Под Купол:Хроники Маги-терры

Пролог

Мастер Терру стоял, опустив голову, будто разговаривал с половицами, а не с людьми, и повторял одно и то же, тихо, на грани всхлипа:

— Как он мог пасть?! Самый великий!..

В его голосе было столько неподдельного, детского горя, что даже Иосиф на секунду сбился с крика. Но только на секунду. Потом он снова набрал воздуха и продолжил — перечисляя, будто зачитывал обвинительное заключение трибунала: предательство. Ложь. Десятилетия наигранного патриотизма. Клятвы вечной верности, которые не стоили даже той бумаги, на которой их никто никогда не записывал, — потому что незнакомцу, стоявшему сейчас напротив, клятвы были не нужны. Ему было достаточно, чтобы в него просто верили.

— Ты позволял нам верить в тебя — почти прошептал Иосиф, и от этого шёпота стало страшнее, чем от крика. — Но ты всё предал! Нас и наше будущее!

Незнакомец отрицал всё. Каждое слово, каждое обвинение — спокойно, размеренно, будто не оправдывался, а читал лекцию не слишком способным ученикам. Именно это спокойствие злило Иосифа сильнее любых слов, и когда он наконец шагнул вперёд с занесённой латной рукой — не знаю, ударить он хотел или просто схватить, — Черепоглав оказался между ними быстрее, чем я успел моргнуть, и одним движением отодвинул закованное в броню плечо назад, будто оно ничего не весило.

— Даже не смей трогать пальцем защитника свободы, — сказал он грозным тоном — и этого хватило.

Елена в какой-то момент начала стрелять словами в незнакомца — каждое как на навылет:

— Почему ты вечно всё от нас скрываешь?! Почему никогда не договариваешь до конца?! Ты нам не веришь!?

Зиг стоял чуть в стороне, стиснув рукоять своего нелепо огромного меча так, будто от этого зависела его жизнь, и всем своим видом старался показать, что вот сейчас, ещё немного — и он вмешается, наведёт порядок, скажет решающее слово, но от него так и не прозвучало ни единого слова.

А я просто сидел и смотрел на тело.

Это было не геройски. Даже не нужно — тело давно никуда не денется, сколько на него ни смотри. Но что-то с лицом было не так весь этот день, и я не мог понять, что именно, — а голоса вокруг меня к тому моменту слились уже в один сплошной гул, в котором никто по-настоящему не слушал никого.

СУТЬ ТОГО, ЧТО БЫЛО СКАЗАНО, БЫЛ НЕ ЯСЕН.

Никто этого не произносил. Во всяком случае, никто из присутствовавших в комнате — в этом я готов поклясться и сейчас. Но именно в этот миг, на самом гребне общего крика, будто прямо из воздуха, прозвучало — и все на долю секунды замолчали, не понимая, что за голос это был и откуда.

Пауза не продлилась долго. Иосиф снова открыл рот, Елена снова подалась вперёд — но договорить никто не успел, потому что где-то в глубине зала с низким механическим гулом пришла в движение дверь. Просто разошлась в стороны у пола и с ровным гидравлическим шипением уехала вверх, снизу вверх, будто поднимаемый занавес, впуская в комнату сквозняк и темноту.

ОН БЫЛ СОВЕРШЕННО НЕ ДЫШИМ!

Этот голос я тоже не смог бы никому описать — только то, что услышал его я один, а может, и все сразу, просто никто в этом так и не признался. В проёме, чёрным силуэтом на фоне ещё более чёрной темноты за ним, стояла фигура, которую никто из нас не звал.

Никто не закончил свою мысль. Никто и не начал бы новую, узнай мы тогда, чем всё это обернётся.

Глава 1. За кого ты?

Наушники приглушали звук ровно настолько, чтобы не слышать, как за перегородкой снова спорят о квартальных показателях, но не настолько, чтобы пропустить момент, когда начальство решит подойти лично. Монитор был поделён на две неравные части: слева — бесконечная лента присланных с мест материалов, справа — счётчик просмотров, который для редакции значил в разы больше, чем всё, что происходило слева.

— Опять всё утро молчишь, — донеслось из-за соседнего стола. Марго, редактор ленты «Мировые новости», единственная в отделе, кто вообще утруждался запоминать имена стажёров вроде меня. — Хоть бы кофе сходил, что ли, Вэйн.

