Разговор за кулисами

имена

мы имена как эпитафию несём,

когда лежим под гробовым крестом.

но не засыпанные похвальбами тризны,

еще борясь, горя, смеясь — при жизни

мы имена свои несём как крест,

хотя как будто имена похожи,

но так невыносимо невозможно

в чужое имя хочется залезть.

казалось бы, чужие имена

попроще, чем родное злое имя,

но маломерят вдруг нам страшно сильно

иль их размер великоватый нам,

иль груз такой нередко неподъемен,

и ты к такому грузу не готов был,

и кажется лишь чудою тебе:

«как кто-то нес то имя на себе?»

этеменанке может и упал,

что он имён чужих не удержал.

и может в этом скрыт немой закон,

чем сломлен столпотворный вавилон.

ведь коли много у тебя имён,

то ты иль вор, или монах, или шпион:

все трое как разбойники живут:

скрываются от мира, бдят и ждут,

когда их всех отсюда заберут.

но даже будь ты безымянней всех,

то Бог тебе даст имя — Человек.

хорошо человеку одному

хорошо человеку одному.

только я вот одного не пойму:

отчего, отчего, почему, почему

душу тянет все время к нему?

хорошо человеку одному.

чтоб никто не мешал его злу,

чтоб никто не прекословил ему,

но как страшно умирать одному.

хорошо одному, хорошо.

но совсем не бывает смешно,

но когда ты провалился под лёд,

то руки тебе никто не даёт.

и когда ты вдруг о всем позабыл,

заболел, и нет лекарств у тебя,

если б рядом хоть бы кто-нибудь был,

кто б тебя не оставил, любя,

то, быть может, ты б по-прежнему жил,

да и жил бы-не тужил, не грешил,

и всё думал: человека почему

так и тянет к человеку тому?

помнишь? (посвящено А.)

помнишь, мы с тобой общались?

помнишь, я тебя любила?

было нам с тобой так мило.

всё прошло — какая жалость.

мы когда-то повстречались,

и с тобою здесь гуляли.

и какая-то усталость,

там, в речной качалась ряби.

мы пускали корабли,

а матросы — муравьи.

капитан — рогатый жук

исподлобья смотрит вслух,

отчего кричат все молча

и кричаще все молчат,

так что никому нет мочи

от стенанья муравчат.

помнишь, были мы детьми?

молодыми молодыми.

мы те дни да подзабыли,

но ведь были же они.

помнишь: я с тобой была,

но тебя не целовала.

когда любишь — нужно мало —

только взгляда и тепла.

человеку нужно мало...

только взгляда и тепла...

блатная песенка

жизнь мне стала слишком непонятной,

может, я ей тоже невдомёк.

грозились смертью мне культурные ребята,

а честный вор припрятал в чердачок.

культурные ребята того вора

за то, что слишком много понимал,

в тюрьму припрятали — вот — гады — свора.

но вор был честный малый, всё признал.

культурные ребята всё отжали

у вора честного: и дело и жену.

и никогда и никого не жаль им,

а жаль ему, а жаль ему, а жаль ему.

а я живу, скрываюсь от культурных

у добрых, но отчаянных, ребят.

я тоже знаю много, и под дурня

косить устал я столько лет подряд.

я вору присылаю передачки,

меж нами разницы - я знаю - и не будет.

и сколь себя ты не переворачивай,

а как не погляди, все люди — люди.

возможно, кто-нибудь со мной поспорит,

но Горький тоже о таком писал,

мол, нет на свете человека лучше вора,

Максим, проверил, может, это сам.

а разница вся между честным вором

и культурным человеком в том,

что один из них ворует честно!

а другой не договаривает в чём...

я женщина

Женщины куда хуже мужчин. Момент не особенно подходящий. Все равно, испытаем силу слова… Красноречие никогда не помешает.<...>Гражданки и граждане! Я — медведь. Чтобы говорить с вами, я снимаю свою голову. Покорнейше прошу вас соблюдать тишину.

