Молитва над пеплом

Нарочная игумена Луки размотала красный шнур. Изнутри она достала аккуратный, в кожаной обёртке паспорт на имя Андрея Петровича Рогова…

… Афганистан, Ирак, Папуа-Новая Гвинея, Непал, Бутан, Мексика, Чили, Аргентина, Сомали, Эфиопия… Все эти визовые отметки настолько впечатлили Светлану, что она в очередной раз потеряла дар речи.

— Мне надо на конюшню…, — сообщил Андрей-Ермак, — У меня лошади не кормлены.

— Вот и хорошо, брат. — обыденно, примирительно воскликнул отец Емельян. — Отслужим Вечерю, переспим ночь, а там…

Но Рогов его уже не слышал, а, не попрощавшись, вышел из кабинета и зашагал прочь.

Настоятель монастыря молча проводил его взглядом. Затем кашлянул и посмотрел на Соломину. Та продолжала рассматривать паспорт Андрея. Со страницы на неё взглянула официальная фотография Рогова — безбородого, сероглазого и с волосами то ли сплошь седыми, то ли просто очень светлыми.

— … Он хороший человек, Светлана, — примирительно сказал настоятель, — зря ты не хочешь ехать с ним.

— Я-а-а… -?

Погода совершенно испортилась. Осеннее солнце плавало в небе, как лимонная долька в кипячёной воде. Почти бесцветное, безвкусное и, казалось, бесполезное. Хотелось выжать его и выбросить в помойное ведро. Тёплый низовой ветерок нанёс тучи поплотнее, небо стало оловянно-тусклым, брызнуло мелким, смахивающим на туман дождём. Пространство за левадами расплылось в слякотной завесе. Судя по пейзажу, Бог давно уже пребывал в депрессии. И вот-вот уничтожит тут всё. Потому что очень плохо получилось.

«Не кощунствуй, Рогов!» — одёрнул себя инок, — «Не упоминай имя Господа всуе.»

Ноги экс-журналиста скользили по занавоженной глине. Он шагал в раздражении, шлёпая по лужам, не задумываясь о чистоте.

«Зачем ты пришёл сюда Рогов? Для чего?

Очистить душу… Но от чего? От того, что она болит за эту землю, за этих людей, за то, что утеряна вера в справедливость? Очистить душу от того, что в самые жаркие споры до сжатых кулаков, до кровотечения дёсен… до войны… стирается грань между злом и добром? Перестать это чувствовать? Уйти? Спрятаться? Ты жил, как жил. Растил детей, кого-то любил, кого-то ненавидел. Срывался в пропасть, терял друзей и снова находил, нёсся вперёд напролом несмотря ни на что, не смотря ни на какие титулы, звания, грамоты, награды… И сейчас твоя судьба настигла тебя! Даже здесь, где смиряются души, тебе непременно нужно кого-то спасать… Вывернуться наизнанку. Перевоплотиться. Пойти против всех и вся, ради заветной цели и спасти… Может быть, это единственное в жизни, что ты умеешь лучше других? Может быть, кому-то молиться, а кому-то спешить туда, где ждут помощи…, вернись, Рогов. Вернись…От себя не убежишь…»

Андрей, брат Ермолай, или «Ермола-Нелюдим», шёл в денник своей любимой чагравой кобылы гуцульской породы. Эти лошади ещё в кавалерии Австро-Венгрии славились своей выносливостью. В степях Херсонской области их копыта, маленькие и очень твёрдые, не требовали ковки, что особенно ценилось крестьянами, экономившими всякую копеечку…

Светлана только что обогнула монастырский фруктовый сад и вышла на конюшни, огороженные частоколом. Не жалея своих замшевых сапожек, она шла по той же навозной жиже, где несколько минут назад проходил инок. Загон был пуст, видимо все монастырские лошади были на пастбище. Она осторожно подошла к маленькому строению, больше похожему на домик сторожа, чем на конюшню…

— Стой! — услышала она окрик инока.

Невысокая Мелари, как звали лошадь, не была красивой: с длинной «щучьей» головой и маленькими подвижными ушами. У кобылы были длинные передние бабки и вислый зад. Это, конечно, означало мягкую для всадника переступь, но на Мелари никто не ездил верхом. Во-первых, она была заводской маткой, а во-вторых, её даже не использовали, как упряжную. Мелькание белков в углах глаз — знак недоброго нрава, отпугивало желающих запрячь Мелари. Ермаку нравилась диковатая «гуцулка», и Мелари, видимо, распознала в иноке ту спокойную, покоряющую и добрую волю, к которой так чувствительны лошади и.… особенно, женщины. Они сразу нашли общий язык. Андрей разговаривал с ней, как с человеком и Мелари, строптивая, но умная чувствовала это, водила своими маленькими ушками и позволяла за собой ухаживать только ему одному.

