Когда распахиваются крылья

Но я точно знал – если это воскресенье стало таким неудачным, то завтра, в понедельник, в школе все будет хорошо. А вдруг рубильник переключился на всю неделю? Ну или хотя бы до пятницы? Вот было бы круто всю неделю не переживать о собственном невезении!

Ладно, что-то я размечтался. Так можно и удачу спугнуть. Лучше чем-нибудь полезным заняться.

Я взял тряпку и начал протирать полки в бане от грязи и пыли. Вдруг с улицы раздался резкий крик и сразу кто-то громко заплакал. Женька? Блин, ну я же сказал не играть на дороге! Тут же побросал все и выскочил во двор, даже дверь в баню не прикрыл. Пробежал мимо старого Жулика, распахнул ворота и вылетел на улицу. Остановился, огляделся: вроде ничего страшного, только соседская мелкота почему-то сгрудилась около нашего двора и закрыла от меня скамейку рядом с забором. Я растолкал детей и увидел брата. Женька сидел тихо скулил, размазывая слёзы по грязным щекам. Его рваная куртка и старые штаны были в грязи, ладони поцарапаны.

Я тут же подошел к мелкому.

– Ты чего плачешь?

– Я упа-а-ал! Прямо в гря-я-язь! – проревел он. – А они смеются!

Женька поднял свою коротенькую руку и показал куда-то в сторону. Оттуда как раз раздался гнусавый гогот. Я посмотрел туда, и моё сердце резко подпрыгнуло к самому горлу. Там толпились пять парней чуть старше меня. Что ж, следовало ожидать. А я уже размечтался. Уже несколько дней Ходырь и его рыбы-прихлебалы не цеплялись ко мне. Видимо, сегодня я огребу за все это время в тройном размере.

Тёма Ходырев жил на соседней улице. Это был коренастый и широкоплечий парень с коротко стриженными ёжиком белобрысыми волосами и крупным курносым лицом. Когда-то давно, когда я был совсем маленьким, мы с ним часто играли вместе. Но со временем перестали общаться и даже здороваться – а я вообще усиленно делал вид, что его не знаю. По-другому нельзя. Мы все прекрасно знаем хорошую деревенскую примету: привлечешь внимание Ходыря – стопудняк нарвешься на проблемы. Так что лучше затихнуть и не отсвечивать. Конечно, кроме тех моментов, когда он вместе со своей компанией не задирает меня и моих друзей. Тёму и его компанию не очень любят в нашей деревне и соседних и в школе. Когда он окончил девятый класс, учителя с облегчением выдохнули. Но не тут-то было: осенью, так и не забрав документы, он пришёл в десятый. Никто не знает, почему – ведь Тёма никогда особенно не рвался получать знания и поступать в университет. Поговаривают, что его папаша не разрешил ему уходить в техникум. Но мы-то, старшеклассники, хорошо знаем, что Ходырю никто не указ. Наверняка собственный отец тоже. Как бы то ни было, сейчас он учится в одиннадцатом классе – на класс старше меня.

Тёма – самый крутой парень в школе. Да и тупым его назвать нельзя – не то что его банду. Он собрал вокруг себя несколько парней и девчонок, которые любят задираться и издеваться над другими, а сам стал их местным авторитетом. Они на всю бошку отбитые: могут толпой напасть на одного, отобрать школьный рюкзак и выбросить в речку. Мой ранец они пока, правда, не трогали, но я слышал, как около школьного забора плакала окружённая одноклассницами девочка из младшего класса, сидя на бордюре и баюкая насквозь сырую сумку. Тёму слушаются даже пацаны постарше, кто уже не учится в школе. И все мы, школьники от самых младших до одиннадцатого класса, знаем, почему.