я женщина — мне утешенье

марать чернилами бумагу

от слабости ли положенья

иль вслух высказываться страху.

пожалуй, женская работа —

кропать, кропать, кропать, кропать

картины, рифмы, счёты, ноты.

и анекдоты, так сказать.

ну а тебе зачем, мой милый,

чело обременять своё,

когда поверил сходу, с пылу

в силу не мыслящих нулёв?

не думай. думают другие —

у них нет денег на другое.

а я? я женщина. мне, видно,

такая же досталась доля.

мне думать век необходимо,

чтобы удачно выйти замуж.

муж, глядя с ног до головы,

подумает: «как я, такая ж.»

зависть

ты завистников нарушить

множественность не пытайся.

все твердят одну и ту же

как заученную фразу:

«ты ничем других не лучше,

ты ничем не лучше нас.»

вот завистливое слово,

вот последний дружбы час.

от соперника такого

ты не жди поступков лучше

всех его известных фраз.

он тебя теперь не бросит.

ты теперь его добыча.

он искал, и он отыщет,

как убрать тебя серьезно.

и к подобному вопросу

благородно он отнесся,

он отнёсся, как мужчина

бы любая отнеслась:

«ты ничем не лучше них,

ты ничем не лучше нас.»

следы

— Простите, не поверю, — ответил Воланд, — этого быть не может. Рукописи не горят.

Что в имени тебе моём?

Друг, я тебя как брата прошу, не подходи! Здесь следы!

поэт Гоморры к нам писал: «искусство не горит.»

но имя мы его не вспомним, и труд его забыт,

и не узнают никогда потомки про него,

из тех потомков средь живых не сыщешь никого.

мы, вдохновясь нездешним чем, все что-нибудь творим,

как Караваджо — «Рождество», как Август — первый Рим,

чтоб на грядущих временах оставить видный след,

«вот наследили. — смахнёт дворник, мол — смёл, и грязи нет.—

всё двигательныя прогрессы, куда не погляди —

везде следы, следы, следы — одно себе — мети. »

и я. кто я? зиждитель строк — забудут про меня.

что слава всех концов земли? — лишь пища для огня.

и все слова мои прейдут с ненадобностью слов.

а тысячи земных следов заменит мне любовь.

казнь

я больше впредь не буду говорить,

а буду плакать, плакать, плакать, плакать.

палач, вы затяните, затяните

потуже, если надо, так, на всякий.

палач, а я вас помню: мы учились

когда-то вместе за одною партой.

наверно, тысяч тридцать или триста

за представление сегодня вам заплатят.

палач, взгляните на меня еще:

ну всё-таки давно мы, друг, не виделись.

подставьте мне, пожалуйста, плечо,

и помогите заползти на виселицу.

я больше впредь не буду говорить,

а буду петь с далеким вечным небом,

в котором кое-Кто меня простит

за всё, что делал я и что не делал.

палач! увидимся! не страшно. главное —

не заниматься не своей работой,

не проживать не нашу жизнь — украденную.

«жить не свою» — так не случается в природе.

я не скажу, что каждому своё.

такое лишь в аду подчас возможно.

но каждому, по правде если, — Божье.

тогда ничто своё на свете всё.

палач. до встречи, будете там тоже,

как я теперь. никто не лишний там.

всех ждут: кого пораньше, кого позже —

и ваше тело отдадут червям.

близкие

Для ясных дней, для новых откровений переболит скорбящая душа.

вокруг меня столпились палачи.

во мне теперь всё прежнее молчит

в ответ на клевету, на ложь, на яд,

но в этом ведь никто не виноват.

по ком оскал, по ком хохочет он?

мне раньше не был он вблизи знаком.

теперь, когда кричит в упавшем боль,

я слышу, как смеются за спиной.

мне раньше грезилось, что всё это не так,

что прочу я в девятый вал пустяк,

что я ранимый чувственный поэт,

которому задели гордость. нет.

мне хочется спросить: когда же вы

все превратились в молохов войны,

когда в себе вы схоронили человека

и все похожие на человечные черты?