— Стой! — крикнул Андрей маленькой кобылке, и взял щётку для мытья, включив воду из технического крана и набирая её в тазик.

… Светлана несколько секунд стояла, как вкопанная после выкрика «Стой!» и испытывала то неловкое чувство, когда попала в чужой дом, а хозяин чем-то занят за стеной.

— В-вы, извините, — заикаясь пробормотала девушка, — я все же, по нашей с вами поездке. Вы поедете со мной?

— Ты что же, думаешь, я за тобой бегать буду? — донёсся строгий глас Рогова, который пытался усмирить кобылу, чтобы поскрести её.

— Да, я…, — ещё больше смутилась Светлана на улице, — я, понимаю, повела себя несколько фамильярно по отношению к вам… и хотела извиниться… Я-а-а…

— Успокойся! Успокойся, я тебе говорю! — опять не выдержал инок, слегка шлёпнув Мелари по широкому крупу своей огромной ладонью.

— …Так что же мы будем делать? — после некоторой паузы, продолжила Светлана.

— Ну, не нервничай, милая, иди сюда! — уже спокойнее проговорил Андрей, одной рукой намыливая бок лошадки, другой обнимая её за шею. Мелари одобрительно фыркала.

— Спасибо! — поблагодарила Светлана и вошла в строение, — а то я уже, признаться, и замёрзла.

— Ноги поднимай! — в очередной раз крикнул Андрей кобыле, как вдруг услышал шорох сзади и оглянулся.

Перед ним стояла Светлана с поднятой, согнутой в колене ногой. Она тоже не ожидала увидеть инока, который разговаривал совсем не с ней.

Громкий хохот разнёсся над монастырскими конюшнями. Смеялись двое — Андрей и Светлана. Такого веселья эти строения не слышали, пожалуй, с момента своей постройки. А потом обрывки фраз сквозь смех.

— А я слышу — стой! Подумала, что сюда вообще нельзя. Стала извиняться, мол…, ха-ха, — раскраснелась от смеха Светлана.

— А у меня же вода бежит. Я и не слышал вас… Вон, с Мелари разговариваю…, — отвечал Андрей, поглаживая свою любимицу по холке.

Громкий разговор и смех летел над конюшнями, растворяясь в опускающейся на обитель, ночи.

И, конечно, уже было ясно, что все трения между новыми знакомыми закончились…

* * *

— …Верую в единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого…

Звуки молитвы отражались эхом в полупустой светлице Дома Паломников. Здесь явно не хватало мебели и тусклое освещение из старой люстры обеспечивало полумрак даже в белый день.

— …И в единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, рождённого от Отца прежде всех веков: Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рождённого, не сотворённого, одного существа с Отцом, Им же все сотворено.

…Женский голос с лёгким сербским акцентом дрожал то ли от волнения, то ли от желания достучаться до Небес.

— …Ради нас людей и ради нашего спасения сшедшего с небес, и принявшего плоть от Духа Святого и Марии Девы, и ставшего человеком.

Светлана Соломина не пошла на Заутреннюю службу, поскольку монастырь был мужским. Она продолжала читать «Символ Веры» там, где и переночевала — в гостевой комнате при Доме Паломников.

— …Распятого же за нас при Понтийском Пилате, и страдавшего, и погребённого.

Девушка сидела в плотном черном трико, в поперечном шпагате и совсем не была похожа на ту смиренную нарочную игумена Луки. Её натренированное тело, два дня страдавшее в пути от недостатка нагрузки, радовалось вместе с душой, которая растворялась в речах древней, как вера, молитвы.

— И воскресшего в третий день согласно Писаниям.

Хитрая утренняя гимнастика позволяла размять все суставы и насытить мышцы той силой, которая доступна единицам спортсменов. Вот глубокий прогиб спины стоя. Настолько глубокий, что молодая прихожанка сумела просунуть голову между ног, посмотреть прямо и её колени были как раз возле ушей. Вот поворот туловища назад, такой, что казалось у девушки в пояснице резьба, которую она мелко закручивает. Наконец, привычные отжимания от пола на шести пальцах. Все это ничуть не сбивало дыхания Светланы:

— …Признаю одно крещение для прощения грехов. Ожидаю воскресения мёртвых жизни будущего века.

Девушка стала на ноги, выпрямившись, обернулась к образу Спасителя в восточном углу светлицы, не торопясь осенила себя крестным знамением и глубоко поклонилась.

— Аминь. Истинно так.

—Смиренный ангел, посетивший наш монастырь, поможет тебе, Ермак. — умиротворённо констатировал, восседая на своём кресле Емельян. — Хрупкая, прекрасная служительница Веры, сестра Светлана не побоится пойти с тобой, чтобы вернуть реликвию православному храму.

