Комическое и смех в жизнедеятельности социума

Зигмунд Фрейд посвящает проблеме комизма работу «Остроумие и его отношение к бессознательному» [137], в которой подвергает анализу понятие остроумия как разновидности комизма, дополняя и развивая определения, предложенные Э. Крепелином [72]. Как и А. Бергсон [18], З. Фрейд отмечает сходство между техникой остроумия и работой сна, но более подробно он анализирует механизм возникновения остроты, предполагая, что цель ее – получение душевного удовольствия. З. Фрейд отмечает связь комического с агрессией: «Мы создали, как и при сексуальной агрессивности, новую технику оскорблений, которая имеет целью завербовать… третье лицо против нашего врага. Делая врага мелким, низким, презренным, комическим, мы создаем себе окольный путь для наслаждения победой над ним. Это наслаждение нам подтверждает своим смехом третье лицо» [137, с. 96‒97]. Следовательно, для возникновения смеха требуются определенные групповые взаимоотношения, а именно необходимы не только рассказчик остроты и ее объект, но и третье лицо – слушатель. Таким образом, З. Фрейд видит в тенденциозном остроумии явление социальное, отмечая, что в нем отражается стремление к разрушению общественных ограничений и запретов и, таким образом, эти остроты и комизм в целом способствуют поддержанию общественного порядка [137]. Помимо функции разрушения социальных табу, З. Фрейд отводит смеху функцию разрядки, которая наступает при прекращении затрачивания психической энергии на опознание. Однако же, рассуждая о собственно комическом, ученый отмечает, что «комическое занимает в социальном отношении несколько иное положение, чем острота. Оно может удовлетвориться только двумя лицами: одним, которое находит комическое, и вторым, в котором находят комическое. И прежде всего его находят в людях и лишь в дальнейшем его переносят на объекты и ситуации» [137, с. 174‒175]. Источники происхождения комизма разнообразны. Удовольствие от комизма З. Фрейд объясняет не колебаниями между затратами, как другие авторы, но разницей между этими затратами и соответственно высвобождением психической энергии: «Мы смеемся над слишком большой затратой» [137, c. 183]. Отвергая такое основание комического, как опосредованная агрессия, мы примем во внимание положение о необходимости наличия слушателя – реципиента комического, и уточним, что функция разрушения социальных табу присуща в первую очередь так называемому черному юмору.

Итак, философы Нового времени, обратившиеся к изучению феномена смеха, продолжили традицию Античности и предложили самые различные трактовки этого понятия: физиологические, психологические, эстетические, этические и социально-философские. Общей для большинства теорий смешного стала восходящая к Аристотелю идея о том, что в основе комизма лежит некое противоречие: между собственным превосходством и недостатками другого [38], истинным и бессмысленным [60], великим и ничтожным [53; 122], субстанциональностью и субъективностью [33], действительностью и иллюзорностью [87; 148], необходимыми и затраченными усилиями [137], нормальным и косным, автоматичным [18], идеалом и реальностью [146], субъективной свободой и объективной необходимостью [77].

В рассмотренный период были выдвинуты следующие условия возникновения комического, которые учитываются как необходимые и в большинстве современных теорий: неожиданность, чувство превосходства субъекта комического над объектом, а также положение о том, что объектом, как и субъектом, комизма и смеха может выступать только человек и человеческое.

И, наконец, теории Нового времени объединяет еще одно важнейшее положение, остающееся ключевым и в настоящее время: смех, комическое – явления исключительно социальные, необходимые для социализации человека и служащие улучшению общества путем выявления и уничтожения недостатков, нелепостей, лжи и заблуждения, отжившего и косного.

В двадцатом веке возникают новые теории комического, более детальному исследованию подвергаются причина смеха, антитеза смешного и сопоставление понятий смешного и комического. Комическое подвергается интердисциплинарному анализу, и появляются социолингвистические, социокультурные теории комического; выделяются и анализируются такие виды комического, как черный юмор и обрядовый смех; изучается связь комического со сном, игрой и творчеством.