вам, верно, мясо нравится моё,

из зависти вы б съели во мне всё,

как принято в заветах дикарей

и сумасшедших, если быть точней.

всегда хохочет маска палача

из века в век, за чернотой плаща

утратил он лицо своё и всё,

чем некогда был от себя спасён.

завещание

самое личное, самое тайное,

то, чем ни с кем не хочу делиться —

пускай это сохранится прожигом на памяти

и отпечатается взглядом на лицах.

я схорониться хочу в этих строчках —

в строчках, в ресницах ли — звоном оттепели.

и прочитает дочь моей дочки:

«помните, помните, помните, помните.»

они, утаённые абрикосовой рощею

под вековою сенью деревьев,

сомкнут отягщенные звёздами очи —

звёзды тяжелые, так хочется отдохнуть:

их так долго несли в поле твоего зрения,

в небе твоих зрачков, в самую глубь —

в грудь, в сердце абрикосовых ясель,

где я превратилась в соловьиную трель,

и кудри гладит листвою ласково

моя колыбель-колыбельная-ная: «то-ли-то-ли-день.»

Κύριε ελέησον

«горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мёртвых и всякой нечистоты; так и вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония»

я много начертила строк,

я много строк начертыхала.

и впредь пишу: «помилуй Бог.»

впредь куролешу неустанно.

помилуй Бог, избавь меня

от злых безумств и всех беспамятств,

чтоб не забыть мне про себя:

в каких грехах моих раскаюсь.

помилуй, Господи, меня

за то, что я шутом нарядным

пред публикою, не тая,

как фарисей, не как мытарь,

не будто в церкви, будто в театре,

ни слов, ни слёз, ни дерзких глаз

не прячу ведь не в первый раз.

ну не бывают люди святы,

когда святятся напоказ.

мама

— Отпустите меня! — Кричит тринадцатилетняя Вера. — Я не хочу к маме! Я лучше вернусь обратно туда, туда меня пустите!

— Да зачем же тебе туда, девочка? — Ошеломился оперативник — Там же бандиты, они тебе угрожали, продали бы тебя за три копейки, и пошла бы ты торговать собой, а платили бы не тебе.

— Нет! Бандиты меня все уважают и не обижают! А она меня...

— Ну что она тебя. Давай руку. Идём к маме.

Долго жалобно взывала Вера, надувая красные влажные щеки и шмурыгая носом, но тяжелая рука охранника справедливости оказалась неумолимой, она тянула и тянула маленькую детскую ладошку обратно к прародителям.

Мама с улыбкой встретила свое создание, даже прослезилась ради такого дела, охранник правопорядка так и давил на нее своим пристальным взглядом, будто он никогда не знал, что люди умеют моргать, и из-за этого у женщины даже задергался правый глаз, но она не потеряла самообладания и одержала победу над внезапным случаем, приняв благочестивый вид и говоря на самые благочестивые темы.

— Вы знаете, я ударилась в религию. Сегодня праздник Петра и Павла. Вот чудо! Вы принесли мне чудо! Я молилась! Она ушла без моего благословения, если б я ее успела благословить, то не было бы никакой беды! — Начала беседу женщина, будто под приходом некой благодатной силы, настолько великой силой и великим приходом, что у нее даже несколько затряслись запястья и слегка выпучились глаза.

— А. — Не терял кирпичную физиономию полицейский. — А вы больно ударились?

— Что? — Испугалась хозяйка.

— Ну, в религию, говорите, ударились. Больно было? Это шутка. — Кирпично продолжал полицейский, будто его отец и мать были кирпичами, и на его лице не промелькнуло и скользкой тени улыбки.

— А. Не, не больно. — Ничего не поняла мама, но немного изящно пару раз хихикнула, так как ее четко осведомили о наличии в контексте шутки.

Девочку Веру выдали, документы на нее просмотрели и везде расписались кто куда.