Я поднял два пальца в знак того, что услышал, и вернулся к работе. Отвечать вслух в такие моменты казалось лишней тратой сил, которой у меня и так было немного.

За окном офиса, где-то на сорок третьем этаже одной из башен делового квартала, город тянулся вверх и вниз одновременно: вверх — стеклянными шпилями корпораций, каждый увенчанный светящимся логотипом высотой в несколько этажей; вниз — слоями более старой, более серой застройки, куда солнце, по слухам, не добиралось года с постройки верхнего яруса. Между башнями сновали рекламные голограммы размером с автобус, наперебой предлагая кредиты, диеты и подписки на всё, что только можно вообразить, а по эстакадам, проложенным прямо между небоскрёбами, бесшумно скользили вагоны монорельса, набитые людьми, которые, кажется, давно перестали замечать друг друга. Я иногда думал, что если бы кто-то однажды заменил всех жителей города точными механическими копиями, никто бы этого не заметил — включая, наверное, и меня самого.

Моя официальная должность звучала как «младший модератор ленты», что на человеческом языке означало: сижу восемь часов и решаю, какая из присланных с мест катастроф достаточно фотогенична, чтобы попасть на главную страницу раньше, чем читатель успеет заскучать. Я неплохо справлялся. Безразличие, как выяснилось, отличный профессиональный навык. Многие работодатели его ценят.

В тот день лента жила своей обычной жизнью — тонула в мусоре: скандал одной поп-дивы, очередной перформанс «Демократичного Джо» (тот снова обещал раздать всем желающим личное огнестрельное благословение прямо на границе), сводка с биржи, где акции чего-то военно-промышленного снова росли быстрее, чем что-либо, приносящее реальную пользу. Обычный день конца обычного мира, который мне давно перестал казаться обычным только потому, что я к нему привык.

А потом пришёл файл без подписи, с меткой «срочно» — и я, как последний дурак, открыл его раньше, чем прочитал сопроводительное письмо.

На фотографии небо было ночным, но неестественно, будто кто-то передержал контраст. Над имперской столицей, на высоте, где обычно летают только птицы и отчаяние, парила фигура — по всем признакам человекоподобная, но неправильная в деталях, которые взгляд улавливал раньше разума. Одет он был в чёрную, струящуюся мантию, руки облегали тёмные латексные перчатки. Голова была абсолютно лысой — ни волос, ни бровей, — а лицо скрывали глухие чёрные очки. Выглядел он до жути похоже на те редкие, полузапретённые иллюстрации мифических явлений, что мне доводилось видеть в архивах, но искажённый, будто отражение в кривом зеркале. В одной руке он держал что-то круглое, всё ещё узнаваемое по короне, всё ещё узнаваемое по лицу, хотя лицо это больше никогда никого не узнает в ответ.

Я досмотрел фотографию до конца, прежде чем понял, что аж задержал дыхание.

Сопроводительное письмо было сухим, деловым, будто речь шла об открытии нового супермаркета: снимок сделан анонимным источником, подлинность подтверждена тремя независимыми экспертами, редакция имеет эксклюзивные права на первую публикацию, требуется заголовок к семи утра.

К семи утра. У кого-то в этом мире только что не стало короля, а у нас был дедлайн.

Фигуру на фото в редакции нарекли «Чёрным Немезисом» — звучало загадочно, пугающе и, главное, отлично подходило для заголовков. Именно под этим именем он и войдёт в историю, хотя мы тогда ещё не знали, что это лишь жалкая копия того, кого должен был изображать. Заголовок придумал не я, а не кто с третьего этажа, кто, кажется, ни разу в жизни не был на Маги-Терре и понятия не имел, что «Империя» и «Маги-Терра» не совсем синонимы. Но именно я нажал кнопку «опубликовать». Именно мой палец. Я иногда думаю об этом, когда не могу уснуть.

КОНЕЦ ИМПЕРИИ БЛИЗКО!?

Со знаком вопроса. Всегда со знаком вопроса — на случай если окажется, что нет, не близко, и придётся оправдываться перед юристами.

