Молитва над пеплом

Глава 1. Монастырь

Любопытный голубь-рябок, безо всякой опаски, плавно снижался с небес на шумную черногорскую свадьбу, которую гуляли прямо на Орлиной горе. Здесь раскинулись самая высокая в Цетине обзорная площадка и мавзолей Владыки Данилы. Прохладный, слегка жестковатый вольный ветер гулял между дорогими каждому потомку «диких горцев», белыми холмами с редкими вкраплениями зелени.

Конечно, для каждого истинного бокельца[1], более живописного места для разбития свадебного бивуака было не сыскать…

Зорица — юная красавица в восхитительном свадебном белом платье, плавно двигалась по кругу, слегка приподняв пышные кружевные края своего наряда. Её суженый — Милош в черном фраке с бабочкой, взятом на прокат за баснословные деньги, в ослепительно-белой рубашке, воздав руки кверху, кружился, пританцовывая вокруг своей любимой и, казалось, никого не видел, кроме неё.

Музыкант в воронёном с золотыми вензелями картузе, в таком же праздничном жилете поверх национальной белой «вышиванки», усердно, до самозабвения наигрывал на кленовой скрипке-гусле зажигательный коло. Гусле грушевидной формы, обтянутая сверху кроличьей кожей, с проделанными в ней отверстиями, звучала очень по-турецки. Две струны, сплетённые из тридцати конских волос каждая, пронзительно пищали. Изогнутый в дугу смычок, которым играл скрипач, больше напоминал лук с натянутой тетивой. А вот гриф инструмента являл собой произведение искусства. Сверху, где колки закручивают струны, была вырезана фигурка национального героя балканской республики — Ивана Черноевича. Гости свадьбы, — молодые и не очень, взявшись за руки, двигались в такт вокруг молодожёнов, щедро улыбаясь виновникам торжества и друг другу.

Помимо гусле, мелодию поддерживала гайда, представляющая собой набор кельтских волынок. Трубы кизилового дерева, козий мех и удивительные звуки, превосходно ложащиеся на основную музыкальную тему танца. Мастерство дующего в эти множественные трубки не вызывало сомнения.

Но всё же играющий на гусле был заводилой — подсказывал танцующим движения старинного «коло», который они явно подзабыли. Незаурядное воображение музыканта, яркая эмоциональная мимика, захватывали весёлых гостей полностью. Получалась очень динамичная и чувственная композиция, сочетающая и струнную, и духовую музыку.

Наконец, мастер игры на гусле завершил свой пассаж просто виртуозной кодой.

— Браво! — кричали впечатлённые игрой балканской скрипки гости.

— Молодцы! — сквозь шквал аплодисментов раздавались крики оттанцевавших.

Музыканты взяли в руки гранёные фужеры со сливовицей и салютовали ими всей свадьбе, весело раскланиваясь.

Подружка невесты, заметив, что музыканты утомились, а молодёжь ещё не наплясалась, лукаво прикусила ногти, проскользнула к заскучавшему за современной аппаратурой в стороне, диджею, и что-то шепнула ему на ухо. Паренёк с роскошной курчавой шевелюрой, видимо её старинный приятель, а то и родственник, понимающе кивнул головой и привычным движением вздёрнул большие наушники с шеи на голову.

Вечером на лавочке, возле дома моего,

Мы сидим с девчонкой, не боимся никого.

Я прижал её к себе, чувствую тепло её рук,

И в ночной тишине слышу сердца стук.

— понёсся над округой незабываемый хит российской группы «Сектор газа».

— Очень модная в Европе! — запыхавшись, заговорщицки сообщила подружка невесте и жениху, подбежав к ним. Они только радостно кивнули в ответ.

А ты опять сегодня не пришла,

А я сижу, тебя жду до утра.

А ты опять сегодня не пришла,

А я сижу, тебя жду до утра.

Новая песня понравилась всем, никто не захотел уходить со смотровой площадки, превращённой в танцевальную: ни местные гости, ни приезжие. Диджей, довольный произведённым эффектом, махал двумя руками приветствуя танцующих.

А Луна плывёт, как бледный шар,

В небесах горит её пожар.

Я смотрю на звезды и молчу,

Всё сказать тебе о чём хочу.

Над балканскими горами нёсся кавер давно ушедшего Юры Хоя в исполнении одной из современных групп.

Деревенские музыканты громко смеялись, слушая, как черногорскую народную музыку сменила популярная российская. Они опять салютовали ополовиненными фужерами сливовицы — на этот раз невидимому, но очень хорошо слышимому исполнителю.

