Когда распахиваются крылья

Серая высохшая перекладина на деревянной лестнице тоскливо заскрипела под моим весом, как старичок, в порыве страстных чувств поднимающий на руки свою древнюю супругу. Насторожившись, я слез с перекладины на пол и задумался. Рыжая корова Марта, проводив мою ногу умным взглядом, коротко взмыкнула: мол, быстрее, я есть хочу. Я посмотрел на Марту, потом на деревянную лестницу, на первый взгляд кажущуюся надёжной. Осторожно потрогал перекладины, всем весом надавил на них. Те вроде скрипнули, но как-то неуверенно, слабо.

– Вася, ты там где? – со двора раздался голос мамы. – Быстрее, надо ещё баню затопить.

«Ладно, – наконец решился я, – дальше пола все равно не упаду». Хотя и на пол хлева, покрытый тонким слоем навоза, падать не очень хотелось. Я взялся руками за верхнюю перекладину, осторожно поднял ноги одну за другой на нижнюю. Там, наверху, был сенник, в котором к середине весны ещё осталось немного сена – как раз для того, чтобы Марта, её дочь Майка и ещё пара овечек не голодая дожили до лета. В углу, чуть-чуть выступая, торчал черенок от вил. Я залез ногами сразу на третью перекладину – оттуда легче всего было спустить вилами копну сена прямо в кормушку Марте. Я потянулся за вилами, и тут старое дерево совсем уж грустно затрещало. «Абзац!..», – успело промелькнуть у меня в голове, когда перекладина под ногами сломалась. Потеряв равновесие, я инстинктивно ухватился за вилы, но они оказались не закреплены. С душераздирающим криком я полетел с лестницы, отчаянно размахивая руками, прямо в кормушку, за мной – вилы, кувыркнувшись в воздухе и отправившись вниз острым концом вперёд, за ними – до истерики перепуганная курица, которая, видимо, решила, что на вилах самое удобное место для того, чтобы снести яйцо. Черканув макушкой головы по деревянной стенке, я опрокинулся на спину (хорошо, что в кормушке на дне было чуть-чуть высохшей травы), в паре-тройке сантиметров от моего лица, приземлились, воткнувшись колом, вилы, на нос, истошно вереща, шлёпнулась курица, а за ней, громко хрустнув, яйцо, растекаясь по лицу противной тёплой лужей. Рыжая Марта снова взмыкнула, губами подобрала с пола упавшую небольшую копну и меланхолично зажевала.

Выпучив глаза и забыв, как дышать, я лежал в кормушке, чувствуя, как по лицу топчется, царапая кожу и размазывая желток, истеричная птица. Наконец сообразив, что выйти из этой ситуации можно только вверх, она, громко кудахча, взмахнула крыльями, взлетела на бортик кормушки и, снова заверещав, свалилась на пол и вылетела во двор.

Я скосил глаза на вилы. Они вошли на дно кормушки почти на сантиметр. Красочно представив, как эти вилы вместо курицы приземляются мне на лицо, я все же сумел кое-как выдохнуть. В голову стрельнуло болью, и это заставило меня очнуться. Я с омерзеньем протёр лоб, только ещё больше размазав яйцо, осторожно встал, вылез из кормушки и ощупал голову – крови не было, только большой синяк. Облегчённо вздохнув и подумав, что в этот раз не так уж все и плохо, я перешагнул порог хлева и взвыл от боли, мгновенно вспыхнувшей в ступне и, как молния, дошедшей до самого мозга. Диким взглядом я посмотрел вниз и через несколько долгих мгновений понял, в чём дело. Кто-то (и я даже знал, кто) играя, свалил несколько досок, которыми мы топили баню, на землю рядом с хлевом. Я, кажется, даже краем глаза увидел их, когда шёл накладывать корове сено, но не обратил внимания. В одной из досок приветливо торчал длинный рыжий гвоздь, блестящий моей кровью на макушке.

