Иван и Алевтина

Иван с Алевтиной зашли на кухню предупредить бабу Лену. Она варила на плите еду. Вокруг стояло еще пять-шесть женщин. Они в ярком гуле готовили пищу, кипятили воду, стирали. Было несколько детей, которые играли прямо на каменном полу.

– Как хочешь, Ваня, завтра я ее сюда не приведу. А, если на кухню убежит? Там очень опасно! Ведь ни Марфа, ни Лена не догонят! Мариночка у нас такая шустрая!

Придя на работу, Иван сразу с утра пошел в кабинет к директору. В «стране рабочих и крестьян» инженер не был человеком второго сорта, но ему было положено все по остаточному признаку: ордена, квартиры, путевки на отдых, детские сады для детей. Из кабинета директора Иван Михайлович вышел с запиской: «Ребенка Ремизовых принять в детское учреждение сверх установленной нормы». Так Марина в возрасте около трех лет оказалась в фабричном детском садике.

Глава IV. РАБОТА И НОВЫЙ ДОМ. ЛЕТО – ОСЕНЬ 1960 ГОДА

Сестра Ивана, Екатерина Михайловна, жила рядом в соседней комнате. Семьи она не создала. Все свое время Катя проводила в техникуме, который она и организовала при фабрике. Алевтина два раза в неделю читала там лекции по экономике. Она, может быть, и не стала бы этого делать (на работе задерживалась, дети, огород), но для вступления в члены партии (КПСС) нужны были рекомендации. Иван с Катей партийные, но они же родственники…

Основной причиной было то, что сдавать свои отчеты по планированию деятельности фабрики Але необходимо было в Москве. А это не только раз в месяц съездить туда! Были квартальные отчеты, пятилетнее планирование и выполнение указаний съезда партии. За все расчеты отвечала она – Алевтина. Когда она ехала туда с директором, то он за нее, беспартийную, ручался внизу у милиционеров, охранявших министерство. Он-то, конечно, был партийным! А когда Аля ехала в министерство одна, то посылали с ней кого-нибудь партийного из заводского Парткома, чтобы поручился за нее в столице на входе в здание. Чаще всего это была Нюрочка Валяева. Она гордо говорила дежурному милиционеру на входе: «РучАюся за нее!» Потом пальцами с грязными ногтями макала ручку в чернильницу и медленно выводила свою фамилию. Затем Нюра усаживалась там же у охраны на лавку и по несколько часов ждала Алевтину сдающую отчеты. Когда ехали назад, то устраиваясь на директорское место впереди с водителем, частенько она выговаривала Але, что заждалась её. Нюра была известной «партийкой». Постоянно выступала на собраниях партийной ячейки и любила начинать (или закончить) свое выступление фразой: «КУды годится?! – НикудЫ не годится!!!» Для руководства Алевтины, занимавшей должность начальника планово-экономического отдела, вопрос о вступлении её в члены КПСС «встал ребром» и неоднократно озвучивался на совещаниях.

– Надо решаться, Аля! Вступай в партию, – советовал Иван,

– Конечно, партийная учеба и собрания, партийные поручения занимают много времени. Но, управимся!

Вопрос со вступлением в члены КПСС за год был решен. Легче не стало, но унижений с «поручительствами» за Алевтину в министерстве больше не было.

Вот так все Ремизовы и жили большой семьей под одной общей крышей отцовского дома, как говорится «в тесноте, да не в обиде», пока не отрезали в «хрущевские времена» приусадебные участки, проложив за ними новую улицу.

Новая сельскохозяйственная политика вступила в силу и фраза: «Все вокруг колхозное, все вокруг моё» появилась в обиходе людей. Она начала давать и свои плоды. Появились налоги на скот и на каждое посаженное дерево. Все меньше желающих было заниматься земледелием и держать домашних животных. Жители деревень потянулись в рабочие поселки и города. Возникла необходимость в новых небольших участках для приусадебного хозяйства. Земли у Ремизовых стало меньше, а огород все еще играл большую роль в обеспечении овощами семьи. Без своей картошки не мыслила жизнь ни одна семья в рабочем поселке Стариково. В магазинах продуктов всем не хватало. Тут и появилась мысль у Ивана с Алевтиной заиметь собственное жилье на небольшом, остатке своей бывшей усадьбы. Отнесли они заявление в сельский совет. Его рассмотрели и выделили небольшой надел размером чуть более восьми соток. Нормы того времени предполагали выделение участков не более пятнадцати соток по количеству членов семьи, а оставшаяся пашня от старого дома имела их почти шестнадцать. Этот остаток и разделили на два маленьких надела. Восемь соток для семьи Ивана и Алевтины было меньше, чем у других соседей, но просить изменить решение в Поселковом Совете Стариково Иван Михайлович категорически не захотел. Оставшиеся от участка еще одни восемь соток несколько лет стояли пустые, так как всем хотелось для домашнего хозяйства приусадебный участок земли не менее десяти соток.