Семья у Тёмы обычная – братьев и сестёр нет. Только мать, высокая и худая женщина с некрасивым сморщенным лицом, как будто только что сожрала целый лимон и запила свежевыжатым луковым соком, и отец, жилистый и невысокий мужик с огромными кулаками, выпивающий по праздникам и выходным. Иногда из их дома слышны глухие удары и приглушенные крики, но что там происходит, никто разбираться не хочет. Только местные бабки, смотря на Темину мать, иногда приговаривают: «Бьёт – значит любит». Ну а что, волосы в зеленый не красят, мобильные вышки с богопротивным интернетом не ставят, и на том спасибо.

Одно мы, деревенские, знаем точно, ведь Ходырь-старший растрепал это всем вокруг. Ходыревский прадед – известный на весь район человек: был под Сталинградом и в сорок пятом брал Берлин. Его медали, нож и портсигар хранятся как семейная реликвия. Особенно Темин отец гордится перочинным ножиком, который, как он рассказывал, помог деду бежать из плена. И поэтому, когда Тёма два года назад как бы невзначай достал нож и показал всем нам, даже я начал завидовать. С тех пор среди всей деревенской мелкоты и старшаков установилось правило: у кого нож – тот и главный.

Этот самый Тема сейчас стоял на дороге и ржал вместе со своими подлизами Гендосом, Гуней и Вовкой над тем, как мой брат размазывает грязь по и без того грязным щекам. Злость обжигающей волной всколыхнулась во мне. Я не подумал и тонко выкрикнул:

– Придурки! Только и умеете на мелких обижать!

Внимание банды переключилось на меня. Тёма довольно сузил глаза, как лиса, увидевшая потерявшегося цыпленка. Несмотря на злобу, разлившуюся по всему телу, я почувствовал, как иголка страха кольнула прямо в сердце.

– О, вотяк привалил! – издевательски начал Тёма, а остальные расхохотались. – Ты, что ли, Васька?

– Отвали, дерьма кусок, – огрызнулся я и быстро сказал брату: – Женька, иди домой, скажи маме, что упал.

– А ты? – всхлипнул мелкий. – Ты тоже иди!

– Куда ты его выгоняешь, а, Васян? – издевательски прокричал Тёмка.

– Не твоё дело, придурок! – буркнул я, все ещё подталкивая сопротивляющегося Женьку к воротам. – Твое дело – только на мелкотню наезжать! Они же сдачи дать не могут.

– Срать мы хотели на мелкотню, – разулыбался Ходырь. – Ты ведь не видел, Васян, а так бы тоже поржал. Прикинь, твой мелкий бежал-бежал и на ровном месте упал и впечатался мордой прямо в грязь! Видишь, там еще какая-то корова всю дорогу обсерила.

Женька сновал всхлипнул и заплакал.

– Кажись, твой братан такой же лох, как и ты, а, Васян? – веселился вовсю Тёма. – Он вырастет, и как нам его называть? Надо подумать. Ты – Васян-Косян, а он? Жендос-говномес? Я не понимаю, вы все, что ли, Перевозчиковы, такие косячные?

Ходырь не договорил. Разозлившись до красного дыма в глазах, я отвернулся от Женьки и порывисто зашагал к Теме. Он не струсил, наоборот, вышел вперёд и все так же заржал еще обиднее, как чахоточный конь.

– О, какие мы сегодня борзые! А не боишься так же, как и мелкий, пропахать мордой коровье говно? Ты же у нас – сам знаешь – самый везучий!

Нет, не боюсь, хотел крикнуть я, но лишь сильнее сжал кулаки. Откуда Ходырю знать, что мой запас неудачи на сегодня закончился? Хотел поиздеваться – надо было раздавать до того, как я полез в сенник и наступил на дурацкий ржавый гвоздь. Самое время побить этого гада! Я осмотрелся и вдруг понял, что нужно делать.

Эту дорогу я хорошо знал. За Тёмой находилась большая в гниющей зелени лужа, которая никогда не засыхала, лишь на зиму покрывалась толстой коркой льда. Все деревенские, живущие на этой улице, к ней уже давно привыкли и не обращали внимания, только прикрывали нос, проходя мимо. Но Ходырь и его компания жили на других улицах и сейчас так старательно смеялись надо мной и братом, что не заметили лужи. Так ты, Тёма, хочешь, чтобы я пропахал мордой дорогу? А ополоснуть свою дурацкую башку в вонючей воде не хочешь?