Я тут же осел на траву рядом с хлевом, сжав раненую ногу и не зная, что сделать первым делом: сломать дурацкий гвоздь о дверь, смахнуть противно тёплый и капающий желток с лица, позвать маму или просто разреветься. Я все-таки потянулся за доской с гвоздём, но не достал её, только оцарапав ещё и руку.

Ну вот опять! Почему именно я? Кажется, все уже было хорошо, и вот началось снова! Я злобно подхватил первую попавшуюся доску, швырнул её в стену хлева и тихо-тихо завыл без слёз в рукав. Марта слегка удивлённо посмотрела на меня и продолжила равнодушно жевать сено.

– Вася! Ну ты чего так долго? – снова раздался голос мамы.

Я очнулся, все ещё злой на весь мир, несколько раз глубоко вздохнул, тяжело встал и заковылял в дом, представляя мамину реакцию. Потом вспомнил про Женьку, плюнул, выругался и захромал обратно. Подобрал мерзкую деревяшку и воткнул её гвоздём в землю – не хватало ещё, чтобы мелкий на неё наступил, и быстро, как мог, зашагал домой.

Поднявшись по высоким ступеням веранды, я прошёл по тёмному коридору, наступая на внешнее ребро стопы и надеясь, что не оставляю после себя огромных пятен крови. Открыв тяжёлую дверь и привычно наклонив голову, чтобы не стукнуться о невысокий косяк, я зашёл в дом и вдохнул знакомый с самого детства запах свежего печёного хлеба. Мама, как и обещала, готовила в печи что-то вкусное, отчего живот, в котором с утра не было ничего, кроме чая и хлеба с маслом, скрутился в узел.

– Вася, ты? – крикнула мама из кухни. – Ну наконец-то! Возьми с собой Женю, а то он тут мне мешает, и затопи баню. Папа сегодня с работы поздно придёт, поэтому хорошо натопите, чтобы надолго хватило.

Представив, что она скажет, когда увидит меня, я обречённо проковылял на кухню. Мама суетилась около печи, переставляя там сковородки, мелкий пятилетний Женька что-то сосредоточенно лепил из теста, замазав лоб и нос. Я виновато опустил глаза и подошёл к тёплой печке.

– Мам, у нас йод есть?

– Есть, а что случилось? – мама удивлённо подняла голову и посмотрела на меня. – Что с тобой? Чем это ты так вымазался?

– Яйцом… Упало на меня, когда сено спускал Марте, – буркнул я.

– Вася, ну ты как всегда, – улыбнулась мама. – Вечно с тобой что-нибудь случается. А йод зачем?

Я молча поднял ногу и показал окровавленную ступню. Мама тут же встрепенулась, подвинула мне стул, жестом приказала сесть и осмотрела ногу.

– А это что? На гвоздь наступил? – деловито спросила она.

– Да, около хлева кто-то доски из бани раскидал (Женька потупил взгляд, слез со стула и виновато подошёл ко мне). Одна с гвоздём была. Я не увидел, ну и… – я мотнул ногой: мол, тут и без слов понятно.

Мама, привычно проведя рукой по моей голове, встала, набрала воды в ковшик, взяла аптечку. Вымыв ногу, она смазала ранку какой-то мерзко пахнущей мазью и туго замотала бинтом.

– Ну вот! – бодро сказала она. – До свадьбы заживёт! У нас тут, считай, на гвоздь не наступил – никогда и не жил в деревне!

– Что там? Что до свадьбы заживёт? Я посмотреть хочу! – скулил Женька под боком.

Я сидел на стуле, понурив голову, а Женька скакал рядом, все пытаясь посмотреть, что же там у меня с ногой. Мама тем временем ловко достала из печи сковородку с пирогом, поставила её на стол и тут же положила в печь другую.

– Хотела сама накормить корову, но вот не успеваю, – проговорила она, перекладывая пирог на поднос и укутывая его в полотенце.

