Иван и Алевтина

Любое совпадение настоящего повествования с реальными людьми или событиями имеют случайный характер.

Моей маме посвящается.

Глава I. ТЕЛЕВИЗОР. АПРЕЛЬ 1950 ГОДА

Вечер еще только отражался в окне напротив печки, когда Алевтина засыпала аккуратно порезанные овощи для супа в черный чугунок с мясным бульоном. Она поставила его рядышком на краю плиты, разогретой несколькими поленьями дров. Картофель, начищенный и нарезанный ровными кусками, она залила водой из ведра и поставила подальше.

– Молоко надо вскипятить, – подумала она, – вчера скисло, и все ушло на простоквашу, а Сашеньке на кашу бегала брать у Кати. Надо давать свой бидон молочнице. Пусть парное молоко прямо туда в него сразу из ведра льет, – решила она, зная, что уж свой алюминиевый бидон оттирает на совесть. Молоко в глиняной крынке в погребе стоит потом по два-три дня.

Поставив еще и третий чугунок с молоком на плиту поближе, она присела рядом на табурет. В светлом ситцевом платьице, застегнутом до маленького воротничка, с двумя карманами и пояском на тоненькой талии Аля была похожа на девочку подростка. Точнее, немного на усталую девочку с большими зелеными глазами. Саша с няней за окном топал по апрельской слегка просохшей тропинке к калитке. Иван в комнате двигал линзу с водой у нового телевизора КВН-491 и ловил изображение на голубом экране.

1КВН-49 (аббревиатура от фамилий разработчиков: Кенигсон, Варшавский, Николаевский, 1949 год. Черно-белый телевизор с 16 радиолампами, выпускавшийся в СССР в различных модификациях с 1949 до 1962 года. Первый массовый телевизор в СССР и один из первых в мире, рассчитанных на стандарт разложения 625/50, принятый в Советском Союзе в 1945 году.

Уже шел второй месяц, как купили они этот большой аппарат. Вот, на покрытом рябью кинескопе, проявилась знакомая заставка – «сетка», и Иван Михайлович одобрительно кашлянул.

– Ваня, получилось?! – спросила сестра Катя, заглянув в комнату, – пойду Сергея с Зиной позову.

– Подожди, Кать! Раньше семи не начнут! – ответил Иван Михайлович, настраивая сигнал на экране величиной с почтовую открытку. Сестра принесла стул и табурет к дивану напротив телевизора.

– Как у тебя, Аля? Все в печи? – спросил Иван жену.

– Да, молоко караулю. Остальное дойдет к вечеру. Сейчас к семи народ уже подтянется. Видел, как вчера тетя Люба перекрестилась, когда диктор Нина Кондратова на экране появилась? – улыбнулась Алевтина. Молоко начало подниматься пышной пенкой. Аля подхватила чугунок и поставила на приступку. Прикрыв его крышкой, чтобы все сливки из молока не ушли в эту пенку, она почувствовала себя свободной и легким движением сняла белую косынку, прикрывавшую темно русые короткие волосы. Алевтина подошла к окну, встала коленкой на стул и, приоткрыв форточку, крикнула в нее:

– Вера, можно Сашеньку кормить, – и она, повернувшись к Ивану, улыбаясь, тихо сказала, – пусть Вера пораньше придет, а то не успеет посмотреть телевизор. Интересно же! Будет дома своим в Бурково рассказывать! Вот подивятся!

В калитку вошли мужчина с женщиной, а за ними еще одна пара. Сапоги и калоши они оставили на крыльце и, пройдя через сени, вошли в дом.

– Здравствуйте, Алевтина Георгиевна! Здравствуйте, Иван Михайлович! Вот пришли посмотреть на ваше чудо расчудесное! – церемонно поздоровались они.

– Здравствуйте, гости дорогие! Проходите, Дмитрий Митрофанович и Анна Григорьевна! Варвара Харитоновна, Александр Алексеевич, заходите! – в тон им радушно с улыбкой отвечал Иван. В дверь из сеней, отделявших задний дом от переднего, заглянул брат Сергей, услышав голоса гостей.

– Сереж, лавки заноси из чулана! – попросил его Иван.