— Вот. — Говорит полицейский. — Наконец дома. А ты боялась, мама так распереживалась за тебя, в розыск подала. А если б не вернулась, представь, что бы было.

Вере трудно было говорить в этом доме, она молчала.

Через неделю труп маленькой Веры нашли в шкафу у правоверной матери-одиночки со следами рук мамы и наличием яда введенного в кровь.

песня работника хлебзавода

Благодарю Бога, что он дал нам такое правительство и устройство страны, в котором женщина может работать и помогать людям. Как много разных и добрых профессий: врач, няня, учитель... Пожалуй, если б однажды женщинам всего мира запретили работать, рухнула бы не только экономика всего мира, но и сам мир, тогда бы ничего не умеющая женщина, не имея мужчину, пошла бы к единственной доступной профессии - проституции. Труд делает человека более развитым в духовном, телесном и умственном направлениях. А чтобы женщина не работала и не думала желают работорговцы, увозящие наших женщин заграницу в известные всем страны заниматься ремеслом, не требующим возможности думать, либо на органы. Человек не работающий — человек мёртвый. Пусть человек всегда имеет право на ученье, отдых и на труд.

среди фанатиков идей,

среди убийц за славу

я жарю на грядущий день

себе немного сала.

средь перестрелок двух цитат:

нацистских и не очень,

стираю фартук, чтобы взять

на смену — он рабочий.

под лозунги пролетариата:

«за дело предков белое!» —

иду спокойно я, ребята,

на производство хлеба.

и все вокруг всё гомонят,

что все они дворяне.

ну а у нас хлеба шумят —

не слышим, что сказали.

шумят хлеба, гудит конвеер,

обед в тринадцать с лишним.

и все мы твёрдо твёрдо верим:

наш показатель выше.

и, выполнив сегодня план,

шагаем вновь домой

и агитируем за то,

что завтра — выходной.

***

Да, не время должно управлять человеком, а человек временем.

12.03.2020г.

Жаглей Н.

не жажду мести

не жажду мести, успехов, слав,

не жажду жалости, криков, грима.

и от всего земного устав,

мои глаза неземным пленимы.

и удовольствий скупой оскал,

их соблазнительное внимание

не льстят тому, кем теперь я стал —

мне полюбились мои страдания.

люблю мучиться. почему?

вот есть счастия, а есть радости.

мне бы радоваться всему,

но во всём приходится каяться.

и если в чем-то мой шаг ослаб,

и если чем-то горька снедь:

всё это лекари от греха,

чтобы спокойнее умереть.

не жажду мести, успехов, слав.

не жажду власти или богатств.

не жажду биться и добивать.

я почему-то люблю страдать.

я по кому-то люблю страдать...

я для кого-то хочу страдать...

я с кем-то, с кем-то хочу страдать.

не жажду мести, успехов, слав...

следствие ведут психолог, блинопёк и преподаватель

все думают, поставив твердый минус:

«зачем она умна, хотя не скажешь?»

все думают, что я рецидивист,

а я хочу удачно выйти замуж.

сестринское по брату

братик, я прошу, вернись,

скатерть постелю на стол,

спрячу в шкаф на самый низ

я подарок, чтоб пришёл

и увидел там сюрприз.

***

братик, я прошу, вернись,

дай мизинчик, чтоб сказать,

как тогда: «мирись-мирись,

надоело воевать.»

братик, я прошу, вернись.

***

братик, на столе компот,

яблоки, мясной пирог,

и консервы есть из шпрот —

просто всё и всё «чуток».

будто ты придёшь вот-вот.

***

братик, где тебя искать?

братик, что тебе сказать?

назови мне эту часть,

назови мне эту рать.

братик, где тебя искать?

братик, где тебя искать?

не будем проклинать изгнанье

свободы, которой мы пользуемся, не знает, пожалуй, ни одна страна в мире. в этой особенной невидимой России, которая незримо окружает нас, оживляет и поддерживает, питает наши души, украшает наши сны, нет ни одного закона, кроме закона любви к ней, и никакой силы, кроме нашей совести... не будем проклинать изгнанье. будем повторять в эти дни слова античного воина, о котором писал плутарх: ночью в пустынной земле, вдали от рима, я разбивал палатку, и палатка была моим Римом.