Я только замотал головой, представляя, как вилы падают не на меня, а на неё. Я точно знал: если бы там вместо меня оказалась мама, вилы приземлились бы не так удачно.

– А доска с гвоздём? Ты её убрал? Не хватало ещё, чтобы Женя на неё наступил.

– Да, пока убрал, – пробормотал я, – сейчас баню затоплю и спалю её.

Да лучше я ещё несколько раз наступлю на гвоздь, чем дам это сделать Женьке. До сих пор помню, как по ночам тихо, чтобы никто не видел, ревел в подушку, когда младший брат подхватил какую-то дрянь и почти три дня лежал с высокой температурой, а потом его увезли на «скорой» и оставили в больнице одного, без мамы. Наверное, даже хорошо, что я наступил на гвоздь – если бы я не заметил эту злополучную доску, мелкий, который любит с истошными воплями бегать по двору, наверняка бы на неё наступил, а то и упал. А со мной ничего не случится, на мне все как на собаке заживает.

– Вася, иди вымойся, у тебя лицо все жёлтое, – сказала мама, продолжая лепить что-то из теста, – и Женю с собой возьми, а то он скоро сам будет похож на пирог, – она кивнула на перемазанного мукой с ног до головы мелкого.

Я тут же вспомнил о липких разводах яйца на лбу и щеках и передёрнулся от колючего ощущения стянутости кожи. Я оперся о стол и осторожно встал, стараясь не наступать на раненую ногу.

– Мам, я сам баню затоплю. Сейчас корове сена натаскаю и затоплю.

Мама пристально посмотрела на меня, забыв о своих пирогах.

– Точно? А как же твоё… – она вдруг смутилась, но попыталась беззаботно улыбнуться. – Я и сама смогу, сейчас только со стряпней закончу.

Я хмуро посмотрел на свою ногу, понимая, что мама сейчас деликатно пропустила слово «невезение»:

– Ничего хуже со мной сегодня уже не случится. Сам затоплю, – буркнул я. – Женька, пошли, будешь мне помогать.

Мелкий тут же радостно подскочил и побежал надевать штаны и куртку. Он всегда таскался за мной хвостом, постоянно путаясь под ногами. Иногда даже плакал, когда мама не пускала его идти со мной в школу. Прихрамывая, я вышел на улицу, за мной, прыгая с очень высоких для него ступенек, скатился Женька.

– Я буду топить, я! – прокричал он, обгоняя меня.

– Жень, подожди, сначала надо корову накормить.

– Я! Я буду кормить! – тут же откликнулся брат и, не останавливаясь, развернулся и побежал в другую сторону, к хлеву.

– Женька, стой! – грозно прикрикнул я, и мелкий остановился как вкопанный, виновато повернувшись ко мне. – Сначала я пойду! Там все ещё гвоздь, наступишь на него – больно будет.

Я захромал к хлеву, нашёл ту доску с гвоздём, ткнул в неё пальцем:

– Вот сюда не наступай!

Братик подбежал к доске, осторожно обошёл её и подошёл ко мне.

– Молодец, – сказал я и зашёл в хлев. – А теперь стой там.

– Не хочу-у, – заканючил Женя, – хочу корову корми-и-ить!

– Ладно! Только не реви, – пробормотал я, думая, чем бы его занять, чтобы он не стоял рядом, когда я полезу в сенник. – Женька, я сейчас залезу наверх и буду кидать сено на пол. Ты его возьми и положи в кормушку, ладно?