– Может, поищут-поищут желающих, да отдадут нам эти восемь соток на троих соседей? У одних четверо ребятишек и у других тоже четверо, – мечтал Иван. Но желающие на небольшой участок земли через три года нашлись (и в дальнейшем, на долгие годы стали лучшими друзьями для нескольких поколений Ремизовых).

Для своего жилища Иван с Алевтиной выбрали новинку – сборно-щитовой финский дом. Их только-только запустили в производство на домостроительном комбинате под городом Клином.

– Покажите мне план дома, документацию на предоставляемые материалы, – просил Иван в отделе реализации продукции комбината. Разглядывал все в деталях, просчитывал возможности приобретения. В цехах осматривал красивые межкомнатные двери с «ажурными» непрозрачными стеклами, проводил по ним руками. Маляр, производивший их окрашивание, гордо показывал новую линию производства. Доски, которые предполагались для покрытия пола были узенькие не шире паркетной доски. Плинтуса с красивым изгибом, деревянные и совсем без сучков. Они предполагались и на пол, и к потолку! Сам дом имел деревянные ставни, которые можно было закрыть в жаркую погоду, открыв при этом окна. Вот такие с планочками ставни, Иван Михайлович видел, когда шел по городам и селам Европы к Берлину, добивая фашистов.

– Двери покроем белой краской, как во дворцах будут! Привезем готовые, только навесить! А пол накрасим вот такой коричневой краской, но уже после сборки дома на месте! Посмотрите, какая она красивая, масленая на олифе! А для дома краска темно-желтая, с темными коричневыми ставнями. Если хотите, то можно поменять на темную зеленую краску, которая будет меньше выгорать на солнце – говорил мастер-сборщик, бодро передвигаясь по цеху, хотя нога у него и не сгибалась, так как была протезом. «Ранен был на войне, Матвеевич то этот», – заметил Иван Михайлович.

– Конечно, у нас нет водяного отопления и даже водопровода. Поставим на месте ванной комнаты русскую печь. Она займет место в центре дома и во всех комнатах будет тепло. Туалет, как и в старом доме, вынесем в сад, – убеждал Иван Михайлович жену в вынужденных перепланировках проекта дома, приехав из Клина.

– Забор сделаем из штакетника и покрасим зеленой краской! Красота! – мечтал он.

Такой сборно-щитовой дом стоил очень дорого, с постройкой выходило две тысячи двести рублей «новыми» деньгами после денежной реформы 1961 года (всю сумму они оплачивали окончательно уже позднее, через год). Необходимую часть средств Иван и Алевтина заняли у родственников и друзей. Заказали дом. Машину Ивана, «Победу», продавать не стали, хотя задумывались над этим, да и её цена была такой же, как и этого нового жилья. Но машина была одним из самых любимых приобретений Ивана Михайловича и «Победу» оставили в гараже. Родители Алевтины сделали большой взнос на это жилье. Оказывается, они совсем не тратили тех денег, которые Аля посылала ежемесячно родителям, так как пенсии у них были мизерные. Когда она приехала навестить их в отпуск, то отец с матерью выполнили задуманное.

– Забери, дочка, на дом! – и мать вытащила из буфета толстую пачку двадцатипятирублевых бумажек «с Лениным».

– Ну что Вы, мама! – Алевтина закрыла лицо руками. Марина не поняла, почему ее мамочка заплакала. Они приехали с ней в отпуск к любимой бабушке в Бобруйск, а там мама только смеялась.

– Я для вас с папой посылала, не возьму!

– Возьмешь, дочка! У тебя двое детей! Нам всего хватает. То яблочки и груши, то грибочки и ягодку к поезду на станцию снесу – все копеечка на молочко и маслице. Не бедствуем! Ты вон с подарками для всех нас едешь всегда. Сестра твоя с нами живет, работает, – тоном, не терпящим никаких возражений дочери, проговорила мать.