Прибежала, Вера (ей было лет четырнадцать) с Сашенькой на руках. Она разрумянилась и запыхалась. Её косички, уложенные в «корзиночку», шевелились и подпрыгивали вместе с быстрыми движениями девочки. Повесив на крючок большой мужской пиджак, Вера устроилась с мальчиком на диване у стены с бутылочкой каши. Рядом села Алевтина, так и не выпуская из рук ложку для помешивания супа. Катя расположилась на диване с края, отложив в сторону его валик. Все, тихо переговариваясь, ждали семи часов вечера. В открытую дверь, весело шепчась, протиснулись в комнату соседи по улице со своими табуретами:

– Вот и мы тута!

Через минуту-две черно-белая сетка на экране задрожала и на нем появилась диктор советского телевидения, Нина Кондратова. В комнате, в которой собрались уже около двадцати человек, сразу установилась тишина. Только Сашенька, причмокивая, сосал из бутылки свою кашу.

– Добрый вечер, дорогие товарищи! Сегодня в нашей программе передача «Кинокамера смотрит в мир»! – все сидящие в комнате захлопали в ладоши.

Глава II. РОЖДЕНИЕ ДОЧЕРИ. ИЮЛЬ 1956 ГОДА

Дочь Марина у Алевтины с Иваном родилась там же, в рабочем поселке Стариково. Родильный дом, в котором она появилась на свет, был дореволюционной постройки из красного кирпича. Строил его известный архитектор Траугот Бардт1 еще в начала двадцатого века, задолго до Октябрьской революции 1917 года.

1Бардт Траугот Яковлевич (1873 – 1942 г.г.) – русский архитектор. Окончил Высшее художественное училище при Императорской Академии художеств в 1903 году. Приобрел известность, как архитектор, по проектам которого были возведены разнообразные постройки, преимущественно в стилистике архитектурного модерна. Автор здания Новосибирского театра оперы и балета.

Для того времени она была построена по новейшим стандартам: электричество, водопровод, отопление, палаты для больных, инфекционный блок. Когда время пришло родиться Марине, особенно ничего не изменилось в ней за прошедшие пятьдесят лет. Тем не менее, эта больница и по сей день была одной из лучших в районе. А к местному хирургу, Николаю Николаевичу, ездили не только из ближайших деревень, но и других городов области.

– Ваня, пора! Заводи машину, поехали – Аля, будила поздним вечером уже заснувшего мужа.

– Катя, нам пора пришла, пригляди Сашу. Мы поехали, – тихо стучал в дверь сестры Иван. Катя появилась через минуту и кивнула головой. Только Саша тихо спал за комнатной перегородкой – шкафом и, улыбаясь, видел счастливые сны.

В родильное отделение приехали через десять минут. Сестра, принимавшая Алю, сказала, что роды третьи и надо срочно бежать за Николаем Николаевичем, хирургом. Именно он принимал роды у Алевтины Ремизовой. Появилась долгожданная дочь на свет утром. Николай Николаевич выглянул из «родильной» и негромко позвал проходящую мимо нянечку.

– Ильинична, передайте там кому-нибудь, из фабричных, что у Ивана Михайловича Ремизова дочь родилась. Около четырех килограммов. И мать, и ребенок чувствуют себя хорошо!

Нянечка вышла на крыльцо и вдохнула сладкий воздух июльского утра. Семь утра с небольшим, сейчас «денные» пойдут на работу. Ждать ей долго не пришлось. В зелени кустов на дорожке появилось светлое платьице, а затем и его владелица – Анечка, молоденькая табельщица «фабрикоуправления». Получив счастливую информацию для своего начальника, она еще быстрее побежала встречать смену.

Уже на проходной фабрики, когда Иван Михайлович, пришел на работу, Анечка сообщила ему эту радостную новость. Она числилась в его отделе. Её рассказ был для всех знакомых одинаков. Анечка с волнением его повторяла, как рано утром проходила мимо больницы, и дежурившая медицинская сестричка попросила её передать о рождении дочери товарищу Ремизову – начальнику отдела труда и заработной платы фабрики Первого Интернационала.

Известие взволновало Ивана. На шестом десятке появился у него этот ребенок. Машинально выполнял он рабочие обязанности этого дня. Мысли блуждали далеко. Дочь они с Алевтиной очень ждали. Имя придумали, но, как там все сложится в действительности, не знал никто.

– Поздравляю, Иван Михайлович! – заглянул в кабинет Саша Медведев. – Пойдешь жену проведать, то поздравь от нас Варварой. У нас вот только мальчишки! А ты, вон какой богатый стал, «красной семьей обзавелся» – и мальчик тебе, и девочка!