Старики, до того о чём-то невдалеке беседовавшие с монахом — братом Павлом, приглашённым из Цетинского монастыря, расположенного у подножья горы, прервали свой разговор и прислушались к напеву далёкой славянской страны.

— Добро… Отлично… Фино…, — хвалили веселье пожилые черногорцы.

Всеобщая радость достигала своего апогея, когда внезапно

раздался первый громкий хлопок. Взрывная волна смела со специального стола старинные бутылки с домашней сливовицей. Раззадоренные гости шумно зааплодировали, выкрикивая привычные здравицы молодожёнам.

— Рановато палите, братишки! — крикнул кто-то из стариков.

Есть такой старинный черногорский обычай, стрелять на свадьбе, да так, что власти даже и не штрафуют за нарушение гражданского спокойствия.

Ах, если бы это была праздничная канонада, но беда пришла ниоткуда и вдруг…

… Второй взрыв накрыл диджея вместе с его аппаратурой. Песня прервалась на полуслове; стал слышен лишь звон разбивающейся посуды и женские вопли ужаса. Несчастного диджея буквально разорвало пополам, его голова в наушниках, выглядывала из-за упавших колонок и на лице с открытыми глазами, будто застыла гримаса крайнего удивления: «Как так…?»

Лёгкий тент, закрывавший свадьбу от палящих лучей солнца, обрушился на людей, когда раздался следующий взрыв. Уже никто не сомневался — это не свадебная канонада, а самая настоящая, боевая. Людей обстреливали из гранатомётов. Уже бездыханные тела нескольких юношей и девушек остались на танцполе. Уже лежали мёртвые в обнимку, словно братья, два музыканта-виртуоза Дражен и Божен.

Последнее, что успел сделать в жизни молодой муж Милош — это закрыть собой самое главное сокровище, свою красавицу Зорицу. Он придавил её сверху, густо залив подвенечное платье горячей ярко-красной кровью.

Несчастные гости в ужасе разбегались, не разбирая дороги: падая, поднимаясь, срываясь с обрыва вниз, ломая ноги на бегу по узкой дороге вниз и крича, крича…

Жуткая, нелепая трагедия все ещё не давала людям поверить в то, что это происходит именно с ними…

Богослужебное Всенощное бдение в Цетинском монастыре было прервано, когда сразу после полуночи в столицу привезли убитых и раненых гостей злополучной свадьбы.

* * *

Ты опять спешишь на работу. Интересную. Захватывающую. Надоевшую до чёртиков. Та же машина, тот же руль. Или новая машина, новый руль. Без разницы. Выпрыгнуть и пойти пешком. Но идти далеко. А может быть и не далеко? Так в чем же дело? «Просто не хочу! И на машине не хочу, и пешком не хочу!»

Суета, которая, как капля воды, стучащая в макушку связанного по рукам и ногам, когда-нибудь сведёт с ума. Суета…

Удрать отсюда? Из этого города, страны? Не поймут. И сам себя не поймёшь. Взять отпуск?

Не обольщайся! Достанут и в отпуске, и в санатории. Выброси свой смартфон! Перестань платить за Интернет! Отключи кабельное телевидение. Уволься отовсюду! Наконец, закройся дома и зашторь все окна. Услышишь вой автомобильных сигнализаций на улице, лай собак, детский плач… а соседи, как назло, начнут стучать по батареям. Не тебе стучать. Мимо тебя. Зарвавшемуся несовершеннолетнему подростку, который врубил музыку на полную громкость. Но ты все равно это услышишь! От себя не уйдёшь. От такого умного, глупого, взрывного, спокойного, от везучего или неудачника, отца-одиночки или многоженца. Не уйдёшь!

«Всё не так!» — однажды решишь ты, — «Всё должно быть совсем не так… А как?»

Я спокоен, совершенно спокоен! Настолько спокоен, что сейчас разобью голову этому экстрасенсу…Достал…

«Да ты зажрался!» — скажет случайный или не случайный знакомый. Почему суждения о жизни у многих происходит только через еду? Позвольте, нельзя же в этой жизни только жрать?

«Я тебя люблю!» — скажет та, что рядом, «…Или делаю вид, что люблю…» — мысленно добавишь ты.

Не чувствуешь? Не веришь? Не знаешь…

Чем спасти себя от этого равнодушия, суеты, подчас глупой и бессмысленной? Покоем. Раздумьем о вечном, глубоким познанием самого себя. Беседой с тем, кто услышит… А может молитвой…?