Новое жилье Ремизовых рабочие домостроительного комбината выстроили за 3 месяца. В комплект этого дома входило все, включая двери, паркет и даже обои. Это была трехкомнатная квартира с большими окнами и застекленной террасой на солнечную сторону. Конечно, за неимением водопровода и центрального отопления, пришлось все-таки на месте ванной и туалетной комнат поставить русскую печь, но Ивану Михайловичу уже было пятьдесят восемь лет. Готовый дом был решением всех проблем, так как материалы для строительства купить было очень тяжело, а порою просто невозможно. Уже в октябре, через четыре месяца после начала работ строителями, Марина несла свои игрушки в этот новый дом. Они шли с Сашей по тропинке вдоль деревянного забора огорода старого жилища к своему новому, расположенному прямо за ним через узкую улицу. Саша перетаскивал свои рыболовные «богатства», книги. Дом был пустой и три его комнаты казались огромными и светлыми. По углам трех комнат складывались те немногие вещи, которые умещались в одной небольшой комнате старого дома. В самой большой комнате, которая сразу же была названа «залом» поставили диван и тумбочку с телевизором. За диваном постелили войлок и устроили детский уголок дочке.

– Вот здесь будет стоять кроватка для куклы Малышки, а в уголке для Нонны и Мишутки. Столик и стульчики для завтрака, – Марина расставляла мебель в новом кукольном доме на теплом сером покрытии.

У Саши, ученика четвертого класса, теперь была своя отдельная комната с большим письменным столом отца и новой железной кроватью на пружинах.

– Купим книжный шкаф, на этажерках книги уже не помещаются. Будет настоящий кабинет! – мечтал Иван, и его мечты в ближайшем времени сбывались. А еще на новоселье Иван и Алевтина купили четыре репродукции картин в художественном салоне Москвы. Рамы у картин были настоящие. На кухне они повесили натюрморт с фруктами Балтазара ван дер Аста1, в зале три картины с изображением леса в разное время года И.И. Левитана2 и И.И. Шишкина3.

1Балтазар ван дер Аст (1593 – 1657) – нидерландский живописец.

2Левитан Исаак Ильич (1860 -1900) – русский живописец-пейзажист.

3Шишкин Иван Иванович (1832 – 1898) – академик, русский живописец, рисовальщик, гравёр-офортист.

И дом казался счастливым Ивану и Алевтине настоящим дворцом.

Новая улица была односторонняя. Дом Ремизовых смотрел на огород и окна старого («заднего») дома, где проживали брат Сергей с женой и сестра Катя. Картошку договорились сажать на прежнем месте, а вот у нового дома на небольшом участке Иван решил разбить яблоневый сад. Не один раз он ездил в садовые питомники. Поглаживая, сам выбирал черенки деревьев.

– «Пепенку», чтобы ребятишкам в школу с собой брать. «Антоновку» и «Боровинку» на зиму заготовить. «Розмарин» для варенья и компотов. «Белый налив» и «китайку» душу погреть! А еще на пироги и к праздничному столу: «Штрифель», «Мельбу». Да, Алечка?! – говорил он. У родителей Алевтины в Бобруйске у дома тоже был сад и ей эта мысль очень нравилась. Осенью от них шли каждый месяц посылки с отборными плодами. А теперь можно будет выйти в сад и, просто протянув руку, снять свое яблоко. Плодоносящие деревья в поселке сажали мало. В лучшем случае высаживалось одно или два дерева – земля отдавалась под картофель и овощи. А тут Иван решил посадить целый сад!

– Раньше «Белый налив» звался Пипкой алебастровой. Это старинный сорт северных русских яблок и выращивались они у нас еще в восемнадцатом веке. Например, в Валаамских садах! Русский «Розмарин» – царское яблоко! С тонким послевкусием! Редкий сорт. А про «гремячие» яблочки слышала, Алечка? Это потому, что косточки в таких яблоках свободно лежат в оболочке, и при встряхивании плода можно услышать, как они шуршат и стучат внутри! Из всех этих сортов я бы хотел посадить у нас обыкновенную «Антоновку». И другие есть сорта в этой «гремячей» группе: «Грушовка», «Анис», «Ранет», «Апорт» и другие. Такие сорта я видел кое у кого в Стариково. А вот хотел бы я иметь «Боровинку»! Она красивая, сочная и твердая! Лежать будет до марта! Яблочный сорт «Штрифель» похож на «Боровинку» внешне, но он более молодой. Их почти не отличишь, но долго яблоки не лежат. «Штрифель» тоже полосатый и ароматный – красавец! Все эти яблони, старинных сортов, высокие и могучие. Много места, конечно, занимают, а участок у нас маленький… Но зато живут эти яблони до двухсот лет! На Валааме раньше сажали… Эти сорта отличаются неприхотливостью, морозоустойчивостью, долговечностью, а главное, у них замечательный вкус и аромат. Еще наши с тобою внуки и правнуки эти яблочки попробуют!