Сотрудницы двух отделов, сидящие в одной комнате целый день принимали поздравления для своих начальников – Ивана и Алевтины. Ивану Михайловичу на момент рождения дочери было уже пятьдесят четыре года. Алевтину Георгиевну, прямо накануне декретного отпуска назначили начальником планово-экономического отдела этой же фабрики. Было Алевтине на этот момент тридцать два года. Назначение было почетным событием и даже желанным.

– Как дочку назовешь, Иван Михайлович? – спросил директор.

– Да, думаем пока, – улыбнулся Иван Михайлович.

– Алевтину после окончания больничного ждем на работу. Няньку нашли? Не тяните там, сам знаешь, после двадцатого съезда Коммунистической партии в феврале сколько надо считать плановикам по директивам шестилетнего плана развития народного хозяйства! – и тихо добавил,

– Не смотри, что культ2 осудили. Спросят с нас по «полной», если не выполним указания. Товарищ Булганин3 задачи поставил.

2Культ (личности) Сталина (Джугашвили Иосиф Виссарионович 1978 – 1953 г.г.) – советский политический, государственный, военный и партийный деятель, российский революционер. Фактический руководитель СССР.

3Булганин Николай Александрович (1895 – 1975 г.г.) – советский государственный деятель. Член Президиума (Политбюро) ЦК КПСС. С 1955 по 1958 г.г. Председатель Совета Министров СССР.

Иван уже несколько лет был освобожден от должности заместителя директора фабрики после того, как позволил себе отказаться восемь лет назад переехать на повышение в Москву в Трест легкой промышленности. Новая волна сталинских репрессий, большие глаза только приехавшей Алевтины и надежда на семейное счастье подсказали его сердцу единственное правильное решение – остаться в рабочем поселке Стариково. Уже три года, как не стало Сталина. Развенчан с высокой трибуны его «культ личности». Повсеместно, в том числе и поселке Стариково, сносились памятники вождя. Политические амнистии, реабилитация репрессированных в тридцатых, сороковых и начале пятидесятых годов, курс на развитие науки и благосостояния общества вселяли надежду на лучшее будущее. При общей нищете и отсутствии элементарных промышленных и продовольственных товаров в закрытом для обыкновенных людей от остального мира государстве, которое называлось СССР, запахло свободой и весной. Это чувствовалось уже во всех уголках огромной страны и подмосковном Стариково тоже. Борьба за власть к 1956 году закончилась победой Никиты Сергеевича Хрущева4.

4 Хрущев Никита Сергеевич (1894 – 1971 г.г.) – советский партийный и государственный деятель. Первый секретарь ЦК КПСС (1953 – 1964 г.г.), Председатель Совета Министров СССР (1958 – 1964 г.г.), Председатель Бюро ЦК КПСС по РСФСР (1956 – 1964 г.г.)

Он энергично стоял у руля: осуждал, критиковал, проводил социальные и экономические реформы – старался. Жизнь послевоенной страны стала менее тягостной, и страхи прятались только в глубине памяти и героизме замалчивания информации о судьбах невинно осужденных в кровавые времена политических репрессий советской страны.

– Нашли девчушку, Сергей Иванович! Выйдет Алевтина, как раз когда определяться с показателями будем. Правда, сдавать в Москву годовую отчетность заместителю надо будет ехать. Маловата еще дочка будет… – твердо проговорил Иван.

– Ну, ну! Посмотрим там! Утро вечера мудренее! Ты, Иван, старый партиец, понимаешь, какое большое доверие жене твоей беспартийной оказано! – закрывая папку и показывая, что разговор окончен, сказал директор. Иван Михайлович вышел из кабинета директора. У двери помещения, в котором располагались отделы труда и заработной платы и планово-экономического, переминаясь с ноги на ногу, стояла табельщица Анечка.

– Иван Михайлович, в фабричном магазине халву давали, подсолнечную. Я Вам взяла! Мамка говорит для молока кормящим хорошо, – зардевшись, сообщила она.

– Ой, спасибо, Аня! Сколько я тебе должен? – спросил Иван.

– Двадцать две копейки, – сказала она и побежала дальше по делам.

– Вот и замечательно, – подумал Иван. Катя с утра накипятила бутылку молока для Алевтины и накормила Ивана с Сашей пшенной кашей. Вчера купили «кирпичик» любимого Алиного ситного хлеба. После работы он собирался идти навещать жену в больницу. Рабочий день потянулся своим длинным чередом.