Довольный мелкий кивнул и послушно отошёл в сторону. Меланхоличная рыжуха Марта, продолжая жевать траву, равнодушно смотрела на нас. Хм, залезть наверх – легко сказать: на старой лестнице не хватало перекладин, которые я сломал несколько минут назад. Лезть по стене? С моим-то везением? С другой стороны, может быть, проколотой ноги и размазанного яйца на лице на сегодня достаточно? За четырнадцать лет своей жизни я изучил свою феерическую способность оказываться всегда в неправильном месте и в неправильное время. Невезение преследовало меня не всегда: иногда я не ощущал его целыми днями и неделями, а иногда беды шли одна за другой. «Но сегодня, кажется, даже для одного невезучего дня достаточно», – подумал я и, вздохнув, полез по стене вверх. Это было несложно, в срубе тут и там торчали выступы. Каждое мгновение ожидая, что что-то пойдёт не так, я наконец вскарабкался и сел на край. Куча сена была рядом, в прошлые выходные папа перекинул её с дальнего края сенника, чтобы удобнее было кормить животных. Я вытянул копну и крикнул:

– Женька, кидаю, отойди подальше!

– Ладно! – донеслось в ответ, и я скинул сено. Посмотрел вниз – брат уже подбежал к копне и своими маленькими руками пытался перенести его в кормушку. В несколько заходов у него это получилось. Я вытянул вторую копну и крикнул Женьке, чтобы он отошёл.

Наконец дно кормушки закрылось мягкой сухой травой, я спрыгнул с сенника, даже не упав, а только поскользнувшись, прихватил зловредную доску с гвоздём, и мы с Женькой пошли топить баню.

Огонь уже весело трещал в печке, в бане становилось все жарче, хотя вода ещё не вскипела. Брат, который до этого смирно сидел на скамейке и с благоговением смотрел, как я поджигаю бумагу и подкладываю дрова, сначала расстегнул свою старую, местами порванную куртку, потом снял шапку, а теперь хныкал, что ему жарко и что он хочет выйти на улицу.

– Ну иди-иди, – сказал я, и мелкий радостно подпрыгнул, – только не гуляй около дороги! – успел крикнуть я, но его уже и след простыл.

Я подложил в печь ещё несколько старых досок и прикрыл заслонку, налил в ковш немного воды и наконец отмыл лицо от противно засохшего яйца. Потом взял метлу и начал подметать пол – мы с Женькой сильно натоптали, когда носили дрова. Раненая нога чуть-чуть саднила, когда я на неё наступал, но я о ней скоро забыл, глубоко задумавшись.

Не помню, когда я осознал, что со мной что-то не так. Наверное, чувствовал неладное с самого детства, но понимать и изучать свою особенность начал не так давно. Когда раз за разом падаешь с одного и того же моста в реку, в то время как другие спокойно и без проблем проходят по нему мимо, когда из всего класса тебе регулярно не достаётся вкусных пирожков в столовой, когда именно за тобой среди всех гуляющих детей погонится самый злой гусь – словом, когда все это случается чаще, чем c обычными людьми, волей-неволей задумаешься. И сейчас хорошо помню, как прибегал к маме, зарёванный, с красным опухшим лицом, когда другие дети смеялись над тем, как я упал на ровной дороге или провалился по колено в лужу, в которую и провалиться-то нельзя. Но потом появился Женька, который, только встав на ноги, так сразу и приклеился ко мне, и мне пришлось научиться не давать его в обиду. Я почти смирился с моим невезением, а деревенские наконец перестали обращать на него внимания. Лишь только иногда приговаривали: «Вечно с ним что-нибудь случается» – и дали мне обидную кличку, которая в нашей немаленькой, но все же деревне разошлась по всем дворам. Я не был изгоем, хотя некоторые парни из школы, особенно Тёмка и его ушибленные друзья, любили поиздеваться надо мной. Но, помня о своём невезении, я старался не доводить дело до драки.

Наверное, лет в четырнадцать я начал замечать закономерности: невезение случалось со мной не каждый день, а так, как будто кто-то включал и выключал рычаг удачи. В «удачливые» дни я чувствовал себя почти обыкновенным парнем. Но даже в неудачные дни мне удивительным образом везло. Я за свою жизнь не успел упасть, наверное, только с многоэтажного дома, да и то только потому что в нашей деревне таких домов отродясь не было: я падал с крыши в сугробы и на землю, с деревьев, в овраг и в пруд, однажды упал даже в цистерну с молоком – но за все это время ни разу не сломал себе ни одной кости и всегда отделывался только царапинами разной степени глубины, которые быстро заживали. Даже не знаю, может быть, я был самым удачливым человеком среди неудачников?