Дальше был обычный цирк: трафик взлетел так, что серверы на пару минут легли, начальство прислало в общий чат три восклицательных знака подряд, кто-то откупорил на кухне бутылку явно не самого дешёвого — событие, судя по всему, приравняли к национальному празднику. Я сидел за своим столом, слушал, как коллеги обсуждают биржевые прогнозы на фоне цареубийства, и впервые за очень долгое время отчётливо осознал одну простую вещь: мне нечего было сказать в этот разговор. Ни единого слова. Просто пустота там, где должно быть мнение.

Вечером я не пошёл никуда праздновать рекордный трафик. Вместо этого сидел в своей капсульной квартире — десять квадратных метров, встроенная кровать-трансформер, которая днём превращалась в стол, и окно, выходящее не на улицу, а в вентиляционную шахту соседней башни.

Я сходил в тесную, похожую на шкаф ванную, помыл руки и поднял взгляд на зеркало над раковиной. Без маски я выглядел как типичный чёрный кот со взъерошенной шерстью на щеках, потухшими, уставшими глазами и слегка опущенными ушами. На мне было старое, выцветшее худи и спортивки — единственная одежда, в которой я чувствовал себя хоть сколько-то комфортно в этом металлическом мешке. Квартира, маска, кот в спортивках — идеальный портрет человека, который не знает, зачем он здесь.

Я вытер лапы и сел на кровать...

На фоне гудел старый плоский телевизор, купленный кем-то до меня и оставленный прежним жильцом капсулы — единственная вещь в комнате, которая мне не принадлежала, кроме, разве что, фотографии чужого кота на тумбочке, которую я всё-таки не выбросил, хотя кот на ней никогда мне и не принадлежал. На экране, отодвинув в сторону обычную вечернюю сетку, шла экстренная трансляция: Сенатор, бессменный глава Союза Капиталистических Республик, вышел к прессе лично — редкость, которую, судя по количеству мигающих камер в кадре, никто из журналистов не хотел упустить.

Внешне Сенатор всегда производил на меня странное впечатление: маленький, кругленький, покрытый идеально ухоженной серо-белой шёрсткой джунгарский хомячок, втиснутый в смокинг явно ручного пошива, и старомодные круглые очки с зеленоватыми стёклами, из-за которых его и без того крошечные глазки казались совсем невидимыми. Говорил он всегда медленно, с расстановкой, будто каждое слово стоило отдельного счёта в банке.

— Союз, — произнёс он, сложив лапки перед собой на трибуне, — с прискорбием следит за трагическими событиями на Маги-Терре. Мы хотим заверить наших имперских партнёров: Союз Капиталистических Республик и Империю связывают давние дружеские узы, мне очень жаль за смерть короля Магнума, и мы готовы предоставить любую необходимую помощь в поимке виновного.

Кто-то из журналистов выкрикнул вопрос о том, не связана ли недавняя волна атак G.U.N.S. с происходящим. Сенатор выдержал паузу, идеально откалиброванную под нужную длину для вечернего эфира.

— Это два совершенно не связанных между собой вопроса, — сказал он, и его зелёные очки на секунду поймали блик камеры так, что стало не разобрать, куда именно он смотрит. — Следующий вопрос.

Я выключил телевизор раньше, чем он успел ответить на следующий. Просто я уже откуда-то знал, что второго честного ответа за вечер не будет.

Через три недели редакция начала «оптимизацию издержек» — процедуру, которая в СКР случалась с той же регулярностью, что и экономические спады после атак G.U.N.S. несколькими годами ранее: рынок так толком и не оправился, и каждые несколько месяцев кто-то наверху находил повод всем об этом напомнить. Меня не сократили одним из первых. Не сократили и вторым. Когда очередь дошла до меня, я, признаться, испытал что-то похожее на облегчение — наконец-то решение, которое не пришлось принимать самому.

Надев маску и стоя с картонной коробкой личных вещей на ступеньках офиса, я подумал: а какого, собственно, чёрта я вообще тут делаю. Не в офисе. В жизни в целом.

Ответа не было. Но был билет на Маги-Терру, который я купил тем же вечером, ещё не до конца понимая зачем — кроме смутного ощущения, что там, где ещё и магия работает, а не только алгоритмы вовлечённости, у меня, возможно, получится наконец почувствовать хоть что-то своё.

Маги-Терра встретила меня не так, как встречают героев в старых сказках — без фанфар, зато с иммиграционным чиновником, который долго вертел в руках мой паспорт СКР, будто впервые видел документ без единой магической печати, и наконец спросил, без особого интереса: «Цель визита?» Я честно ответил: «Познать себя». Он записал в графу «туризм» и махнул рукой, пропуская внутрь.