Я ощутил небывалый прилив уверенности – точно знал, что со мной ничего не случится. Подбежал к Тёме, изо всей силы сжал кулак, замахнулся, уже чувствуя его щёку под костяшками… как вдруг левая нога зацепилась за какой-то выступ на дороге и дернулась, едва не оторвавшись. Я потерял равновесие и ласточкой полетел на Ходыря и его друзей. Те вежливо отпрыгнули в сторону, и я, пролетев мимо них, носом рухнул в самую середину вонючей лужи и проехался вперёд по жирной чёрной грязи, смешанной с навозом.

Все вокруг меня на миг застыли. В повисшей глухой тишине откуда-то со дна яркой аквариумной рыбкой вынырнул пузырёк воздуха и с оглушительным треском лопнул.

Ходырь и его прилипалы изумленно проводили меня взглядом, переглянулись и рухнули на землю в истерике. Гендос даже на колено опустился – стоять не мог от смеха. Они ржали как кони, вытирая выступившие слёзы и согнувшись пополам. Сам Тёма уже и смеяться не мог и тихо подхрюкивал, схватившись за бок.

А я лежал лицом в мерзкой зелёной луже, пахнущей протухшей рыбой, и чувствовал: от жара, бросившегося в лицо, начинает вскипать вода. Вот бы сейчас провалиться в эту лужу с головой и больше никогда не выплывать и не видеть их красные смеющиеся рожи! Вместо этого я подобрал ноги, уперся руками в грязь и, разбрызгивая вокруг остатки гниющей воды, поднялся и посмотрел на Ходыря.

Новый взрыв смеха оглушил меня. Я уже собрался малодушно сбежать и спрятаться за забором, когда почувствовал в руках скользкий комок земли. В голову мгновенно пришла идея. Так, надо собраться. Хуже уже точно не будет. Только бы не подвел голос! Я сделал шаг вперёд и звонко крикнул:

– Топайте отсюда, придурки!

Отсмеявшись, Тёма насмешливо крикнул:

– А то что? Будешь месить мордой говно, пока мы от смеха не сдохнем?

Я почувствовал, как ходят ходуном колени и руки. Как же хотелось сейчас просто разреветься и сбежать навсегда куда-нибудь в лес! Нельзя, надо еще чуть-чуть потерпеть. Высоко поднял руку с зажатой в ней грязью и истерично выкрикнул:

– Не свалите – закидаю вас этим, – потряс рукой и отчаянно замахнулся, показывая, что не шучу.

Тёма сузил глаза – в отличие от своих туповатых друзей он сразу смекнул, что я не остановлюсь на одном комке. Не сомневайся, зараза: надо будет, так побегу за вами, пока не свалите с этой улицы. Тёма все ещё усмехался, но его глаза стали серьёзными:

– Тише, Косян, мы уже уходим. А то тут слегка пованивает, – он издевательски подмигнул мне, а его дурацкие друзья снова заржали. – Пошли отсюда!

Он махнул рукой, и Гуня, Гендос и Вовка, все ещё гнусаво хихикая, направились за ним.

– Пока, косячный! Постарайся сегодня не свалиться в сортир. Хотя ты ведь и так уже свалился…

Гуня напоследок заржал и шлепнул Ходыря по пятерне:

– Так этих чмошников, Темыч… Интеллеги хреновы... Вотячные, – припечатал под конец с презрением, хотя сам-то такой же удмурт, как и я.

И с этими словами все четверо парней, жутко довольные собой, пошли вниз по дороге прочь с моей улицы.