По крайней мере, я точно знал – если сегодняшний воскресный день стал неудачным, то завтра, в понедельник, когда нужно идти в школу, все будет хорошо. Может быть, удастся дотянуть полосу относительного везения даже до субботы, в крайнем случае – до пятницы.

Приободрившись, я взял тряпку и начал протирать полки в бане от грязи и пыли, когда вдруг услышал резкий крик и сразу за ним знакомый звонкий плач на улице. Я тут же побросал все и выскочил во двор, забыв даже прикрыть дверь в баню. Пробежав мимо старого Жулика, нашей сторожевой собаки, я распахнул ворота и выбежал на улицу. Женька сидел на скамейке рядом с нашим забором и тихо скулил, размазывая слёзы по грязным щекам. Его рваная куртка и старые штаны были в грязи, ладони поцарапаны. Вокруг на него в метрах двух стояли соседские дети и нервно переминались с ноги на ногу, как будто не знали, что делать.

Я тут же подбежал к Женьке.

– Ты чего плачешь? – спросил я, отряхивая его.

– Я упа-а-ал! Прямо в гря-я-язь! – проревел он. – А они смеются!

Женька поднял свою мелкую руку и показал куда-то в сторону, откуда раздался гнусавый гогот. Я посмотрел туда, куда показывал брат, и моё сердце резко подпрыгнуло к самому горлу. Чуть в стороне столпилась группа из пяти парней чуть старше меня. Что ж, следовало ожидать. Уже несколько дней Тёмка и его прихлебатели не цеплялись ко мне, но полоса везения же должна была когда-нибудь закончиться.

Тёмка жил на соседней улице. Это был коренастый и широкоплечий парень с коротко стриженными ёжиком белобрысыми волосами и крупным курносым лицом. Когда-то давно, когда я был совсем маленьким, мы с ним часто играли вместе, но со временем перестали общаться и даже здороваться и делали вид, что друг друга не знаем. Конечно, кроме тех моментов, когда он вместе со своей компанией не задирал меня и моих друзей. Тёмку и его компанию не очень любили в деревне и в школе, и, когда он окончил девятый класс, учителя с облегчением выдохнули. Но не тут-то было: осенью, так и не забрав документы, он пришёл в десятый класс. Никто не знал, почему – ведь Тёмка никогда особенно не рвался получать знания и поступать в университет. Поговаривали, что его папаша не разрешил ему уходить в техникум. Но мы-то, старшеклассники, хорошо знали, что Тёмке никто не указ, и, наверное, собственный отец тоже. Как бы то ни было, сейчас он учился в одиннадцатом классе – на класс старше меня.

Тёмка, будучи самым крутым парнем и в школе, и в деревне и не совсем уж беспросветно тупым, собрал вокруг себя несколько парней и девчонок, которые любили задираться и издеваться над другими, а сам стал их непререкаемым авторитетом. Отбитые на всю голову, они могли толпой напасть на одного, отобрать школьный рюкзак и выбросить в речку. Мой ранец они пока, правда, не трогали, но я слышал, как около школьного забора плакала окружённая жалостливыми одноклассницами девочка из младшего класса, сидя на бордюре и баюкая насквозь сырую сумку. Тёмку слушались даже те, кто был старше его и уже не учился в школе. И все мы, школьники от самых младших до одиннадцатого класса, знали, почему.