Первую же остановку почтового дилижанса — небольшой, шумный и на удивление гостеприимный городок по имени Инчип — который я так и не покидал следующие два с лишним года. Ждать следующего дилижанса попросту не было сил, а потом как-то незаметно расхотелось.

Ещё в самом дилижансе, пока я трясся по разбитой дороге в компании курицы в клетке и молчаливого торговца тканями, я услышал первую версию легенды, которая потом будет преследовать меня ещё очень долго: где-то далеко на юге, под непроницаемым куполом, скрыта пещера с артефактом такой силы, что нашедший его сможет переписать сам порядок вещей во всём мире. Торговец рассказывал это с той же интонацией, с какой в СКР рассказывают о выигрышных лотерейных билетах, — явно не веря ни единому слову, но и не упуская случая пересказать историю в сотый раз. Я тогда посмеялся про себя и благополучно забыл об этом на добрых два года.

Первые недели я привыкал к тому, что здесь всё будто чуть громче, чем должно быть: краски, запахи, обычный уличный торговец способен зажечь костёр щелчком пальцев просто потому, что ему было холодно. Я, человек без единой капли магии в крови — что, как быстро выяснилось, здесь редкость почти на грани диковинки, — чувствовал себя туристом на чужом празднике, куда меня пригласили по ошибке.

Довольно быстро выяснилось и то, что моя маска — не самый нейтральный аксессуар, каким она казалась дома. В первую же неделю ко мне на улице подошла пожилая горожанка (кем бы она ни была по расе — то ли барсук, то ли просто крупная полёвка, я так и не разобрался), всплеснула лапками и с восторгом запричитала, что не видела живого Белолицего Заступника аж с прошлого урожайного праздника, а затем, не дожидаясь ответа, попыталась всучить мне пучок сушёных трав «для благословения дома». Отказаться было практически невозможно — травы всё равно оказались у меня в кармане куртки ещё до того, как я успел сформулировать возражение.

К концу месяца я уже знал, что местные считают белую улыбающуюся маску символом какого-то полузабытого весеннего божка, чьё единственное упоминание в летописях сводилось к фразе «приходит без приглашения и уходит без прощания» — что, признаться, было пугающе точным описанием и моей собственной жизни на тот момент. Каждый раз, когда я выходил из дома, кто-нибудь обязательно кланялся мне вслед, оставлял на подоконнике мелкую монету или просил благословить свежеиспечённый хлеб. Отказывать я быстро перестал ибо, как выяснилось, бесплатный хлеб отказа не стоит.

Мастера я для себя нашёл — а если быть точным, это он нашёл меня, спящим на его тренировочной площадке в третьем часу ночи, потому что более пристойного жилья я тогда ещё не подыскал. Это был обычный, немолодой, ворчливый инструктор с собственным залом на окраине Инчипа. Взял он меня в ученики взамен на уборку зала и хлеб, что было невероятно выгодно для него же.

Настоящее открытие случилось довольно случайно, на исходе первого года, во время очередного спарринга, когда мастер, воспользовавшись тем, что я в очередной раз засмотрелся на что-то за его плечом, впечатал меня в тренировочный мат с такой силой, что на секунду мир вокруг подёрнулся странной, будто выцветшей рябью. И в этой ряби, ровно на долю мгновения, я увидел на его плече едва заметную, будто нарисованную мелом точку — маленькую трещину в его защитном напряжении, о существовании которой сам мастер, судя по всему, даже не подозревал.

— А если сюда? — спросил я, ударив ладонью прямо туда, всё ещё лёжа на спине.

Мастер охнул куда громче, чем того требовал сам по себе тычок пальцем, и уставился на меня так, будто я только что предсказал завтрашнюю погоду с абсолютной точностью.

— Ты откуда знал... что у меня там больное место?

А я не знал. То есть — не знал, пока не увидел. С того дня я начал замечать эти отметины на ком угодно: тонкие, едва уловимые точки, куда любой удар отзывался не обычной болью, а чем-то куда более разрушительным. На магию это было не похоже — мастер, тщательно меня прощупав в тот же вечер, подтвердил, что во мне по-прежнему не было ни капли той силы, которую здесь Воины копят в собственном теле, наращивая мощь удара и стойкость, или которую Волшебники выплёскивают наружу заклинаниями. Что бы это ни было, оно жило не в крови и не в дыхании, а где-то в глазах — и с тех пор оставалось единственным, в чём я был объективно, неоспоримо хорош.