Я стоял, облепленный со всех сторон гнилой склизкой грязью, и смотрел в одну точку. Соседские дети, наблюдавшие весь этот театр унижений, поняли, что больше ничего интересного не будет, и разбредались по своим дворам, чтобы продолжить играть. Только ворота нашего двора были чуть-чуть приоткрыты, и оттуда стрелял в меня блестящими зарёванными глазами Женька. Я очнулся и с отвращением разжал руки – чёрный ком грязи с чавканьем упал в лужу. Вытерев лицо рукавом, медленно заковылял к дому. Раненая нога, о которой я забыл ещё в бане, начала пульсировать болью до самых кончиков пальцев.

На худом и чумазом лице Женьки виднелись две мокрые дорожки от слёз. В любое другое время я бы тут же рванулся успокаивать брата, но сейчас почувствовал лишь слабое трепыхание сердца и звенящую пустоту.

– Женька, иди домой, – тихо проговорил я, встав прямо перед ним.

– А ты? – всхлипнул брат. – Я с тобой хочу!

– Женька, кому сказал! А ну марш домой! – прорычал я, и мелкого как будто ветром сдуло – ворота захлопнулись, а со двора раздался быстрый шумный топот.

«Ну и хорошо», – вяло пронеслось у меня в голове, и я, уже больше ни о чём не думая и ничего не осознавая, тихо побрёл по дороге в сторону леса.

* * *

Ближе к концу улицы наша главная дорога уходит в лес, а за ним в починок Калай. Туда, на гору, летом деревенские ходят за ягодами, грибами и душицей. К последним четырём дворам в деревне ведет уже не машинная колея, а всего лишь утоптанная тропинка – в трёх полуразваленных домах никто не живет, а в четвёртый хозяева приезжают только на лето на несколько недель. Сразу за деревней земля резко уходит вниз. Дальше, внизу склона, бежит ручей с чистой ключевой водой.

Обычно на этот склон водят пасти коров и овец. Но сейчас, в середине апреля, свежая трава только проклёвывалась из-под земли, поэтому склон казался пустым, унылым и грустным.

Последний двор на нашей улице заканчивается широкой поляной, на которой растет одинокая старая черёмуха. Под ней кто-то давным-давно поставил скамейку, и с неё открывается вид на поля за ручьем, отгороженные редкими перелесками. Здесь никого обычно не бывает. Я иногда даже думал, что люди с соседних улиц и не знают об этом месте. Зато я часто летом гулял здесь один или с Женькой, а зимой мы вдвоём утаптывали горку и катались на санках или ледянках.

Сегодня на скамейке, как всегда, никого не было. Только старая черёмуха тихо скрипела ветками на ветру и еле слышен плеск ручейка. Его чистый звук напомнил о тухлой грязи, размазанной по лицу. Я ведь все еще в этой вонючей гадости! Передёрнулся от омерзения и быстро прохромал со склона к ручью. Весной из-за растаявшего снега землю у ручья обычно подтапливает, но мне это не страшно: я был в высоких резиновых сапогах и смог подойти прямо к воде. Она оказалась такой холодной, что сразу же свело суставы на руках. Но я все равно вычерпывал её ладонями и плескал себе на лицо, пока с кожи не ушла противная стянутость. Потом начал мыть руки и вдруг вспомнил, как несколько минут назад сжимал пальцами комок гнилой грязи. Чувство унижения напополам с ощущением вселенской несправедливости ухнуло на меня, как огромный снежный ком на голову.

От злости я со всей дури стукнул по ледяной воде. Она тут же разбрызгалась по куртке и лицу. Лучше не стало, только ко всему ещё и заболела отбитая ладонь.

Ну почему именно я? Почему сегодня? Как мне завтра идти в школу? Сколько теперь терпеть насмешки Ходыря и ждать, пока он обо всем этом не забудет? Да и наверняка не забудет, урод. Нет ведь, всем вокруг растреплет, тварь ходыревская! Какую теперь он мне кличку придумает? Был Васян-Косян, а сейчас?