Мы остановимся подробнее на теории комического польского философа Богдана Дземидока, который в работе «О комическом» рассматривает понятие комического, опираясь на теории Аристотеля [6], А. Бейна [160], А. Бергсона [18], В. Я. Проппа [108] и других ученых, относящих комическое к отклонению от нормы. Б. Дземидок отмечает сложность определения комического, но выделяет условия его возникновения: «…во-первых, любое можно считать в каком-то смысле отклонением от нормы, во-вторых, ни одно не угрожает личной безопасности познающего субъекта, не вызывает страха. Это не означает, однако, что явления вредные, опасные или даже макабрические не могут быть предметом комического творчества» [46, с. 56]. Эффект неожиданности, по Б. Дземидоку, лишь усиливает чувство комического. Также философ не оценивает как универсальные требования чувство превосходства и высвобождение избытка психической энергии. Случаи комического он сводит к теории отклонения от нормы, относя комическое к сфере взаимодействия субъекта и объекта. В качестве предметов комического философ выдвигает нарушение общепринятых норм поведения, моды, привычек, приличия, логических норм, языковых норм, а также несоответствие внешности видовой норме. Философ рассматривает комическое исключительно как социальное понятие, не выводя за рамки комического сатиру, шутку и иронию [46]. Положения ученого о нормирующем характере, нормирующей функции комического, а также социальной, темпоральной, национальной и культурной обусловленности содержания комического мы будем использовать в качестве основополагающих в своей работе.

Можно подытожить, что понятия «комическое» и «смешное» в зарубежной философии получили различные интерпретации: эстетические (первоначально как коррелят трагического, затем прекрасного и возвышенного), психофизиологические (как инструмент разрядки и/или сублимации агрессии), этические (как средство формирования и сохранения нравственности и морали), социально-философские (как важнейшее явление, регулирующее и отражающее общественные отношения и связи).

1.2. Смех и комическое как социальный феномен в исследованиях отечественных ученых

Концепции смеха и комического создаются отечественными учеными с опорой на западные, однако развиваются в соответствии с историей и тенденциями российской науки; большое внимание уделяется именно социальности комического.

Творчески перерабатывает теорию Г. Гегеля В. Г. Белинский, понимающий суть комического как противоречие «явлений жизни с сущностью и назначением жизни… содержание комедии ‒ случайности, лишенные разумной необходимости, мир призраков или кажущейся, но не существующей на самом деле действительности; герои комедии ‒ люди, отрешившиеся от субстанциальных основ своей духовной натуры» [15, с. 60]. Помимо онтологического (мнимая субстанциональность в качестве объекта комического), в теории философа можно выделить телеологический аспект (противоречие деятельностных устремлений объекта естественному течению жизни). Источником комизма, по В. Г. Белинскому, выступает сама жизнь, а функция смеха – выявить нелепость и нецелесообразность событий или явлений и показать их несоответствие здравому смыслу и требованиям справедливости. Комическими он считает социальные явления – регрессивные, противоречащие объективным законам общественного развития, а также претендующие на социальную значимость мелочные социальные устремления к богатству и повышению социального статуса. «В комедии жизнь для того показывается нам такою, как она есть, чтобы навести нас на ясное созерцание жизни так, как она должна быть» [15, c. 61], – отмечает философ, таким образом, подчеркивая, что комизации подвергается то, что не соответствует идеальной (желаемой, дезидеративной) норме, а функция комического заключается в обострении и разрешении общественных противоречий между действительным и должным в пользу последнего. В. Г. Белинский отмечал нетождественность понятий «комическое» и «смешное», впрочем, не предлагая определений ни того, ни другого: «Комическое и смешное – не всегда одно и то же; а смешное для толпы иногда совсем не смешно для образованного класса общества» [12, с. 498]. Также философ выделял два вида остроумия: «…есть остроумие пустое, ничтожное, мелочное… потом есть остроумие, происходящее от умения видеть вещи в настоящем виде, схватывать их характеристические черты, выказывать их смешные стороны» [13, с. 136].