– У нас в саду «Грушовка» росла в детстве! Вкусная… Мы, конечно, ели эти яблоки, но самые красивые мама носила продавать дачникам из Ленинграда. Продаст, а потом тетрадки и карандаши нам к школе купит – вспоминала Аля. Собственный сад уже рос в ее мечтах прямо у окон их нового дома.

Восемнадцать яблоневых деревьев посадил Иван Михайлович в своем саду! Посадил три вида деревьев сливы, два дерева гранатной рябины, каштан у крыльца, кустарники красной и черной смородины, крыжовник. По северной стороне этого небольшого участка вдоль забора внутри стояли три взрослые ели, охраняя прошлое этих мест. Получился у них с Алевтиной дом, стоящий в парке с северной стороны и в саду с южной. По пустым комнатам расставили свою и еще оставшуюся от родителей Ивана мебель. И зажили они счастливо в своем собственном доме и своей собственной семьей!

Глава V. ВЕЧЕРНЕЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ. ОСЕНЬ 1960 ГОДА

Марина сидела в длинном, окрашенном зеленой масляной краской кабинете у окна за столом мамы. Папин «Отдел труда и заработной платы» и мамин, «Планово-экономический», занимали эту одну большую комнату. Столы Алевтины и Ивана Михайловича разместились у окна: её справа, а его слева (напротив друг друга). У мамы на столе лежали огромные деревянные счеты, и стоял арифмометр «Феликс». Эти счетные устройства с потертыми рычажками, циферками, отшлифованными «костяшками» были в полном Маринкином распоряжении. Сломать их было невозможно – считай, сколько хочешь! А еще, когда родители уходили, то ей выдали большой синеватый лист грубой бумаги из амбарной книги и простой карандаш. Заняться было чем, но все равно было скучно. Огромное окно, выходящее в закрытый со всех сторон фабричными корпусами двор, состояло из множества небольших стеклянных квадратов. Марина начала их считать, оказалось целых двенадцать штук. Она умела и вообще любила все подряд считать! Вот столов в комнате тоже насчитала двенадцать. А электрических лампочек, спускавшихся на проводах с потолка, было только четыре. За окном стало все серым и эти несколько лампочек совсем плохо освещали эту большую комнату. Они отбрасывали корявые тени от столов на стены и пол. Марина сползла с маминого стула и пошла к папиному столу. На нем все было по-другому! Лежали огромные амбарные тетради с желтой, зеленой и голубой бумагой. Именно в них и записывали своими перьевыми ручками фиолетовыми чернилами из чернильниц свои расчеты сотрудники, столы которых стояли двумя рядами до самой двери. На столе у отца стоял деревянный стакан. В нем было много карандашей и две-три ручки с разными перьями, а синий карандаш вместе с красным был один (с одной стороны один цвет, а с другой – другой)! Были еще такие химические карандаши, если их послюнить, то они писали синими «чернилами», но их брать категорически Марине запрещалось. Даже, если этот карандаш и возьмешь без разрешения, то все равно заметят – рот будет в чернилах. Как им писали взрослые и не пачкались, она пока не понимала!

Родители ушли на совещание к директору. Часы над дверью тикали очень медленно. И тут в голове мелькнула проблема, «за которую не отругают»! Марина осторожно слезла с папиного стула и пошла мимо чужих высоких столов к двери. Она открылась без скрипа и легко, хотя была очень толстой. Огромный коридор, в который выходило несколько дверей, освещался одной тусклой лампочкой под высоченным потолком. За какой из них находились мать с отцом, ей было совсем непонятно. Марина пошла искать. Она потрогала почти все ручки на втором этаже – двери оказались заперты, и только одна поддалась ее детским рукам. Комнату заливал яркий свет. Между окон висели большие портреты дедушки Ленина и Хрущева. У дверей письменный стол с пишущей машинкой, тонкой белой бумагой и графином полным воды. В комнате никого не было. Слева находилась большая дверь, а за ней сразу еще одна, которую девочка смогла приоткрыть… Комната за дверьми была огромной и светлой. Там было много взрослых, которые сидели за высоким длинным столом (прямо на уровне её глаз), покрытым зеленым сукном. Дядя, где-то вдали, замолчал. Сердце Марины просто почувствовало, что её мама именно здесь, и она воспользовалась этой паузой.