Неожиданно на глаза навернулись слезы и полились так сильно, что как будто кран прорвало. Блин, ну это же полный трындец! И что мне завтра делать? Как вообще порог школы переступить и со стыда не умереть? А ведь Тема завтра еще обязательно добавит разгону, тут можно даже не сомневаться…. Летающие вилы, желток на лице, проткнутая нога, ныряние в говно прямо перед поехавшим Ходырем и его отбитой бандой - и все это за один день? Не слишком ли? Я ведь даже ничего плохого не сделал – брата только хотел защитить!

Чаша терпения переполнилась. Вода вылилась в подвал и затопила всех живущих там крыс. Жгучая бессильная злость залила все тело. Я встал в полный рост, поднял лицо к небу и изо всех сил заорал:

– Это нечестно! Почему я? Почему опять, блин, я? Бесит! Хватит, слышишь? Ты слышишь меня?!

Даже эхо как будто испугалось моего грозного ора и тут же разлетелось по полям, разогнав сонную вечернюю тишину и спугнув стайку чирикающих воробьёв с черёмухи. Ну и что, хоть какой-нибудь ответ будет? Закатное розово-оранжевое небо по-прежнему спокойно молчало, зато один пролетающий мимо воробей охотно облегчился на мою куртку и с довольным чириканьем полетел дальше.

Нет, ну это точно перебор! От бешенства даже зубы заскрипели! Я злобно раскидал ногами грязь вокруг себя, пнул какой-то камень, потом быстро зашагал к скамейке и голым кулаком наподдал еще и черемухе. Она даже не заметила, а у меня на костяшках тут же выступили красные следы. Так, еще и отбитых кулаков мне на сегодня не хватает. Я выдохнул и немного успокоился. Потом подумал, сел на скамейку и закрыл лицо руками, обиженный на весь мир.

Весенний апрельский вечер, дымчатый и колюче-прохладный, навалился неожиданно, покрыл лес, поля и маленькие домики спокойной усталой тишиной, как одеялом. Я очнулся от своих мыслей, когда дальний перелесок пропал в надвигающих сумерках. Было ещё не очень темно, но в деревне позади уже уютно зажглись окна. На небе отчётливым серебристым сиянием проявилась луна.

Надо домой идти. Мама, наверное, меня потеряла. Да и Женька уже ныть начал. Может, и папа пришел с работы.

Но только я попытался встать, как вдруг понял, что не могу сделать и шага в сторону нашего двора. Переступить порог дома – значит сделать завтрашний день реальным. Опять начать думать о нём, беситься и метаться внутри своей головы, как дикая зверюга на привязи. Прочувствовать, как бывает, когда нет выхода. Поэтому я снова прислонился спиной к шершавому осыпающемуся стволу черёмухи и бездумно уставился в одну точку.

В голове так очистилось, что даже зазвенело, и я не сразу уловил сначала еле слышный, а потом отчётливый шелест свалявшейся за год сухой травы. По тропинке между тёмных слепых домиков кто-то шёл, отвратительно бодро посвистывая и напевая себе под нос какую-то тупую попсовую песню. Я чертыхнулся. Вот приспичило кому-то гулять именно здесь! Да и кто из всей деревни добрался до самого ее конца на ночь глядя? Неужели другого времени не нашлось? Я не выдержал и тихо сквозь зубы пожелал незнакомцу долгого путешествия по лесам и полям прямо к местному лешему.

Прошло несколько минут, и на полянку наконец вышел незнакомый свистун. Это был парень старше меня лет на пять-шесть. Тёмно-русые, слегка волнистые волосы доходили почти до плеч. На красивом небритом лице с тонкими, как будто ускользающими чертами застыла по-идиотски бодрая улыбка оптимиста, неожиданно оказавшегося в крайне пессимистичных обстоятельствах, но не утратившего присутствия духа. Он был одет в нелепый ярко-розовый, цвета упитанного поросёнка, свитер, который мерцал в темноте, как будто подсвеченный, и забрызганные грязью джинсы.

