневи его – он за Сергея горой.

– А зятю ни к чему знать про наш с тобой разговор. Это твое дело, женское. Ты сама забеги вперед, да соломки, где надо, подстели. Хочется ему думать, что он – голова, не перечь. Осмотрительно поверни, куда следует. Ты же – шея. Командир хворое дитятко любит? Вот ты и возьми их ребеночка под свое крылышко. Глядишь, и аукнется.

– Легко говорить, у меня рук попросту не хватит. Сама едва по дому поспеваю.

– Ты мозгами-то пораскинь, чем мужу помочь. Тогда и дома справишься, и Санька выдвинешь. Наташка, поди, везде поспевает? – уколола она.

– Не знаю. Мы не общаемся.

– Нос она что ли задрала?

– Нет, это я закопалась в делах. Она-то всегда приглашает.

– А чего вздыхаешь?

– Завидно. Ее и сына муж на руках носит. Все по дому помогает!

– И чего это Наташке так везет? Что в ней такого, чего в тебе нет?

– Не знаю, – залилась слезами Мила. – Наверное, она из другого теста слеплена.

– А ты свое счастье сама лепи! Стань командирской жинке правой рукой. Тогда и посмотрим, чья возьмет! Главное, будь ушлой и юркой, тогда и мужу поможешь, и сама не пропадешь, – наставляла Леся. – Скажи, а командирша может помочь вам с квартирой? Поплачься при случае, что тесно, что матери негде жить. Мне ли тебя учить, что сказать?

– Мама, я сама разберусь, – попыталась возразить дочь.

– И на здоровье! Только материнские слова не забывай – ох, как сгодятся. Мать дурного не посоветует. И наводи мосты скорее, пока я тут – подсоблю.

Мила не стала откладывать визит к командирской жене в долгий ящик. Через день она уже терпеливо объясняла мальчику приемы рисования. К концу недели у малыша стало что-то получаться. К исходу второй он лепил и вырезал. Дима раскрепостился, стал веселым и общительным. Прихода взрослой подруги он ждал больше, чем подарков Деда Мороза. Мила предложила купить Диме металлофон, чтобы разрабатывать пальцы и развивать музыкальный слух. Это тоже дало результат: малыш охотно пел и музицировал. Успехи сына окрылили мать. В командирской семье стал меняться климат. На смену унылым вечерам пришла пора домашних посиделок. Друзья дома аплодировали юному таланту и разжигали в нем потребность идти вперед. Семья была на седьмом небе от счастья и не знала, как отблагодарить бескорыстную помощницу. С прикидкой на будущее от денег Мила категорически отказывалась. Ждала своего часа. И такой случай вскоре подвернулся.

Мила закончила занятие, попрощалась с Димой и вышла в коридор.

– Людочка, вы – наш ангел-спаситель. После ваших уроков Митенька такой спокойный, сосредоточенный. Он почти не нервничает, просит карандаши, поет, много рисует, – восхищенно перечисляла успехи ребенка мать.

– Для карандашей у него еще слабые ручки, а вот фломастеры можно давать без ограничения. Конечно, по методике это не рекомендуется, но у нас с вами особый случай. Так что пойдем своим путем, – улыбнулась Мила. – Мне пора, а то мама заждалась.

– А разве мама живет с вами? Все в одной комнате?

– Мама ютится в коридоре на полу, – не моргнув глазом, солгала Мила.

– Да, в одной комнате не развернешься, – согласилась Инга. – Мы тоже шесть лет жили в однокомнатной квартире, правда, без мамы и с одним ребенком. Ваше бескорыстие обязывает меня помочь вам в решении квартирного вопроса.

Сердце Милы встрепенулось. Прощаясь, хозяйка протянула ей увесистый сверток:

– Людочка, прошу вас, не обижайте нас отказом – примите в дар. Здесь кусочек свеженины. Муж с охоты привез. И с десяток карасиков с рыбалки.