– Мама, я писать хочу! – пропищала она в дверях. Откуда-то, под дружный хохот присутствующих, выскочила красная мама. Она взяла Марину за руку и повела по коридору. Приглушенные веселые голоса через открытые двери летели им вслед.

Туалет в фабричном управлении был весь серый. Два места для посетителей были внизу выложены из ровных гранитных камней, на которые надо было встать ногами. Мама держала крепко, поэтому было совсем не страшно. Дернуть за толстую чугунную цепь сливного бачка она Марине тоже разрешила. Помыв над железной раковиной холодной водой руки, Аля поцеловала дочку в макушку. Сунув в ее ладошку леденец из кармана вязаной кофты, завернутый в кусочек белой бумажки, запустила Марину назад в свой кабинет, взглянула на свои золотые часики «Звезда» (подарок Ивана на день рождения дочки) и побежала опять совещаться.

Время побежало быстрее и уже через полчаса, держась за руки улыбающихся родителей, Марина лихо перепрыгивала через осенние лужицы, блестевшие в свете тусклых уличных фонарей по дороге к дому.

Глава VI. РАБОЧЕЕ УТРО ЗИМЫ 1961 ГОДА

Утро было холодным. За ночь дом остыл, градусник в большой комнате показывал только плюс четыре градуса. Иван Михайлович, не снимая старенький ватник и валенки, укладывал наструганную лучину в чугунную плиту печки под ровные брикеты из черного угля. Огонь быстро затрещал, весело поигрывая отблесками на бордовом линолеуме пола. Алевтина в байковом длинном халате и толстой шерстяной кофте готовила на керосиновой плитке молочную кашу на завтрак. Большой чайник уже вскипел, а фарфоровый заварной маленький был заварен свежим чаем и завернут сначала в полотенце, затем в газету. Оба они, укутанные в старенькую шубейку сына, стояли на столе.

– Что-то Саша долго не идет, замерзнет совсем, не успеет поесть перед школой, – задумчиво сказала она Ивану.

– Я ему часы свои на цепочке дал, минут двадцать восьмого прибежит, – ответил он.

Через некоторое время стукнула калитка и в дом, пуская клубы морозного воздуха, вошел Сашка. Ресницы у него были в инее, нос и лицо сильно покраснело. Воротник и шапка тоже были белыми.

– Не досталось хлеба! Никакого! Ни черного, ни белого! – горько сказал он и вдруг у него потекли слезы от обиды.

– Не плачь, сынок! С вареной картошкой суп поедим. Я в четверг в Москву еду по «шестилетке» отчитываться. Привезу! Иди я тебе руки разотру, герой! – Алевтина помогла сыну раздеться и быстрыми движениями прошлась по ушам, щекам и рукам сына.

– Помощник наш! Давай ешь быстрее и в школу беги! Яблоки, сушенные в холщовом мешочке маленьком на перемену. В ранец положила, не забудь! Угости кого-нибудь, у нас яблок много, – она быстро поставила сыну тарелку с манной кашей и чашку с очень сладким горячим чаем, как любил сын.

– Ваня, поднимай Мариночку, что-то она заспалась. А то опоздаете! Я суп заправлю, Сашу в школу провожу и за вами! – быстро говорила она, не останавливаясь в своих утренних делах.

Вставать Марине не хотелось из теплой уютной постели. Обычно зимой, сверху ватного одеяла, отец накрывал её еще под утро белым овчинным тулупом. Иван Михайлович поднял и одел дочку, поверх шубки обвязал ее материнской шалью. Сам он быстро оделся в пальто с цигейковым воротником и такой же по цвету шапкой. Взял шерстяное одеяло постелить на санки для дочки. Они быстрым шагом вышли из дома в морозное утро. На улице еще было темно. Иван Михайлович посадил Марину на саночки и стремительно зашагал по протоптанной первой утренней сменой дорожке. Повез ее в детский сад. До этого учреждения, напрямик через лесок с горкой и речку, было всего километра полтора.