Семья у Тёмки была обычная – у него не было братьев и сестёр, только мать, высокая и худая женщина, лицо которой постоянно кривилось в гримасе презрения, как будто она только что унюхала стухшую рыбу у себя под носом, и отец, рыжий худощавый и невысокий мужик с огромными кулаками, выпивающий по праздникам и выходным. Что там происходило за стенами их дома, когда оттуда раздавались глухие удары, никто не знал, да и знать не хотел. Одно все деревенские знали точно, отец Тёмки растрепал это всем вокруг, сияя, как начищенный чайник: их прадед был известным человеком, был под Сталинградом и в 45-ом брал Берлин. Его медали, нож и портсигар хранились как семейная реликвия. Особенно отец гордился перочинным ножиком, который, как он рассказывал, помог деду бежать из плена. И поэтому, когда Тёма два года назад как бы невзначай достал нож и показал всем нам, даже я начал завидовать. С тех пор среди всех нас, деревенских детей, установилось правило: у кого нож – тот и главный.

Сейчас Тёмка стоял на дороге и ржал вместе со своими подхалимами, смотря, как мой брат мажет и без того грязные щёки расцарапанными руками. Злость обжигающей волной всколыхнулась во мне до самой головы, и я, не подумав, тонко выкрикнул:

– Придурки! Только и умеете обижать мелких!

Внимание компании переключилось на меня, Тёма довольно сузил глаза, как кошка, увидевшая застрявшую в мышеловке особенно жирную мышь. Несмотря на разливающуюся по всему телу злобу, я почувствовал, как иголка страха кольнула прямо в сердце.

– А это кто тут у нас? – издевательски начал Тёма, а остальные расхохотались. – Ты, что ли, Васька?

– Отвали, – огрызнулся я и, повернувшись к нему спиной, сказал брату: – Женька, иди домой, скажи маме, что упал.

– А ты? – жалобно спросил мелкий, всхлипывая. – Ты тоже иди!

– Куда ты его выгоняешь, а, Васяк? – издевательски прокричал Тёмка.

– Не твоё дело, придурок! – буркнул я, все ещё подталкивая сопротивляющегося Женьку к воротам.

– Васяк, а ты знаешь, над чем мы сейчас смеялись? Ты ведь не видел, – продолжал орать Тёмка. – Прикинь, твой мелкий бежал-бежал и на ровном месте упал и впечатался мордой прямо в грязь! Туда ещё, кажется, какая-то корова свои дела сделала.

Женька сновал всхлипнул и заплакал.

– Кажись, твой братан такой же неудачник, как и ты, а, Васяк? – веселился вовсю Тёмка. – Он вырастет, и как нам его называть? Надо подумать. Ты – Васяк-Наперекосяк, а он?..

Парень не договорил – разозлившись до красного дыма в глазах я отвернулся от Женьки и порывисто направился к Тёмке. Он, заметив это, вышел вперёд, усмехаясь без малейшей капли страха в глазах.

– О, какие мы сегодня борзые! – насмешливо крикнул он. – А не боишься так же, как и мелкий, пропахать мордой навоз? Ты же у нас – сам знаешь – самый везучий! – и он снова рассмеялся прямо мне в лицо.

Нет, не боюсь, хотел крикнуть я, но лишь сильнее сжал кулаки. Откуда Тёмке знать, что мой запас неудачи на сегодня закончился? Хотел поиздеваться – надо было приходить до того, как я полез в сенник и наступил на дурацкий ржавый гвоздь. Самое время побить этого гада! Я осмотрелся и вдруг понял, что нужно делать.

Я хорошо знал эту дорогу: за Тёмкой находилась большая в гниющей зелени лужа, которая никогда не засыхала, лишь на зиму покрываясь толстой коркой льда. Все деревенские, живущие на этой улице, к ней уже давно привыкли и не обращали внимания, лишь прикрывали нос, проходя мимо. Но Тёмка и его компания жили на других улицах и сейчас так старательно смеялись надо мной и братом, что не заметили лужи. Что ж, Тёмка, хочешь, чтобы я пропахал мордой дорогу? А ополоснуть свою дурацкую башку в зелёной вонючей воде не хочешь?