…Монастырь святого Иоанна Русского был основан в первые годы развала некогда огромной страны. Этот праведный родился в местах Войска Запорожского, воевал за крепость Азов в армии Петра I. Попал в плен и до самой смерти в турецком городе Ургюпе работал конюхом. Почитали, и по сей день почитают его за святого, как православные греки, так и турки-мусульмане.

У монастыря были свои виноградники, в основном, чтобы было своё вино для Таинства Евхаристии. Оно ведь должно быть изготовлено только из чистого виноградного сока, без примесей, ароматов и других нежелательных веществ. Именно с таким вином совершил Вечерю Господню сам Спаситель. Как известно, первое чудо, что явил Иисус миру, было обращение воды в вино. Не исцеление больного, не воскрешение умершего — это всё было потом, — а обращение воды в вино на свадьбе в галилейском селении Кана.

Впрочем, основной доход общины был от разведения лошадей башкирской породы — небольших, выносливых лошадок, так необходимых в наше время в крестьянских хозяйствах. Была у обители и своя ветлечебница во имя святого Антония, где монахи за плату невеликую лечили крестьянам скотину, а горожанам домашних питомцев. Так и стоял храм над могучей рекой, во славу Господа и на радость прихожанам.

Перед Вечерней службой настоятель монастыря отец Емельян, через служку Захара, попросил инока Ермолая, приставленного к конюшне, зайти к нему.

Наскоро обмывшись и переодевшись в чистую рясу, послушник выдвинулся из своей отдалённой кельи к центру обители, где бывал не часто, отдавая предпочтения келейной молитве.

Громадный, широкоплечий, недюжинной силы и ровный, как башня собора, он сторонился общения и за глаза его здесь прозвали Ермола-Нелюдим. И правда, быть отшельником среди отшельников — надо обладать поистине особым даром. Нет, он никогда не отказывался от беседы, но и не искал её. А если говорил, то непременно в точку — толков и обстоятельно. И его ирония, хоть и справедливая, очень не нравилась начальствующим священнослужителям.

— В тебе говорит гордыня! — шипели монахи, приближенные к настоятелю.

— Нет в мире греха, которые нельзя искупить молитвой и покаянием! Молитесь, братья мои. — смиренно отвечал инок, чем совершенно обезоруживал злопыхателей.

Да, Ермолай мог всегда прийти на помощь, если был рядом. А рядом он, практически, не бывал никогда: или на конюшне, или в келье. Даже в трапезной он появлялся, когда все уже откушали. Словом, Нелюдим и есть Нелюдим.

«С чего это я понадобился отцу Емельяну?» — думал инок, мерно ступая своими огромными ногами в тяжёлых яловых сапогах по мощёной дорожке монастыря и, «на автомате», молча, приветствуя братьев-монахов кивком головы.

Ермолая одолевали плохие предчувствия. За последние два года настоятель вызывал его к себе в кабинет дважды: один раз, когда инок отхлестал крапивой мальчишек, которые с забора конюшни кидались в лошадей зелёными сливами; другой — когда Ермолай, не дождавшись ветеринара, подсел под больную кобылу и понёс её в келью нерадивого монаха-ветеринара. И вот, его вызвали к Емельяну в третий раз.

В обители иерея, прямо у входа, настоятеля дожидалась среднего роста девушка. Она, задрав голову, увлечённо рассматривала большое панно со святым Власием, изображённым в окружении домашних животных.

Прямая и в то же время свободная, нескованная осанка девушки наводила на мысль о долгой дружбе с гимнастикой или акробатикой. Простое тёмно-коричневое платье, как у дореволюционных гимназисток и большая белая косынка на голове, конечно, одевались, чтобы выглядеть в Божьем Храме подобающе.

Большие чёрные глаза нежданной гостьи с яркими, как у детей, белками, вдруг встретились со взглядом инока. Гостья чуть улыбнулась пришедшему священнослужителю и, извечным девичьим жестом, устраняя какие-то, невидимые для мужского глаза, дефекты, поправила свою косынку. Но могучий, лет сорока пяти, светлобородый инок в чёрной рясе и такого же цвета камилавке, даже не повёл и бровью, будто перед ним стояла не девушка, а пустой буфет.

— «Здравствуйте!» —весело и открыто сказала прихожанка.

— Спаси вас Господи! — откликнулся мужчина, отметив у девушки еле уловимую нотку нездешнего произношения, и тут же представился, — инок Ермолай.