— Она и близко не знает, что такое война на Ближнем Востоке и вряд ли вообще знает, что такое война, — недовольно ворчал Андрей, глядя в окно.

Спокойный размеренный день обители, после утреннего молебна, начинался с уборки территории. Охочие до работы трудники, уже поделили участки и принялись за работу.

— …Её мать погибла при бомбардировке Белграда, — возразил Рогову Емельян, — … а отца убили националисты — кувалдой в голову, когда он пришёл с миссией в Хорватию. Из-за войны девочка осталась круглой сиротой в восемь лет… помирись с ней, брат.

Андрей обернулся к Емельяну. На лице того было написанное истинное переживание за судьбу сестры Светланы, да и вообще за успех миссии.

— Да мы и не ссорились, — выдохнул инок, — и уже даже перешли на «ты».

— Вот и славно, вот и славно! — облегчённо запел иерей и тут же, с качеством, присущим в монастыре только ему, переключился на деловой разговор. — Так! У тебя в Сирии связи есть?

— Не знаю, — пожал плечами Андрей, — до войны были.

— Ладно, об этом потом…

Отец Емельян взял из-под квадратной лампы на шарнирах свою распухшую от вложенных листочков записную книжку и принялся её листать, вглядываясь в неразборчивые каракули.

— Ты конверт брата Луки вскрыл? — спросил настоятель, продолжая копаться в своих записях

— Само собой, — кивнул Рогов, уже совсем превратившись в мирянина, но старый священник уже не обращал на это внимания.

— Брат Лука уверен, что Десницу украли мандеи, поклоняющиеся Иоанну Крестителю, как Мессии. Знаешь, кто такие мандеи?

Андрей задумался, видимо уже пытаясь складывать логическую цепочку.

— Игумен Лука пишет, что среди гостей свадьбы были люди из сирийского города Маалула. Родственники жениха думали, что это гости невесты. А родственники невесты полагали, что это друзья жениха. Ничего удивительного. Так делают все воры на свадьбах.

— …Да, скорее всего, мандеи, — на своей волне, листая блокнот, согласился настоятель.

— Но почему они сказали, что из Маалулы? Какой им смысл раскрывать себя? Глупо. Может быть, сказали специально, чтобы запутать следы? — продолжал раскручивать Рогов.

Но Емельян не слушал рассуждений Андрея. Он продолжал сумбурно копошиться в своих записях.

— Вот! Нашёл! — радостно воскликнул Емельян, — если эти преступники действительно из Маалулы, значит, есть надежда. Протоиерей Иеремей нам поможет! Ты встретишься с моим старым другом — братом Еремой, настоятелем монастыря святых Сергия и Бахуса в Маалуле. Я с ним учился в семинарии. Ты можешь ему доверять.

«Угу. Старый друг. Что ж ты его имя так долго искал, Емеля?» — подумал Андрей, а вслух сказал:

— Бахус, это тот который…?

Андрей хлопнул себя тыльной стороной ладони по сонной артерии, изображая похмелье.

— Не богохульствуй, инок! — строго сказал Емельян, — Ты ещё на территории Храма, а уже ведёшь себя, как…

— …Не обижайся, отец Емельян, — перебил Андрей, — я же должен маскироваться под мирянина.

Андрей, конечно, знал, что Бахус был солдатом, а за то, что он стал христианином, его переодели в женское платье, чтобы унизить, провели в таком виде по городу, а потом бичами забили до смерти.

— Прояви уважение! Не ко мне, так хотя бы к святыням! — продолжал сердиться Емельян.

— А не проявлял бы, и не вся взялся бы за это дело! — вдруг строго сказал Андрей, давая понять, что настала его очередь обижаться.

Долгая пауза, в которой настоятель мысленно успел дважды вскипеть и дважды отойти. Затем встал и подошёл к, пока ещё иноку, Ермолаю и обнял его:

— Ну, прости. Прости, дорогой… Я же очень волнуюсь.

Так они и стояли несколько секунд. Громадный Андрей и маленький, пухленький настоятель с красным лицом.

— Бог простит. И я прощаю, — смиренно ответил инок.

— Да! И ещё одно! — будто вспомнил Емельян, отстранившись от Андрея и посмотрев ему прямо в глаза. — Мандеи не признают Христа, считают его самозванцем. Так что, будьте осторожны, Ермак…

С холодами, дождями, непогодью, заморозками всегда приходит и уют. Инок Ермолай начинал чувствовать себя в своей келье этакой букашкой в коконе. Пусть там хоть конец света за окном, а он «в домике». Целый угол в келье «брата Ермака» занимала швейная машинка для кожи — подарок старшей дочери Маши. Тут же были сложены обрезки ремней, коробочки с иглами разных размеров, бобины с вощёными и армированными нитями, бутыль с машинным маслом, скорняцкие ножи и ножницы, металлические линейки, пузырь с резиновым клеем — всё для починки и изготовления конской сбруи.