Я ощутил небывалый прилив уверенности – я точно знал, что со мной ничего не случится. Подбегая к Тёмке, я изо всей силы сжал кулак, замахнулся, уже чувствуя его щёку под костяшками и разливающееся по телу эйфорию… как вдруг левая нога, едва не оторвавшись, дёрнулась, зацепившись за какой-то выступ на дороге. Потеряв равновесие, я ласточкой полетел на Тёмку и его друзей. Те вежливо отпрыгнули в сторону, и я, пролетев мимо них, носом рухнул в самую середину мерзкой лужи и проехался вперёд по жирной чёрной грязи, смешанной с навозом.

Все вокруг меня на миг застыли. В повисшей глухой тишине откуда-то со дна яркой аквариумной рыбкой вынырнул пузырёк воздуха и с оглушительным треском лопнул.

Тёмка и его друзья, изумлённо проводившие меня взглядом, переглянулись и рухнули на землю в истерике. Они ржали как кони, вытирая выступившие от смеха слёзы и согнувшись пополам. Сам Тёмка уже и смеяться не мог и тихо подхрюкивал, схватившись за бок.

А я лежал лицом в мерзкой зелёной луже, пахнущей стухшей рыбой, и чувствовал, как от жара, бросившегося в лицо, начинает вскипать вода. Вот бы сейчас провалиться в эту лужу с головой и больше никогда не выплывать и не видеть их отвратительно красные смеющиеся рожи. Вместо этого я подобрал ноги и, уперевшись руками в грязь и разбрызгивая вокруг остатки гниющей воды, поднялся и посмотрел на Тёмку.

Новый взрыв смеха оглушил меня, и я уже собрался малодушно сбежать и спрятаться за забором, когда почувствовал в руках скользкий комок земли. Собрав все силы и стараясь, чтобы голос не дрогнул и не перешёл в плач, я сделал шаг вперёд и звонко крикнул:

– Топайте отсюда, придурки!

Отсмеявшись, Тёмка насмешливо крикнул:

– А то что? Будешь месить мордой навоз, пока мы от смеха не сдохнем?

Я почувствовал, как ходят ходуном колени и руки. Как же хотелось сейчас просто разреветься и сбежать навсегда куда-нибудь в лес. Вместо этого я высоко поднял руку с зажатой в ней грязью и истерично выкрикнул:

– Не свалите – закидаю вас этим, – я потряс рукой и отчаянно замахнулся, показывая, что не шучу.

Тёма сузил глаза – в отличие от своих недалёких друзей, все ещё ухмыляющихся и подхихикивающих, он сразу понял, что я не остановлюсь на одном комке и, если надо, буду бежать за ними, пока они не свалят с этой улицы. Тёма все ещё усмехался, но его глаза стали серьёзными:

– Тише, Васяк, мы уже уходим. Тут, знаешь ли, слегка пованивает, – он издевательски подмигнул мне, а его дурацкие друзья снова прыснули. – Пошли отсюда!

Он махнул рукой, и четыре его прихлебателя, все ещё гнусаво хихикая, направились за ним.

– Пока, Наперекосяк! Постарайся сегодня не свалиться в сортир. Хотя о чём это я? Ты ведь и так уже свалился…

И с этими словами все пятеро парней, жутко довольные собой, пошли вниз по дороге прочь с моей улицы.

Я стоял, облепленный со всех сторон гнилой склизкой грязью, и смотрел в одну точку. Соседские дети, наблюдавшие весь этот театр унижений, поняв, что больше ничего интересного не будет, разбредались по своим дворам, чтобы продолжить играть. Только ворота нашего двора были чуть-чуть приоткрыты, и оттуда стрелял в меня блестящими зарёванными глазами Женька. Я очнулся и с отвращением разжал руки – чёрный ком грязи с чавканьем упал в лужу. Вытерев лицо рукавом, я медленно заковылял к дому. Раненая нога, о которой я забыл ещё в бане, начала пульсировать болью, рассекающей до самых кончиков пальцев.