мой философский пароход,

куда летишь по небу вод,

по отраженьям вечных глаз

и вечных зрителей прекрас,

как будто созданных из грёз,

о волны разбивая нос?

дождём напьются корабли —

там плачет в тучах офаним

над нами иль еще над кем.

да, плакать — ангельский удел.

мой философский пароход,

в какой несёшь нас дальний город?

в какой век будущий манишь?

там, может, есть еще Париж.

Память

памяти дам присягу:

из памяти не вынимать,

хранить в ней навеки прахом

всё, что случалось сказать,

всё, кем случались мы, помню.

всех, с кем случались мы —

я заявлю нескромно —

не превращу во сны.

бреду по галактикам памяти,

бреду не поддаюсь,

и на предзвездной паперти

помню, кому молюсь.

помню, люблю и верю.

память — имя надежд.

в книге живых и верных

это чернила вежд,

выплаканные болью

о тех, кто когда-то страдал.

я помню, я помню, я помню.

и вам забывать не дам.

феминизма не существует

я знаю одно: если люди любят друг друга, они уже о феминизме не думают. мужчина не делит территорию и право на власть с женщиной, не старается доказать ей, что она во всём хуже него и должна быть хуже, а женщина хочет от него детей, и ей совсем не нужно бежать от такого мужчины, как пораженному в сражении противнику, слушая вслед ей кричащее: «умей проигрывать!». в любви не бывает иначе, и никакие таблетки, как в "желтом чемоданчике", не смогут повлиять, да они и не нужны.

мне нравится фрагмент советского кино, где мужчина говорит своей девушке:

— дорогая! ну мы же с тобой договорились! полная независимость, никаких обязательств!

а она ему отвечает пощечиной:

— ну неужели ты не понимаешь. я так говорила, чтобы тебе понравиться. неужели ты не понимаешь, что все женщины хотят замуж, хотят детей?

получается, мужчины сами выдумали феминизм, сами теперь с ним борются. сами придумали ветряки, сами вызывают их на поединок.

«Томмазо Кампанелла (XVI век) в своём утопическом «Городе солнца» нарисовал картинку идеального общества, в котором достигнуто полное равноправие между женщинами и мужчинами. Томас Мор (конец XV – начало XVI века) ещё раньше Кампанеллы описал идеальное государство, в котором женщины наравне с мужчинами служат в армии, работают в науке, имеют сан священника, управляют государством… В общем, все идеи равноправия, из которых позже получился феминизм и феминистки, придумали сотни лет назад мужчины.» — пишет Александр Никонов в своем произведении «Конец феминизма».

и я могу добавить к этим именам еще и Джона Стюарта Милля а также Фурье. у нас в стране феминизма и не существует, настоящего, каким его придумал хотя бы Мор. настоящий феминизм вырос и укоренился на Западе, где уже и не разберешь, какого пола перед тобой родитель номер один и родитель номер два. и это неудивительно, ведь мужеложество тоже придумано там, их языческими богами.

купеческий глас

нет, истинно добрым и мудрым сердцам

не дано понимать одного — подлеца.

вам скажет корыстный купеческий глас:

хорошим быть выгодней в тысячу раз.

но скептик подобно скупцу и скопцу

сомненья таит и к любви и к творцу,

расспросит меня: и в каком глупом сне

хороший купец померещился мне?

хватала меня за чело божья длань,

над миром вздымала и молвила: "взглянь."

повсюду над всем был я ветром носим,

и грешной земли мы касалися с ним.

мы с горной рекою лобзали пески.

мне мысли ее и родны и близки.

над манычем звонким, над волгой парил,

он дивно про голос мне тот говорил,

когда ж я витал над журчаньем донским,

то манычу вторили речьи брызги́.