На отдельной тумбе, рядом с гладильной доской, стоял горшок с диффенбахией — подарком младшей дочери Даши.

Нет, он не забыл о них, о своих девочках. Они периодически навещали его надеялись, что он все-таки когда-нибудь вернётся.

«Ну, уже после Сирии…», — тяжело вздохнув думал Рогов, собирая свой рюкзак.

Первым делом Андрей достал из дальнего ящика кукри — нож непальских гуркхов, с характерным профилем «крыла сокола» с заточкой по вогнутой грани. Ручной тактический фонарь, которым можно не только светить в темноте, но и ослепить противника. Спальник. Мешок с термобельём, зеркальцем, бритвой, мылом и маленьким полотенцем. Комплект титановой посуды. Стальной термос на пару кружек зелёного чая. Навигатор, аптечку и противошоковый набор. Моток изоленты и моток шнура. Сухое горючее и пару одноразовых зажигалок, пару фальшфейеров…

У батареи центрального отопления в книжном шкафу, за книжками было сухо и тепло. Там можно засохнуть и лежать много лет рядом со старым авиабилетом. Слушать, как по трубам движется горячая вода, а на тумбочке увядает домашний цветок. Андрей достал из-за книг спрятанную кожаную суму. Открыл её и вытащил чёрный обсидиан правильной формы, похожий на древнерусский кирпич-плинфу.

Бесценная реликвия, оберег родной земли, секрет которого в монастыре знал только инок Ермолай, не единожды помогал журналисту в долгих и пространных беседах с настоятелем Емельяном. Андрей все-таки выучил арамейский и время от времени общался то ли с подголовным камнем Иешуа, то ли с самим собой. Но ни один богословский совет, который дал ему камень не был пустым. Емельян уважал инока Ермака, за его рассудительность, веру и знание Святого Писания. И прощал ему все его ироничное отношение к братии монастыря.

Да, этой ночью, терзая себя сомнениями, все-таки ехать или не ехать, Рогов порывался прильнуть к Камню, чтобы спросить совета. Но что-то говорило внутри: «Это решение ты должен принять сам.» И таки решился…

Сейчас Андрей долго держал плинфу перед собой в руках.

«Ну, что, друг мой. Не могу я тебя оставить здесь. Если в наше время воруют даже Длань Крестителя из церкви… Порой собственный рюкзак надёжнее всех дверей и замков мира.»

Он аккуратно вернул чёрный камень в суму и спрятал глубоко рюкзак.

Уже после Обедни к центральным воротам Монастыря Иоанна Русского вышел не инок Ермолай, а постриженный, гладко выбритый мужчина в стёганной куртке, джинсах и дорожных ботинках на высоких, крепких, неубиваемых протекторах. Казалось, он стал ещё выше и крепче. Мирское одеяние, словно вдохнуло в него новую жизнь. И его спутница, сестра Светлана невольно залилась румянцем. А настоятель отец Емельян, посмотрев на Рогова, затем на Светлану почему-то загрустил:

— Помни о долге, чадо. И не греши… чрезмерно, — и тут же закашлялся.

— Благослови, отец! — Только и ответил Андрей.

Емельян осенил Андрея крестным знамением.

— Благословляю раба Божьего, инока Ермолая на дело Православной Церкви Нашей во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

— Ну, вот и всё…, — выдохнул журналист. Но те тут то было…

Высокая нота жеребячьего «И-го-го-о-о-о!!!» донеслась за спиной. Послушник Захар держал поводу маленькой гуцульской кобылки Мелари.

— Ты чего это, окаянный! — в сердцах выкрикнул настоятель Захару.

— Да я что, отче! — виновато оправдывался молоденький послушник, — она сама меня сюда привела! Как чумная с утра…

— Проститься пришла, — воскликнул Андрей и, подойдя к кобыле, стал на колено и обнял свою любимицу за шею.

Она, фыркая, топала копытом и тёрлась пушистой ресницей о его щеку. Минутное прощание бывшего инока было настолько трогательным и будоражащим, что даже у настоятеля Емельяна в глазах стояли слезы…

— Ну, пора! — выпалил срывающимся от эмоций голосом Андрей, поцеловал «гуцулку» в щёку, встал и зашагал прочь, кинув Светлане, — Пойдём, сестра!

И уже не оборачиваясь, они быстро вышли за ворота, через считанные минуты, скрывшись за холмом.

Примечания