— Светлана, Светлана Соломина, — поспешила ответить гостья, а про себя подумала: «Странно. Вроде всё в нем говорит о послушании, а так посмотришь, будто и не монах вовсе…»

Сделав ладонью у лба козырёк от солнца, Ермолай посмотрел вдаль, на фигурку отца Емельяна, показавшегося где-то у келий и почувствовал на себе пристальный взгляд черноглазой незнакомки, что назвалась Светланой.

Действительно, могучий торс священнослужителя угадывался даже под пространным, скрадывающим формы, монашеским одеянием. Высокий рост и жилистая шея. Ухоженные, но, видимо очень сильные пальцы рук, будто созданные держать булаву или меч… Может быть, такими и были наши предки — Ратибор, Пересвет? Или…

— …А-а-а, вы давно служите? — полюбопытствовала девушка.

— Всю жизнь! Ибо жизнь обрёл, найдя покой, смирение и Благодать Божию.

— Вот как! — улыбнулась Светлана, — и хорошо кормят?

От неожиданного вопроса инок обернулся и уставился на девушку взглядом, будто спрашивал: «Откуда ты свалилась на мою голову?»

— Плоть и кровь Господня, Святое Причастие, пища духовная — разве этого мало?

— Видать много нагрешил, батюшка? — продолжала провоцировать Ермолая девушка, видимо мечтая вывести его «на чистую воду».

— Сказано, — смиренно отвечал инок, — что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в своём глазе не чувствуешь?…

Странная гостья надулась и уже была готова сказать что-то хлёсткое и обидное, как подошёл Отец Емельян, грузный шестидесятилетний мужчина, с глубокими морщинами на красном лбу и бородой, некогда рыжей, а теперь полностью поседевшей.

— Рад вас видеть, — сказал он и по-отечески дважды поцеловал гостью в щёки, — разрешите вам представить…

Священник вполоборота посмотрел на Ермолая.

— …Спасибо. Мы уже познакомились, — недовольно ответила девушка.

— Чтож. Тогда, прошу!

Настоятель распахнул дверь своего кабинета, вопреки храмовому этикету приглашая Светлану жестом войти.

За спиной у гостьи Отец Емельян взял инока за предплечье и забормотал почти шёпотом:

— Брат мой, Ермолай! Только я тебя прошу, без своего сарказма. Дело-то предстоит Божье.

— Не тревожься, отче, — смиренно ответил инок, — имеющий уши, да услышит.

— Смутьян, — недовольно буркнул вдогонку строптивому подданному настоятель и засеменил в кабинет вслед за ним.

Отец Емельян вошёл и посмотрел на мягкий контейнер для игрушек, приготовленных для детского дома, стоящий в стороне.

— Вот, пожалуйте. Игрушки для деток собрали…, — как бы представил свои деяния настоятель и легонько пихнул контейнер ногой. Из его недр сказали «fuck». Инок и гостья переглянулись. Девушка не сдержалась и прыснула в кулак.

— Случайно попал в игрушку, где на кнопочках нарисованы зверушки, а при нажатии говорится по-английски её название, — объяснился отец Емельян, смущаясь.

— Но, почему-то «frog» звучит как «fuck», — прокомментировала своё веселье прихожанка, но это было излишне. На её вопиющую, как для обители, фразу никто не обратил внимания.

Ермолай, наконец-то, распознал её акцент — балканский. Так говорят сербы и хорваты. Девушка заняла стул, что находился напротив стола иерея у окна. Сам инок занял место, что располагалось ближе к двери.

— Итак, я весь внимание, сестра Светлана!

Девушка вынула из своей сумки большой плотный конверт с эмблемой Цетинского монастыря, с вощёным шнурочном на клапане, который был обмотан вокруг медного брадса круглой формы и протянула священнику.

Настоятель костяным ножом разломал сургучную печать. Девушка спокойно, без любопытства наблюдала за его манипуляциями. Правда, намётанный глаз, засек бы некоторое напряжение. Но намётанных глаз здесь, скорее всего и не было. Она оглянулась. За спиной, на иконе, святой Вит с бесстрастным лицом, держал в руках пальмовую ветвь и двух собачек на цепочках.

— …Существует поверье, по которому можно обрести здоровье, танцуя перед иконой святого Вита, в день его именин. Для некоторых прихожан эти танцы стали настоящей манией, поэтому я забрал икону к себе в кабинет, — пояснил Емельян Светлане, давая этим понять, что отвлекаться не стоит.