Вечером, не задерживаясь на работе, Иван пошел к жене. В палату не пускали, но он ее увидел в окне. Бледная, глаза в половину лица, Алевтина показала ему дочку. Девочка была завернута так, что видны были только закрытые глаза, носик и рот. Она сладко спала.

– Ваня, иди к Саше. Он целый день один. Скучает, наверное. Расскажи ему про нас, – попросила Аля.

– В обед был, накормил. Он молодцом. Соседка тетя Люба утром заглядывала – я ее просил. Сейчас Катя домой придет и Сергей с Зиной. Не волнуйся, – успокоил он ее, а потом пересказал ей разговор с директором фабрики.

– Да, работы сейчас много. Мои готовят цифры по нормативам. Что можно оставят до моего прихода или подскажу, как посчитать, – задумчиво проговорила Алевтина.

Аля свою работу любила и отдавала ей значительную часть своей молодой жизни. Дома был любящий и все понимающий муж, который мог сыном заняться, воды принести, затопить печь, картошки сварить, накормить кур и заняться хозяйством. В единственный выходной Алевтина даже успевала сшить что-то сыну и его, каждый год меняющимся, няням.

Проживала семья Ремизовых в собственном доме на длинной улице, которая (как и фабрика) именовалась «имени Первого Интернационала». Дом был большой, на четыре окна. Его разделили деревянными перегородками на три равные части между двумя братьями и сестрой Екатериной Михайловной. Комната на два окна, где проживала семья Ивана Михайловича, находилась в правой половине «переднего» дома. На окнах висели вышитые Алевтиной во время декрета с Сашенькой, красивые белые занавеси. У кровати сына на стене для тепла висел небольшой коврик из Туркмении, привезенный Иваном еще из довоенной командировки.

Домой из больницы Алевтину с дочерью везли на собственном автомобиле «Победа». Эта машина была приобретена за год до рождения дочери. Алевтина вышла на крыльцо больницы, держа белый сатиновый конверт с широким кружевом из батиста. Конверт покупали они с Иваном еще своему первенцу – Александру. Иван бережно принял легонькую драгоценную ношу и подставил жене локоть. Усадив своих женщин в машину, к сидящему на первом сиденье Саше, он вернулся за сумкой с вещами. Поблагодарил провожающий персонал больницы, пожали друг другу руки с Николаем Николаевичем.

– Счастья и здоровья Вам, с Алевтиной! И вашим детям! – пожелал врач. Машина медленно отъехала от больницы. Проезжая мимо церкви и бывшего дома своих родителей (куска беззаботного дореволюционного детства), Иван первый раз взгрустнул за этот счастливый день. А вот и большой на четыре окна с зелеными наличниками их с Алей дом. У ворот встречали Катя с полевыми цветами и Сергей с Зиной.

Автомобиль – редкое событие на улицах городов послевоенной страны, а на покрытой булыжником дороге подмосковного рабочего поселка их было только два: у Ивана да на фабрике для директора. Годами ранее семье служил автомобиль «Москвич». Он и был заменен Иваном Михайловичем на более современную машину «Победа». Семь лет назад именно на «Москвиче» Иван с Алей привезли из роддома своего первого сына Сашу, а потом и второго, Ванюшку. Он умер от гриппа за два года до рождения сестры. Голубоглазого, похожего на него сына, Ваню, и вспомнил Иван, когда высаживал из машины свою семью.

– Пойдемте в дом, стол накрыла, – Катя пошла впереди всех. Пять взрослых и двое детей стали жить под крышей дома Ремизовых.

Иван Михайлович очень любил новинки техники. Они приобретались им одним из первых в поселке. Так в первые дни после рождения дочери, он купил Але настоящую стиральную машину. Даже несмотря на то, что воду для нее надо было носить из колодца и греть на печи, это было большим облегчением женского труда. В доме у окошка стояла купленная им новенькая финская швейная машинка TIKKAKOSKI с ножным приводом, которая не простаивала, а работала регулярно и эффективно. Её кованные с затейливым узором ножки красиво выглядывали из-под связанной матерью Ивана скатерти, которая покрывала этот небольшой столик. На нем теперь еще и пеленать дочку в первый месяц можно!

Аля, в свою очередь, во всем поддерживала мужа. У Ивана с братом Сергеем были выходы на охоту. Любимое занятие покопаться в машине вечерами ею не осуждалось. Изредка приходили гости – друзья Ивана. Приезжали из Беларуси родственники Алевтины. В огороде трудились вместе. В семье все было тихо и мирно.