Уж чего-чего, а в сад Маринке сегодня совсем не хотелось. «Если сейчас выпасть потихонечку из санок, а потом вернуться домой к маме… Она все равно не успеет отвести уже меня в детский сад и, может, оставит меня с Сашей дома?» – подумала она. На горке, когда Иван тащил деревянные санки по сугробу, (полозья были шире протоптанной рабочими тропинки), она тихонечко кувыркнулась в сугроб. Отец не заметил потери легонькой дочери. Он быстрым шагом торопился к речке. Снег неприятно таял у девочки на лице, стало сразу холодно. Пытаясь встать, она стала барахтаться в глубоком сугробе, но так и не смогла этого сделать. У речки, чтобы придержать санки на крутом береге, перед тем, как спустится на лед, Иван оглянулся. Дочки в санках не оказалось. В темноте был виден только лес на пригорке и белый с тенями от деревьев снег. Бегом он возвращался на горку, глядя по сторонам. Вот и это место, где так и не смогла выбраться из сугроба Марина.

– Ну что же ты, Мариночка, не крикнула? Или заснула? – отец отряхнул от снега черную кроличью шубку, проверил валенки (нет ли в них снега) завернул в одеяло и усадил дочку на санки. И опять бегом Иван спускался с горы и через речку по льду, вдоль заросших карьеров. Он торопливо вез ее в детский сад. Марине стало стыдно, что отец так торопится теперь из-за ее баловства. Вот и фабрика, на которую уже шли некоторые служащие к восьми часам на работу. Ивану надо было обогнуть еще всю её большую территорию по дорожке с тополями, подняться в другую крутую гору.

Фонарь у детского садика горел, освещая тяжелую входную дверь. Оставив дочку в прихожей, проходящей мимо нянюшке, Иван бегом побежал на работу в фабрикоуправление.

Марину няня отвела в раздевалку группы на первом этаже, развязала узел пухового платка сзади, завязки меховой черной шапки и расстегнула тугие петли шубки.

– Батюшки, платье-то какое! Ляксандровна, поди-ка сюды! – крикнула она в группу. Ловкие руки быстро сняли и шаровары «с начесом» и зеленую шерстяную покупную кофту «на вырост» с завернутыми рукавами.

– Мать честная! Чулки вместе со штанами! Ляксандровна, ты где? – опять она заглянула в группу. Валентина Александровна, воспитатель младшей группы, вышла в раздевалку.

– Чего раскричалась?! Колготок не видела? Вторую неделю в них Мариночка ходит. В «Детском мире», говорит, мать купила. И не нужно ни лифчика, ни подтяжек, ничего! Одела и пошла! – разъяснила она.

– Так чего удобного?! Стирать то как?! Это же сразу со штанами! – сомневалась нянюшка.

– А трусы на что?! – воспитательница поправила Марине платье с большим воротником, пригладила шершавой рукой волосы и открыла ей дверь в группу.

– Можно ведь вниз трусы надеть, ну как летом. А сверху такие штаны, как чулки. Вот и тепло!

– Чего только буржуи не придумают! – нянюшка покачала головой и пошла дальше.

– На бирке было написано «Чехословакия» – в след нянюшке крикнула Валентина Александровна.

В группе уже на детских невысоких деревянных длинных столах стояли эмалированные цветные мисочки с дымящейся молочной кашей. В маленьких эмалированных кружках – горячее какао с обильным молоком. Кусок ситного серого хлеба лежал рядом. На него повариха чайной ложечкой аккуратно раскладывала мягкое сливочное масло, а проходя в другую сторону, размазывала его тоненьким слоем по хлебу. После темного морозного утра эта комната показалась Марине доброй, теплой и уютной!

Глава VII. РАССКАЗЫ ИВАНА О СВОЕМ ДЕТСТВЕ

Дома было тепло и тихо. Марина выздоравливала, у нее была корь. В первые дни болезни вставать с постели она не могла, так как была очень высокая температура. Мама сидела рядом с кроватью и не отходила даже на шаг. Меняла компрессы на лбу, поила теплым компотом. Раскрашивала цветными карандашами сама для Марины раскраску «Три медведя». У нее это получалось очень аккуратно и красиво. Картинки выглядели, как в настоящей книжке! Когда температура у дочки упала, мама убежала на фабрику делать отчеты. Дома остался с Мариной отец. С отцом многое было можно! Вот и сидеть за столом, а не в постели, например!

Девочка сидела на стуле за столом в кухне у окна, напротив него. В своем коротком байковом платьице, обвязанная крест-накрест шерстяной шалью, валенках на ногах в коричневых хлопчатобумажных чулках, она выглядела очень бледной и худой.