Близки к теории В. Г. Белинского взгляды Н. Г. Чернышевского [142] и А. И. Герцена [34]. Несомненно влияние В. Г. Белинского на Н. В. Гоголя, который писал: «Я увидел, что в сочинениях моих смеюсь даром, напрасно, сам не зная, зачем. Если смеяться, так уж лучше смеяться сильно и над тем, что действительно достойно осмеяния всеобщего» [40, c. 211]. Н. В. Гоголь также выделял разные виды смеха: насмешливый, легкий и разоблачающий, основная функция которого – выявление и исправление социальных недостатков [39].

М. Е. Салтыков-Щедрин рассматривает комическое с онтологических позиций как средство выявления порока и победы над ним, называя смех сильным оружием, «ибо ничто так не обескураживает порока, как сознание, что он угадан, и что по поводу его уже раздался смех» [113, с. 270]. В своих сатирических произведениях он подвергает комизации пороки целых социальных слоев, профессий и институтов: реакционерство и произвол градоначальников и помещиков, необъективность историографов, глупость ученых, продажность суда, консерватизм под маской либерализма; косность, внутреннюю пустоту, заглушаемую видимостью деятельности, противопоставляя им свободу и истину [113].

Н. Г. Чернышевский тоже связывал сущность комического с противоречием, в частности с преобладанием представления над действительностью, противопоставляя комическое не только возвышенному, но вообще прекрасному: «Комическое есть внутренняя пустота и ничтожность, прикрывающаяся внешностью, имеющей притязание на содержание и внутреннее значение» [142, с. 31].

Несмотря на то, что А. И. Герцен не развил полноценной теории комического, его суждения оказали значительное влияние на развитие русской теории смеха. Философ рассматривает смех как исторический и социальный феномен, как орудие общественной борьбы против отжившего и косного: «Смех ‒ одно из самых сильных орудий против всего, что отжило и еще держится бог знает на чем, важной развалиной, мешая расти свежей жизни и пугая слабых» [34, c. 367].

Идеи, высказанные А. И. Герценом, использовались в дальнейшем А. В. Луначарским и советской теорией сатиры. А. В. Луначарский отмечал, что смех – явление социальное и, более того, важное для общества: «Смех представляет собой орудие, и очень серьезное орудие, социальной самодисциплины известного класса или давления известного класса на другие классы» [82, c. 440], и подчеркивал социальное значение развлекательной функции комического: «Стремление просто смешить людей, безотносительно к каким бы то ни было социальным тенденциям, само по себе уже социальная тенденция» [82, c. 439]. Как и Т. Гоббс, А. В. Луначарский ищет истоки комического в агрессии: «Прежде всего сам смеющийся должен быть убежден в ничтожности своего противника; во-вторых, смех должен вызывать у того, на кого он направлен, пониженную самооценку и, в-третьих, насмешка должна быть убедительной в глазах свидетелей, вызвать их сочувствие к попытке сатирика разбить своего противника» [82, c. 441]. Перечисленные критерии демонстрируют, что философ понимает смех как явление социальное, а также историческое: «На протяжении всей истории непрестанно раздаются звуки смеха… Смех всегда был чрезвычайно важной частью общественного процесса» [82, c. 442]. Сторонниками социально-критической теории комического были также Я. Е. Эльсберг [150], Д. П. Николаев [93] и другие. Необходимо отметить социально-этнический, политико-обличительный подход А. В. Луначарского с приданием наибольшего социального значения и социальной роли сатире, оказавшей колоссальное влияние на развитие отечественной теории комического.