— Послание настоятеля Цетинского монастыря брата нашего во Христе — Луки, — наконец объявил Отец Емельян, глядя на собеседников, — вскрывается в присутствии нарочной Светланы Соломиной, а также инока Ермолая.

Настоятель надел маленькие очки с квадратными линзами без оправы и начал чтение:

— Согласно договору между Цетинским монастырём и монастырём святого Иоанна Русского, а также нашей братской любви, в препровождение нашей недавней беседы, я брат Лука прошу тебя, брат Емельян, о помощи и присылаю это письмо со своей доверенной нарочной сестрой Светланой Соломиной… Тут я должен сказать, что просьба эта будет касаться тебя, Ермак, — прекратил чтение и посмотрел из под очков на Ермолая отец Емельян, — Лично я возражал по телефону, но брат Лука настоял.

— Угу, — тихо пробубнил Ермолай, — маршал Жуков настаивал на капитуляции. Ох, и крепкая получилась зараза…

— Что? — переспросил Емельян.

— Нет, нет, ничего, отче. Раз Его Преподобие Лука настоял, то-о-о…, — наигранно протянул инок.

— Да-да, именно так! — поддержал иерей, сделав вид, что не заметил издёвки.

Светлана же обиженно закусила губу:

— А что, есть какие-то сомнения по поводу Его Преподобия Луки?

— Вы знаете…,— истово молвил отец Емельян, не обращая внимания на реплику сестры Светланы,— брат Лука мне больше, чем брат во Христе. Мы учились вместе с семинарии… Обитали в одной келье… И я ему не могу отказать…

Девушка же смотрела на инока, который сидел молча, уставившись на свои четки сандалового дерева. Пальцы быстро перебирали костяшку за костяшкой.

Иерей ещё помялся немного, покашлял, не дождавшись ответа от инока Ермолая и продолжил чтение письма, в котором говорилось, что во время нападения на свадьбу. Вместе с ранеными и убитыми в монастырь проникли злоумышленники и украли реликвию мальтийского ордена — десницу Иоанна Крестителя, которую тот возложил на голову Сыну Божьему во время Крещения.

Светлана согласно кивала головой то и дело бросая взгляды на Ермолая, которому, казалось было всё равно. Наконец, она опять не выдержала:

— Вы считаете, отец Емельян, что ваш инок имеет право…, —

— … Я знаю, отче, что десница успела побывать в Антиохии, Халкидоне, Константинополе, на острове Родос, пока в 1522 году ни попала на Мальту, — перебил гостью инок, — В 1799 году глава Ордена мальтийских рыцарей подарил святыню российскому императору Павлу I, который незадолго до этого принял титул великого магистра Ордена…

— Отче! — перебила Светлана, перекрикивая дерзкого инока, которого видимо уже по-настоящему записала если не во враги, то в серьёзные противники, — Отец Лука говорил, что у вас есть специалист, за которым я, собственно, и приехала…

— Об этом чуть позже, сестра, — мягко откликнулся иерей, — продолжай, брат Ермак.

— …Десница Иоанна Крестителя хранилась в Зимнем дворце до 1917 года, а незадолго до Социалистической революции, по просьбе матери Николая II, Марии Фёдоровны, была вывезена митрополитом Антонием в Копенгаген, — продолжал чеканить инок, — Затем некоторое время святыня хранилась в одной из православных церквей Берлина, а впоследствии попала в Белград…

— Ну, историки трактуют по-разному…, — опять вклинилась Светлана, просто по-детски пытаясь соревноваться с «этим несносным дылдой».

— Я знаю, — спокойно ответил Ермолай, — я изучал работы англичан, немцев, французов, евреев, греков… Изучал в подлиннике…

Далее инок принялся скороговоркой тараторить годы, месяцы, дни, места сохранения Десницы, цитируя историков на английском, немецком, французском и испанском языках, чем немало удивил даже настоятеля.

— …Проведя некоторый анализ, я беру усреднённый вариант истории, — закончил руладу по-русски монах-полиглот.

Светлана смотрела на Ермолая, беспрестанно хлопая глазами, теперь уже точно понимая с кем имеет дело. Тягаться с человеком энциклопедических знаний — глупо и бесполезно. Но строптивый характер делал своё дело.

— Похвалился! Круто! — выкрикнула девушка.

Но и эта реплика осталась незамеченной священнослужителями монастыря.