В паре кварталов от додзё располагалась кузница — точнее, целый маленький культ вокруг кузницы, потому что её хозяином был Тяпа: невысокий, кажется, кобольд, или не кобольд, короче что-то очень похожее на маленькую антропоморфную собаку с вечно перепачканной в саже шёрстью и добрейшими, вечно слегка виноватыми глазами. Ростом Тяпа едва доходил взрослому человеку до пояса, и весь Инчип, кажется, давно смирился с тем, что без посторонней помощи с верхних полок собственной мастерской ему было не достать. Помогали ему, впрочем, охотно и даже с некоторым восторгом: то кто-то из соседей подхватит его подмышки, чтобы дотянуться до верхней балки, то целая очередь покупателей выстроится, чтобы по очереди опуститься на одно колено и послужить ему живой ступенькой на пути к особо важному инструменту. Тяпу это, кажется, совершенно не смущало — он воспринимал это как естественную часть городского быта, а не как унижение.

Я, разумеется, не удержался и как-то напросился попробовать себя в роли кузнеца — по большей части от скуки. Тяпа великодушно вручил мне молот, который на вид весил не больше обычной сковороды. Через три удара по раскалённой заготовке я понял, что ошибался как минимум вдвое. Тяпа, до того молча наблюдавший за моими потугами с вежливым интересом, наконец подошёл, без всякого видимого усилия забрал у меня молот одной лапой и закончил заготовку за четыре точных, экономных удара — не переставая при этом вполголоса напевать себе под нос какую-то, судя по мотиву, детскую песенку.

— Сила не в руках, — сказал он мне потом, протягивая полотенце для вытертых в саже ладоней, тоном, каким обычно делятся страшной тайной. — Сила в том, чтобы бить туда, куда нужно, а не куда получится.

Целый город души не чаял в Тяпе именно потому, что он позволял им быть нужными — маленькая, добрая, ежедневная традиция коленопреклонения перед прилавком, которая почему-то не унижала никого из участников. И именно поэтому то, что случилось спустя месяц, стало для Инчипа настоящим потрясением.

Кто-то — по слухам, кузен Тяпы, гном по имени Кроп, специализирующийся на зачарованной мебели, — решил однажды сделать доброе дело и подарить Тяпе настоящую стремянку. Крепкую, удобную, с широкими ступенями и нескользящим покрытием. Весь город, узнав об этом, отреагировал крайне неоднозначно: с одной стороны, за Тяпу искренне порадовались — наконец-то ему не придётся зависеть от чужих плеч и колен. С другой стороны, по Инчипу прокатилась почти незаметная, но вполне ощутимая волна тихой печали: город явно терял часть себя вместе с этой стремянкой.

Стремянку установили в мастерской в четверг. А в пятницу утром, едва Тяпа успел открыть ставни, в кузницу ворвался неизвестный — судя по описаниям очевидцев, крупный, решительно настроенный тип, — и на глазах у опешившего кузнеца принялся методично разносить новенькую стремянку в щепки, используя при этом до странности узнаваемые борцовские приёмы: подсечку, суплекс, а под конец, для верности, локтевой добивающий удар прямо в самый центр верхней ступени. Тяпа, по словам свидетелей, всё это время тихо плакал в углу — но, что удивительно, никто из немногочисленных зрителей и не подумал вмешаться раньше времени. Более того — когда стремянка окончательно превратилась в груду щепок, кузница взорвалась совершенно неуместными в такой ситуации аплодисментами.

Виновника, впрочем, всё равно пришлось ловить и сдавать страже — таков был порядок, и никто не собирался его нарушать, сколько бы благодарности к нарушителю город ни испытывал в глубине души. Настоящая же неожиданность выяснилась только на допросе: Кроп, автор злополучной стремянки, узнав о случившемся, не выказал ни капли возмущения — напротив, был искренне заинтригован.

— Не понимаю, как у него вообще получилось, — пожал он плечами, разглядывая обломки. — Я же наложил на неё чары самовосстановления. Она должна была срастаться заново раза три-четыре подряд, прежде чем сдаться окончательно.