Имя Марине дал Саша. Семилетнему мальчишке совсем не понятно было, что делать с этой вдруг появившейся сестрой. Соседский Валерка его «просветил», сказав, что раз у матери вырос живот, то «она кого-то скоро родит».

– Сынок, скоро у тебя кто-нибудь появится! Или братик, или сестренка… – пыталась подготовить его Алевтина.

– Не появится, а ты родишь его – лукаво вещал он из-за занавески, сидя с деревянным пароходом, купленным отцом накануне. Саша надеялся, что это будет мальчик, с которым можно будет играть и ходить за грибами. А тут…

– Раз уж девчонка, то только Маринка – у нас в улице ни одной Маринки нет! – упрямо твердил он отцу и матери. На уговоры родителей дать другое имя сестре, Сашка категорически не соглашался!

– Саша, столько имен! Ирина, Валентина, Софья, Надежда… – пытались они уговорить сына.

– Только Марина! – твердил Саша. Родители развели руками и зарегистрировали в Поселковом Совете дочку под именем Марина.

Кроватку с металлической сеткой для сестры Саши, Иван поставил у печки, там было теплее. Кровать родителей поставили рядом у окна. Между окон столик с телевизором и комод с зеркалом. Сашина же кровать теперь разместилась у шкафа, стоящего поперек комнаты. За этой условной перегородкой приютился столик у окна с тремя венскими стульями – столовая. Вдоль стены стоял диван, на котором раньше спали Сашины няни (деревенские девчонки). Теперь сюда должна была приехать девочка пятнадцати лет, Оля. Няня для Марины жила в деревне Аксинино. По уговору с Иваном и Алевтиной, няни питались вместе с ними. Их одевали в течение года полностью, и устраивали работать на фабрику (всем работы не хватало, надо было дождаться этого желанного места). В совхоз, идти трудится на земле, деревенским девчонкам, уставшим от своих хозяйств, не очень хотелось. Платили там совсем мало, а порою, и паспорт хранился у председателя в шкафу. В некоторых деревнях их даже просто не выдавали при достижении шестнадцатилетнего возраста, исключительно одним парням, идущим на воинскую службу. Никуда не уедешь без документов, только, если повезет, попасть в доярки на ферму, где заработки были больше, но и они зависели от надоев. Другое дело, если поступить работать на фабрику или учиться на профессию в рабочем поселке. Тогда и паспорт в руках и свобода передвижения. Платили своим няням Иван с Алей и небольшие деньги. Такие условия считались в эти годы очень хорошими. Детям приглашали нянь только из знакомых семей. Вот так и зажили они, уже вчетвером.

Глава III. НЯНЮШКИ. ОСЕНЬ 1956 – ДЕКАБРЬ 1959 ГОДА

Сын Саша рос дома и до школы ничем не болел. После неожиданной смерти Ванюшки в детский сад его не водили, да и мест там не было. Ребенка оставляли с няней. Алевтина от горя стала похожа на скелет и оправилась нескоро. Спасала от тяжелых дум работа.

Печка, одна на весь передний дом, стояла побеленной красавицей с чугунной плитой для приготовления пищи. Рано утром Иван её растапливал, а Алевтина готовила необходимую на этот день еду. Это были чугунки с первым блюдом и со вторым (кашей или картофелем). Чайник с водой ставился сразу на всю большую семью. Утром хлеб с маслом, вчерашняя каша и к восьми часам утра ждала фабрика на работу. Скотину они с Иваном решили не держать, только кур. Свое яичко всегда могло поддержать довольно скудный рацион взрослых и детей. Иногда, если удавалось купить, растили на мясо поросенка. Это хозяйство было заботой Ивана Михайловича. Тихо и незаметно все делалось вовремя и по срокам.

Когда Марина подросла до двух месяцев, больничный лист по уходу за ребенком закончился. Алевтина вышла работать на фабрику. Должность начальника планово-экономического отдела, на семейном совете, было решено «не терять».

В год рождения сестренки Саша пошел в первый класс начальной школы. К серому школьному костюму Аля подшивала белый воротничок. Застегнутый на все пуговицы голубоглазый курносый мальчик выглядел, как с картинки букваря. Но, пойдя в школу, началось то, от чего его уберегали в детском саду: ветрянка, скарлатина, грипп и прочие болезни. Марина составляла ему компанию по каждой из них. До года этот ассортимент заболеваний был весь опробован на детях Алевтины. Жалостливая няня Оленька порою ночью забирала у матери на руки плачущую девочку: «Идите-ка, поспите-ка, тетя Аля! Чай утром на работу бежать! Я днем с ней полежу».