М. М. Бахтин оказал значительное влияние на развитие теории смеха, предложив детально разработанное исследование народно-смеховой культуры эпохи Средневековья. Наиболее полно его идеи отображены в работе «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса» [11], где философ выдвигает следующие тезисы: народно-смеховая культура подчиняется своим собственным законам и противостоит официальному порядку, в то же время способствуя его сохранению; смех выступает как форма оценки и как форма равенства (уравнивания) [11]. Согласно М. М. Бахтину, именно во время народных празднеств, в смеховой атмосфере карнавала стирались границы социальных страт, ярко проявлялся социально и профессионально направленный комизм. Осмеянию подвергались те, кто в повседневной жизни занимал высокое положение в социальной иерархии: «…на карнавале все считались равными» [11, с. 15]. Область, отводимая серьезности как антитезе смеха, – угрожающая авторитарность, догматичность, монологичность, закрытость для диалога, для других точек зрения, статичность, отсутствие развития, в то время как смех диалогичен и полифоничен, открыт изменениям и развитию. Эта же идея противопоставления смеха и серьезности находит отражение в дихотомии «разума» и «тела», предложенной М. М. Бахтиным. Под «телом» подразумевается телесное, народное начало, а под «разумом» ‒ официальное мировоззрение, в котором «разуму» соответствуют догматичность и серьезность, а «телу» ‒ изменчивость; именно с «телом» в этом плане ассоциируется смех. Философ понимает карнавальный смех как некий архетип всех форм комического, тогда как юмор, ирония, сатира, пародия, сарказм представляют собой редуцированные формы этого целостного смеха, этимологически родственные ему, но не тождественные [11].

Ю. Б. Борев посвятил проблеме комического две работы: «О комическом» [22] и «Комическое» [21]. Его понимание смешного также изложено в труде «Эстетика» [23]. Ученый разграничивает смешное и комическое в последней работе по объему содержания, утверждая: «Не все смешное комично, хотя комическое всегда смешно» [23, с. 172]. В качестве критерия разграничения Ю. Б. Борев выбирает общественную роль явления: «Комическое есть частный случай, частная форма проявления эстетического. Эстетическая природа, социальный характер выделяют комическое из широкой сферы явлений, способных возбуждать смех. Комическое – смешно, но не все смешное комично. Комическое социально» [22, с. 23]. Ю. Б. Борев видит глубокую социальность комического в том, что комична может быть только общественная сторона явления, и истоки и функции комического ограничены обществом. В работах философа можно проследить влияние гносеологической (комическое как средство познания) и онтологической (комическое как средство выявления общественных противоречий, отживших, косных явлений) теорий предшественников. Ю. Б. Борев, как и его предшественники, отмечает коллективный характер смеха, связь смеха и чувства превосходства, роль неожиданности в создании комического, а также предпринимает попытку объяснить комическое через противоречие следующим образом: «Непрочность, преходящий характер отживших, отрицательных, злых сил в обществе, сколь бы они ни казались несокрушимыми в настоящий момент, и подлинная мощь, исторически непреходящее могущество, неодолимость сил нового, передового в его борьбе с отживающим – суть комического противоречия» [22, с. 54], отмечая и историчность процесса с позиций эстетики (со временем изменяется положительный полюс противоречия – эстетический идеал, что влечет за собой изменение содержания комического) [21]. Однако мы не станем ограничиваться эстетическим подходом и применим другие – субъективно-объективные индивидуально-групповые – оценочные критерии разделения комического и смешного.

В. Я. Пропп посвятил исследованию смеха работу «Проблемы комизма и смеха. Ритуальный смех в фольклоре» [108], а также главу «Смех и смерть» в книге «Русские аграрные праздники» [109]. Философ рассматривает смех как понятие историческое и национально окрашенное; наряду с этим, чувство комического и средства его выражения могут зависеть от возраста индивида, а также различаться у представителей разных социальных слоев. Таким образом, именно В. Я. Пропп отмечает связь комического с такими социальными категориями, как этническая принадлежность, страт, возраст и профессия. Философ подчеркивает, что комичным является нарушение норм, отмечая их темпоральный и этнический характер: «При социальных переворотах комичным может стать то, что безвозвратно ушло в прошлое и не соответствует новым нормам, созданным победившим строем или общественным укладом» [108, с. 44]. В. Я. Пропп выделяет в качестве условия для возникновения смеха противоречие, возникающее при наблюдении чего-либо, нарушающего присущее индивиду представление о должном, а также, как и его предшественники, отмечает роль неожиданности в создании комического. Согласно теории В. Я. Проппа, комичны недостатки духовной, внутренней природы, однако они могут выявляться при помощи внешних средств: «Общую форму теории комического можно выразить так: мы смеемся, когда в нашем сознании положительные начала человека заслоняются внезапным открытием скрытых недостатков, вдруг открывающихся сквозь оболочку внешних, физических данных» [109, с. 145‒146].