лжесвидетельство

Бог говорит: «кого бы ты ни полюбил сильнее Меня, того Я заберу у тебя…» и еще: «не говори: не проживу без него – Я сделаю так, что проживешь. сменится время года, ветки деревьев, некогда дававшие тень, высохнут, терпение иссякнет, та любовь, что ты считал искренней, покинет тебя, ты будешь в замешательстве. твой друг обернется врагом, а враг вдруг станет другом - вот таков этот странный мир. всё, что ты считал невозможным, осуществится… »

«не упаду», - скажешь и упадёшь, «не ошибусь» - и ошибешься. и самое странное в этом мире – «это конец» - скажешь, и всё равно будешь жить.

мне кажется, я лжесвидетель жизни

лишь оттого, что ничего не знаю,

пишу наощупь в мраке тайн туманных

о том, что мной нигде не находилось.

пишу о теплоте. знобит и меркло.

пишу о вас. а кто меня читает?

пишу, наверно, и о человеке,

который тоже ничего не знает.

мне кажется, здесь каждый — лжесвидетель —

и вы, и я, и проходящий мимо.

мы говорим о чести, славе, свете —

о том, во что не верим и не видим.

и может мы признаемся себе,

что света, славы, чести недостойны,

и нам тогда откроется такое,

что не отыщешь в гордой злой земле.

Когда-то, написав стихотворение фонарщики, я говорила, что достаточно включить свет и выйти из темноты, чтобы увидеть всё светлое и доброе в людях. Но в Евангелии есть замечательные строки на это: «Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» Люди сами по себе не могут быть светлыми, им для этого нужен Христос [вечная жизнь после жизни]. Будда говорил о нирване. Но нирвана это пустота, ноль, вечное исчезновение после жизни. Разве пустоту не сравнивают с тьмою и хаосом? Это то, что мы видим закрытыми глазами. Так и медитируют, закрывая глаза, желая утилизироваться. ГераклитЭфесский учил, что Огонь есть начало (др.-греч.ἀρχή) или первоначальная материальная причина мира. Теософы много говорили о свете, но они зажгли для этого костры из человеческих трупов, их огонь, которым теософы горели — был адским. Получается, их свет — это тьма, ведь нравственность от холокоста далека. Конечно, софисты со мной не раз поспорят. Софисты или теософы — не имеет разницы. Но свет без Христа это холокост, это костры из чьих-то детей. А Христу жертвы не нужны, он для всех сияет безвозмездно. Вот какой свет нужно включать. Странно мне даже вам это писать, светлые люди, ведь я то сама по себе далеко не светлая.

фонарщики

все образованные люди знают известного немецкого писателя Гёте. в конце жизни он дошел до такого безумия, что, поклоняясь языческому богу Зевсу, отвергал Христа и издевался над Ним. правда, в его произведении «Фауст» добро торжествует над злом – быть может, потому, что «Фауст» был написан в лучшую пору жизни Гёте, когда он еще верил. ужасна была кончина его. «света, света больше»! – кричал он в предсмертной агонии. очевидно, вечный мрак уже начинал окутывать его душу, и вспомнил он о Присносущном Свете, да уже поздно.

петь настроения нет. есть настроение пить.

как только погаснет свет, пора будет — уйти,

фонарщиков семерых — на перекрестке догнать

и попросить у них задержаться минуток пять.

петь настроения нет. есть настроение спать.

включите пожалуйста свет – нам темновато летать.

света. я встрепенусь, расправлю лопатки свои:

рассеется старая грусть, и боль убежит с груди.

только пока нигде фонарщиков не найти.

и пусть. мы сами себе масляные зажжем фитили.

где бы нам взять огня? от сердца его оторвать.

где бы нам взять тепла? друг — друга — обнять.

где бы нам отыскать фонарщиков семерых —

после дождя в небесах ходют тихонько они.

после самых гневливых гроз, если кто не понурит нос,

не теряючи свет из век, улыбаясь грозе легко —

то фонарщиком стал человек, то фонарщик - званье его!