Остальные взрослые домочадцы тоже все работали. Дома в рабочие дни оставалась только девочка-няня с Мариной. Еда, приготовленная Алевтиной утром, в печи до обеда была теплой. В обед на двадцать-тридцать минут Иван с женой прибегали домой пообедать и покормить детей. С Оленькой очень Але повезло. Она возила Марину в коляске к ней на работу покормить грудью утром до обеда, если Аля задерживалась, то еще и вечером.

– Ремизову из планового позовите, – просила она вахтера, качая голубую коляску. Алевтина бегом спускалась в каморку дежурной смены на фабричной проходной и кормила грудью дочку там. Оля не ленилась принарядить малышку, была доброй и добросовестной: «Моя Мариночка – куколка! Где у Мариночки глазки? Где у Мариночки носик? А кто такую красивую шапочку нашей девочке связал? А кто Оле улыбается?!». Но не прошло и года, как появилось долгожданное место в ровничном цеху фабрики, и она ушла трудиться на производство.

На полгода из Бобруйска приехала посмотреть за детьми мама Алевтины. Вот, когда Алечка смогла полностью восстановиться после рождения дочери и даже слегка поправиться. По выходным она шила и перешивала своим ребятишкам вещи, так как в магазинах по-прежнему было пусто. В чугунках всегда была свежая сваренная пища.

– Балуете Вы нас, Александра Ивановна! – благодарил Иван после сытного обеда, уходя на фабрику. Колдуны, голубцы, а если не было мяса, то постные картофельные драники, блины или овощные блюда всегда, что-то приготовленное с любовью томилось в печи на плите. Дети странным образом не болели. Саша слушался беспрекословно, а Марина не плакала по ночам. Приезжал на месяц и отец, Георгий Семенович. Он помог вскопать перед зимой огород. В дождливые дни сидел под настольной лампой на диване и вязал из привезенной грубо спряденной женой овечьей шерсти носки и варежки. Георгий Семенович был большой мастер на это занятие. Вечерами читал вслух книжки с Сашей, комментируя на интересном белорусско-русском языке вместе с ним прочитанное произведение. Иван с Алевтиной, наблюдая эту картину счастливо улыбались.

Затем родителей сменила на месяц двоюродная сестра Алевтины, а эту уже и другая двоюродная. Времена менялись. Открылось профессиональное училище. Девочки с семью классами могли поступать учиться на разные профессии. Няню Марине найти не получалось. Сначала пробовала с ней посидеть баба Лена из рабочей казармы. На третий день не пришла, прислала мальчишку сказать: «Заболела». Оставили с соседской Танюшкой десяти лет и Сашей. Были каникулы в школе. Алевтина чуть не поседела за этот рабочий день. Так бежала в обед, что думала – сердце выскочит. Правый бок колол потом до вечера. На другой день баба Лена пришла, но ходить к Ремизовым было ей далековато, и она через неделю сказала:

– Ко мне в казарму водите! Догляжу!

Казарма из красного добротного кирпича находилась в двух километрах от дома Ремизовых. Комната, в которой жила баба Лена со своей старшей сестрой Марфой была довольно большой, с огромным окном из мелких квадратов и высоким потолком. Детей своих сестры никогда не имели, но часто присматривали за соседскими ребятишками из казармы. В казарме было два этажа. На первом находилась кухня с большой чугунной плитой. Вокруг нее по стенам стояли деревянные столики жильцов с полками на стенах, прикрытыми ситцевыми занавесками. Работа на фабрике шла в три смены. Поэтому в кухне всегда кто-то находился. Раковина с большим краном стояла в углу. Холодная вода подавалась по водопроводу. Это здание, как и больницу со школой, в мещанской слободе Стариково еще построили до Октябрьской революции 1917 года купцы Залогиновы. Казарма долгие годы служила домом для семей рабочих. Когда Иван с Алей привезли утром туда Марину, то их встретила сестра бабы Лены – Марфа.

– Оставляйте, Ленка на кухне, – сказала она и, поманив к себе пальцем ребенка, достала из кармана халата конфетку помадку без бумажки и дала девочке: «нАкось!»