Поймав мой взгляд, парень широко улыбнулся и не заметил, как наступил в лужу, провалившись в неё по щиколотку. Он тут же подпрыгнул как ужаленный и ожесточённо затряс промокшей ногой.

– Ох, это очень нехорошо, – проговорил он и озабоченно осмотрел сырую штанину. Потом потоптался на месте, примериваясь к сырой ноге, и с непонятной смесью удивления и восторга добавил: – И неприятно! Значит, когда ноги сырые – это неприятно! – словно только что открыл новый физический закон.

Я быстро окинул его взглядом и молча усмехнулся. Конечно, вам, городским, это удивительно – стоит только чуть ножки замочить, так сразу «ох, неприятно!» Я, да и любой деревенский, с детства каждую весну бегающий за корабликами в ручейках и набирающий воды полные сапоги, мокрых ног не боялся. В том, что этот парень городской, я даже не сомневался. Ни один деревенский парень добровольно не наденет это розовое недоразумение. Если, конечно, не хочет порядочно огрести. Да и лохмы такие не отрастит. Взять пример с меня – мои кудрявые волосы отстригаются сразу же, как только на них появится больше двух завитков. Хотя вот Серый, например, отрастил. Но он-то совсем другая история, он музыкант и анимешник, ему без длинных волос нельзя. А этот чувак?

Я сдвинул брови, скрестил руки на груди и опустил глаза. Надеюсь, хоть так до парня дойдет, что здесь занято и соседей мне не надо. Но того было не смутить: он стряхнул с ног грязь и тут же снова ослепительно улыбнулся. Так быстро, что я даже немного перепугался. Парень между тем подошёл ко мне, заглядывая в глаза. Я же втянул голову в плечи и надулся. Нужно просто продолжать игнорировать странного парня. Сейчас-то он должен понять, что ему тут не рады!

Смотрите-ка, допёр! Парень сошёл с тропинки и пропал из поля видимости. Снова стало тихо и спокойно, как и раньше. Я облегчённо выдохнул и тут же о нем забыл. Еще чуть-чуть посижу здесь, в этой спокойной тишине, а потом пойду домой. Расправил плечи, наслаждением прислонился спиной к черёмухе, полной грудью вдохнул свежий весенний воздух. Почему нельзя просидеть на этой скамейке всю жизнь и просто смотреть день за днём, как вечерний туман обволакивает поля? Кто вообще придумал идти в школу? Надеюсь, ему сейчас икается.

Вдруг скамейка подпрыгнула и резко затряслась. Это незнакомый свистун вышел из-за черемухи и со всей дури шлёпнулся задом на старенькую скамейку. Он пододвинулся ко мне, устроился поудобнее и теперь с восторженной улыбкой смотрел на дальний лес, медленно растворяющийся в темнеющем небе. Потом с упоением потянул носом воздух и снова вполголоса затянул свою беззаботную песенку.

Я украдкой бросил на него взгляд: сначала с удивлением, а потом с проступающей злобой. Что, в деревне скамейки закончились? Другой не нашлось? Что это за идиот, которому нужно намекать, что он здесь лишний? Я почувствовал, как во мне снова стремительно закипает бешенство.

Парень, не обращая внимания на моё гневное пыхтение и косые взгляды, продолжал меланхолично напевать себе под нос. Будто бы смотреть в небо, деля маленькую скамейку с кем попало, – его самое любимое дело. Некоторое время мы просидели в неуютной тишине, полной моего бешенства и его невозмутимости. Наконец я не выдержал и громко сказал:

– Парень, тебе чего здесь надо? – и тут же понял, как это тупо – пять минут молчать, сидя на одной скамейке, а потом начать ругаться.

Странный парень открыто посмотрел на меня и улыбнулся.

– Как чего? – он пожал плечами. – Я тебя искал. И, как видишь, нашел. Вас хоть и много, но я неплохо умею искать. Наверное, из меня бы получился хороший сыщик. Пропавших людей находил бы на раз, – проговорил он вдруг и заговорщически подмигнул.