Попытки систематизировать и классифицировать виды смеха предпринимались и до В. Я. Проппа, например, по эмоциональному наполнению теоретиком и историком советской кинокомедии Р. Юреневым: «Смех может быть радостный и грустный, добрый и гневный, умный и глупый, гордый и задушевный, снисходительный и заискивающий, презрительный и испуганный, оскорбительный и ободряющий, наглый и робкий, дружественный и враждебный, иронический и простосердечный, саркастический и наивный, ласковый и грубый, многозначительный и беспричинный, торжествующий и оправдательный, бесстыдный и смущенный. Можно еще и увеличить этот перечень: веселый, печальный, нервный, истерический, издевательский, физиологический, животный. Может быть даже унылый смех!» [154, с. 8]. В. Я. Пропп предлагает оригинальную классификацию видов комического, выделяя смех насмешливый, смех жизнерадостный, добрый смех и смех ритуальный, обрядовый, анализу которого философ посвящает статью «Ритуальный смех в фольклоре». Исследуя сказки и мифы, ученый приходит к выводу, что смех отличает живых от умерших и используется для выявления этого различия, смех выступает символом плодородия и привлекался в качестве способа повысить его [108].

Л. В. Карасев занимается онтологией смеха и выделяет два основных тезиса: «смех каким-то образом связан со злом» [61, с. 14], смех имеет «парадоксальную природу» [61, с. 14]. Соответственно сущность смеха «состоит в усмотрении, обнаружении смеющимся в том, над чем он смеется, некоторой „меры“ зла» [61, с. 14]. Он отвергает концепции, предполагающие в качестве разновидностей смеха добродушный и насмешливый, и выделяет два других вида смеха – «смех, идущий как ответ на зло (относительно умеренное), и смех, со злом никак не связанный» [61, с. 18]. Соответственно выделяются смех комический, то есть смех, вызываемый чувством смешного, и смех радостный, витальный, телесный, не имеющий с чувством смешного, с остроумием ничего общего [61]. В своей работе мы тоже выделим два вида смеха, один из которых – смех жизнерадостный, вполне совпадающий с выделенным Л. В. Карасевым, однако в основу нашего разделения будет положен другой критерий. Л. В. Карасев также отмечает значительную роль внезапности если не в создании, то в восприятии комического [62]. Философ анализирует связь смеха и движения и утверждает, что человек смеется над ускоренным движением, например, при перемотке фильма и не смеется над замедленным, что мотивировано тем, что «слишком быстрое движение это ускорение времени и ‒ таким образом ‒ ускорение движения к смерти. Смех ‒ защита человека перед неизбежностью смерти. Оттого и появляется он в тот момент, когда мы видим киногероя, спешащего к своей смерти» [62, с. 196]. Мы не согласимся с этой концепцией на основании того факта, что на самом деле мы смеемся над замедленными движениями равно как и над ускоренными, и причина тут не в движении к смерти, а в комизации неестественности, ненормальности.