Стремянку, по слухам, так и не восстановили. А Тяпа как ни в чём не бывало вернулся к своей привычной, коленопреклонённой системе логистики — и, кажется, был этому только рад.

От себя добавлю ещё одну историю — она случилась чуть позже, ближе к середине второго года. При местном трактире раз в сезон устраивали любительский театр — событие, судя по всему, куда более серьёзное для Инчипа, чем любые государственные праздники, — и его бессменная постановщица, дородная тётушка-огр по имени Марфина, однажды застала меня проходящим мимо афиши с объявлением о недостающих актёрах и, не дав мне и рта раскрыть, заявила, что человек в столь выразительной маске просто обязан играть Безликого Странника — персонажа, которого, по её признанию, за всю историю театра ни разу толком не могли сыграть, потому что ни у кого в труппе не находилось подходящего лица. Точнее, отсутствия лица.

Отказаться я, как обычно, не сумел — Марфина обладала голосом, способным, кажется, останавливать движение экипажей одной интонацией. Так я и оказался на сцене трактирного зала перед тремя рядами зрителей, произнося реплики персонажа, чей текст состоял в основном из многозначительных пауз и одной финальной фразы на весь спектакль. Пьеса, если начистоту, была откровенно слабой — сюжет о заблудившемся принце и говорящей мельнице я так толком и не смог связать в единую логичную историю даже после трёх репетиций. Но когда в свой единственный выход я наконец произнёс эту самую финальную реплику — «Дорога заканчивается там, где ты решишь остановиться» — зал, вопреки всем моим ожиданиям, разразился совершенно искренними, немного пьяными, но настоящими аплодисментами.

Я стоял тогда на этой скрипучей сцене в маске, за которой никто не видел моего лица, и, кажется, впервые за очень долгое время чувствовал себя не статистом в чужой жизни, а кем-то, кого — пусть на пять минут, пусть только в роли — действительно ждали.

Внезапно в казалось бы самый спокойный день донеслись дурные вести. Слухи о войске Шанкса добрались до Инчипа раньше, него самого. Говорили разное: что он объявил войну всем государствам Маги-Терры разом, едва весть о гибели Магнума облетела континент; что его армия растёт с каждым днём, потому что присоединиться к сильнейшему проще, чем сопротивляться ему; что где-то на горизонте уже видели марширующую колонну, растянувшуюся на несколько миль, а над ней — фигуру в мраморных доспехах центуриона, чей меч, по слухам, становился опаснее с каждым нанесённым ударом.

Я пошёл посмотреть из любопытства, да и к тому же мастер в тот день закрыл зал раньше обычного, а весь город, кажется, стянулся на главную площадь одновременно, и мне было, откровенно говоря, скучно сидеть одному и слушать, как в голове прокручивается одна и та же дюжина мыслей по кругу.

Вербовщики — двое в потрёпанных плащах, с эмблемой, которую я тогда ещё не умел толком расшифровать, — работали методично, почти скучающе, будто фильтровали не будущих солдат, а овощи на рынке. Вопрос у них был один и тот же, ко всем подряд, без разбора возраста, расы и явных магических способностей:

— За кого ты?

Люди отвечали по-разному. Кто-то с гордостью называл своё королевство. Кто-то, наоборот, спешно клялся в верности Империи, а ещё кто-то даже клялся в непогрешимости и вечной верности некому Люцию Светлому. Тех, кто называл сторону, вербовщики благодарили — и отпускали, вежливо, но однозначно.

Когда очередь дошла до меня, я честно не сразу понял, что мне вообще что-то сказали, — маска слегка приглушает звук, а я в тот момент разглядывал носки собственных кроссовок. Один из вербовщиков повторил вопрос уже с лёгким раздражением.

— За кого ты?

Я пожал плечами.

— Ни за кого, наверное.

Не было в этом ответе никакой стратегии, никакого расчёта — чистая, неприкрытая правда человека, у которого физически не осталось ни одной стороны, за которую хотелось бы умирать. СКР меня выбросил, как использованную упаковку. Маги-Терра меня терпела, но своим не считала. Империя, Республика, королевства, культы — всё это были чужие декорации чужого спектакля, и в нём я был максимум статистом без реплик.