От неожиданности я сдулся, как продырявленный мяч, – мало что пар из ушей не пошёл.

– А мы знакомы?

– Конечно! – беззаботно откликнулся парень. – Только не лично. Как это у вас говорится? Заочно? Да, вроде как-то так.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но, передумав, закрыл и от удивления сильно клацнул зубами. Получилось громко.

В щеки и лоб тут же хлынул жар. Кто это такой? Чего тут забыл? Я начал лихорадочно перебирать варианты, когда это успел заочно познакомиться с загадочным свистуном. Может быть, это один из неизвестных родственников, которых у меня, как и у всех местных удмуртов, по всему району как мух на гнилом мясе? Или родственник родственника? Даже если так – чего ему от меня надо? Мама вроде не говорила, что у нас будут гости. Или, может быть, это очередная дебильная шутка Ходыря? С этого придурка, конечно, станется, но в чём шутка-то?

Не придумал ничего лучше и старательно набычился, грозно сдвинул брови и с уверенностью, которой не испытывал, процедил сквозь зубы:

– Эй, парень, а не пошел ли бы ты отсюда? А то вдруг твоя поросячья кофточка в луже искупается? – и для большей наглядности сжал и разжал кулаки.

Драться никогда не любил, да и толком не умел. Поэтому и сейчас понадеялся, что этому хлипкому студенту, выделявшемуся здесь так же, как его, как его диковатый свитер среди деревенских тулупов, фуфаек и шапок-ушанок, достаточно простой угрозы для того, чтобы он смотал удочки и свалил с моей скамейки. Но вместо этого парень повернулся ко мне и с неподдельным интересом выдал:

– Тебе не нравится моя кофта? Странно, я думал, что у вас чем ярче, тем красивее. У вас же недавно розовый цвет был в моде, разве нет?

Я изумлённо выпучил глаза и не нашелся, что сказать.

– Я сначала хотел одеться как обычно… Ну ты знаешь: в красное и синее. Но из красного и синего ничего приличного не было, только какое-то жуткое платье. Но я же знаю, что ваши мужчины платьев не носят, – он заговорщически посмотрел на меня, как школьник, узнавший самую страшную тайну учителя и теперь с ощущением своей власти уверяющий, что никому её не выдаст, – Можно было ещё, конечно, надеть что-нибудь золотое, но за это время меня от золотого уже буквально тошнит.

Странный парень полностью повернулся ко мне и доверительно зашептал:

– Знаешь, как хочется иногда чего-нибудь синего, зелёного, красного в комнате. Чтоб от яркости глаза болели… Ну, ты знаешь, фигурально, – он снова улыбнулся и подмигнул, – глаза-то у меня никогда не болят… Да и нет их у меня, строго говоря…

Он на мгновение задумался, а потом с удвоенным пугающим энтузиазмом заговорил снова:

– Ну так вот, я им говорю: хочу зелёного и синего! А они мне: не по статусу, нужно золотое. Знаешь, как бесит, когда все вокруг золотое? Примерно как жить в банке с мёдом: скользко, склизко и липко. И ладно мёд, а ведь и другие ассоциации приходят в голову… Вот я и сбежал – пусть сами живут в банке… Ну или где-то ещё… А тут розовая кофта лежит, примерил – как на меня сшили! И к глазам подходит! А? Ну как? Хорошо ведь? – он выпрямил спину и расправил плечи, демонстрируя свой жутковатый свитер.

Я осторожно кивнул и на всякий случай отодвинулся от него подальше. Так, с этим все ясно. Мне сегодня для абсолютного счастья только больных на голову не хватает. Я подумывал уже, как бы потактичнее попрощаться и оставить свистуна наедине со своими бреднями, когда парень вдруг подобрался и уже деловито спросил:

– Так о чём ты хотел поговорить со мной?

Я даже поперхнулся:

– Я? Поговорить с тобой? Да я тебя в первый раз вижу!