М. Т. Рюмина уделяет большое внимание эстетике комического. В работе «Эстетика смеха: смех как виртуальная реальность» она выделяет три общих мотива, прослеживающиеся в предшествующих теориях смеха, и оценивает их как основополагающие: «мотив противоречия (контраста, нелепости, безрассудства, бессмыслицы, перехода в противоположность), часто сопутствующий ему мотив игры… и мотив видимости (мнимости, кажимости, лжи, обмана, самообмана, иллюзии, виртуальности, претензии, «„тени“, „сна наяву“, „грезы“)» [112, с. 74], отводя именно последнему мотиву определяющее место в сущности комического, и предполагает, что специфика сущности смеха заключается в некоторой их взаимосвязи. Противоречие понимается М. Т. Рюминой в онтологическом смысле, в соответствии с концепцией Г. Гегеля, как диалектический процесс «уничтожения явлением самого себя ввиду его ложности и внутренней противоречивости, что на поверхности проявляется в его мнимой природе: последняя разрушается, обнаруживая свое ничтожество» [112, с. 75]. Видимость рассматривается философом также в традиции Г. Гегеля как «такое явление, в котором сущность обнаруживается не адекватно, а искаженно» [112, с. 77], и в качестве основы создания комического вводится принцип «удвоения видимости» [112, с. 77], являющийся общим для смеха и для игры, однако не делающий эти понятия тождественными. Философ также выделяет два вида смеха: смех психофизиологический и смех культурный. Психофизиологический смех, по М. Т. Рюминой, присущ детям до формирования у них самосознания, а также народам, стоящим на низкой ступени развития; он подчеркнуто индивидуален; ему свойственны чувство полноты жизни, радость, самодовольство и эгоизм, концентрация на телесных ощущениях; его наиболее яркие проявления – хохот и заразительность, внезапное начало и этническая индифферентность; этот вид смеха, как утверждает философ, стал в дальнейшем праздничным смехом [112]. Не согласимся с такой трактовкой, оценивая этот вид смеха, который мы называем «природный», не как индивидуалистический, а как альтруистический, сопровождаемый чувством глобального коллективизма. Это смех объединяющий, уравнивающий, свойственный не только детям и народам на низкой ступени развития, но и всем индивидам и народам, выражающий ощущение полноты жизни, радости и счастья.

М. Т. Рюмина разделяет и дополняет концепцию ритуального смеха В. Я. Проппа, отмечая, что смех не просто жизнедатель и связан он не только с жизнью, но и с переходом от жизни к смерти и является знаком пограничного состояния. Рассматривая диалектическую связь смеха и судьбы, она выделяет следующие общие моменты: случайность, неожиданность, разумность, смертность, зло и игру [112]. Связь смеха и культуры она видит в том, что суть искусства, как и комического, заключается в активном создании иллюзии, «удвоенной видимости» [112, с. 109] и в итоге приходит к следующей дефиниции комического: «комическое – это эстетическая категория, в которой фиксируется чувственно-наглядным образом выраженный процесс созидания двойной видимости и мгновенного ее разрушения и восприятие этого процесса» [112, с. 112].

А. А. Сычев в работе «Природа смеха, или Философия комического» предпринял достаточно детальный анализ ведущих концепций комического, а также развил и дополнил теорию К. Гросса и Б. Дземидока о том, что в основе комизма лежит нарушение норм. Философ рассматривает смех исключительно как социальное явление: «Смех рождается и существует в зоне контакта: личностей и социальных групп, культур и эпох, центра и маргиналий» [123, с. 3]. При анализе двух видов смеха А. А. Сычев предлагает в качестве основания разделения следующую основополагающую оппозицию: природа – культура. При этом большая часть содержания будет совпадать, а за пределами общей области со стороны смешного будет располагаться «смех как чисто физиологическое явление, например „беспричинный смех“, смех от щекотки, употребления алкоголя и наркотиков, истерический смех», а со стороны комического – «явления, соответствующие структуре комического, но не вызывающие явной смеховой реакции. Сюда можно отнести резкую обличительную сатиру, некоторые остроты, исторически обусловленное комическое» [123, с. 65]. Философ предлагает рассматривать смешное через категорию понимания, вводя термин «избыточное понимание», а юмор трактует как субъективную сторону комического [123]. Он предлагает следующие краткие дефиниции общих категорий, связанных со смехом: «Смешное – категория, обозначающая свойства и отношения событий и ситуаций, вызывающих смех. Комическое – категория, обозначающая культурно оформленное, социально и эстетически значимое смешное, включая редуцированные его формы (сатиру, остроумие и пр.). Смеховое – общая категория, объединяющая разнородные проявления смешного и комического. Юмор (в широком смысле) – способность человека или социальной группы воспринимать комическое во всем его многообразии. Комизм – объективная способность явлений и ситуаций вызывать смех» [123, с. 66]. Мы частично примем эти дефиниции в построении собственной концепции комического.