— В 1951 году югославские коммунисты реквизировали длань вместе со многими другими ценностями, а в 1993-м реликвия была передана в монастырь в Цетине, в Черногории. Десница Иоанна Крестителя хранилась в бывшей опочивальне святого Петра Негоша, в скромном монастырском музее…

— … А теперь её украли! Ты представляешь! — отчаянно возопил Емельян, давая понять, что ликбез по истории и языкознанию окончен, — вот такие новости.

— Да… Не новости, а ненависти какие-то, — заключил Ермолай, шумно выдохнул через нос и сжал пальцами переносицу.

— …Выплеснулось наше счастье, потому что слишком было его, и монастырь наш переполнился выше крыши. Вытекло счастье и убежало куда-то. И никто не успел подставить посуды, чтобы себе немного набрать, — продолжил чтение письма Емельян, немного сбиваясь.

По лицу Соломиной было видно, насколько она взволнована, сызнова слушая эти, заведомо ей известные, плохие вести. На её глазах блеснули слёзы, а иерей продолжал:

— Светлана, отец Емельян даст тебе конверт, откроешь его в случае, если всё сложится так, как я тебе говорил.

С этими словами настоятель показал простой белый конверт и положил его на столешницу напротив девушки, продолжая смотреть в письмо:

— Андрей Петрович, отец Емельян передаст тебе конверт…

— …Андрей Петрович? «Это кто?» —удивлённо спросила девушка.

— Мирское имя, — прокомментировал Емельян, кивнув головой в сторону инока.

— …Так-к-к…Я всё понял! — стиснув зубы, выдавил из себя Ермолай.

— …Я ещё не закончил!!!

Настоятель долгим тяжёлым взглядом взглянул на инока своего монастыря. Однако Ермолай ничуть не испугался. Более того, через полминуты битвы глазами, старый иерей сдался и отвёл взгляд в сторону, слегка постукивая перстами о столешницу.

— …Продолжайте, пожалуйста, отец Емельян! — тихо попросила девушка, пытаясь разрядить обстановку.

— Андрей Петрович, отец Емельян передаст тебе конверт… — повторил настоятель, — в этом конверте всё, что мы знаем о тех, кто украл Десницу Иоанна Крестителя. Верни её для христианского мира.

Иерей положил ещё один белый конверт с печатью игумена Луки на столешницу, рядом с первым. Затем сложил бумагу, которую читал, снял с носа очки и положил перед собой большие руки, сцепив кисти в замок.

— Вот, сестра Светлана, кстати, познакомьтесь, — Это не просто инок Ермолай. Это Андрей Петрович Рогов. Журналист, следопыт, фотограф, боевик, разведчик… кто ещё?

— …Грешник, — потупил взор Андрей, — грешник, искавший прощения и смирения. Но, видимо, мне его никогда не найти.

— Признаю, что ты пришёл к нам в монастырь совсем за другим, Ермак, — пошёл на пролом настоятель, — … Но ты ведь… веруешь?

Повисла пауза. Это был запрещённый приём. Да, Андрей веровал. Бывший октябрёнок, пионер, комсомолец… воспитанный в духе атеизма…нашёл свою веру, пройдя тяжелейший жизненный путь, отказался от мирской жизни, пришёл в Храм. И попрекать его неверием, проверять на веруешь-не веруешь, было очень болезненным и несправедливым.

— «Я должен где-то расписаться?» —спросил «разоблачённый» журналист, тяжело переведя дыхание и первым нарушив тишину.

— Нет, — покачал головой иерей.

— Хорошо, — кивнул Рогов и попытался встать со стула, — Я пойду?

— Так ты не ответил — «да», ни «нет»? — возмутился Емельян.

— Ну…Если как журналист Андрей Рогов, то нет…А если как инок Ермолай при монастырской конюшне, куда ж я от вас денусь?

Отец Емельян облегчённо вздохнул и, больше не говоря ни слова, достал из ящика стола ещё один конверт, из серого картона с красным шнуром, обмотанным вокруг брадса.

Он протянул его иноку, но Ермолай не взял, прекрасно зная, что находится внутри. Когда-то он сам отдал это отцу Емельяну. Светлана позволила себе перехватить протянутый конверт.

— Можно?

— Пожалуйста, мадемуазель. Сколько угодно! Не привлекался, в порочащих связях не замечен, и даже в детскую комнату милиции не приводили! — иронично, совсем по-мирскому, произнёс Андрей-Ермолай, поймав на себя взгляд настоятеля, полный укора.