Под Купол:Хроники Маги-терры

Глава 2. Ничей.

Лагерь Шанкса встретил меня не так, как я представлял себе войско, готовящееся завоевать весь мир. Я, признаться, ожидал ровных рядов палаток, дисциплины, флагов с единым гербом. Вместо этого передо мной раскинулось нечто среднее между табором и барахолкой после землетрясения.

Здесь были воины всех мастей и рас, каких я и представить себе не мог, сгрудившиеся вперемешку без всякой видимой системы: закованные в латы мечники точили клинки бок о бок с полуголыми топорниками, бормочущими себе под нос перед сном; лучники проверяли тетивы, сидя на ящиках рядом со стрелками, чьё оружие — от древних мушкетонов до чего-то, отдалённо напоминающего короткоствольные пушки, — было разложено на брезенте с почти ритуальной аккуратностью, будто это было единственное, что эти люди по-настоящему уважали в жизни. Чуть в стороне сидели монахи в скромных рясах, беззвучно перебирая чётки, а рядом с ними — волшебники, чьи узнаваемые по вышитым рунам мантии соседствовали с грубыми доспехами воинов, годами копивших силу внутри себя, а не выплёскивающих её наружу заклинаниями.

Но по-настоящему моё внимание приковал не кто-то из этого разношёрстного сброда, а фигура у самого центрального костра — джунгарский хомячок, точь-в-точь как Сенатор СКР, разве что раза в четыре крупнее и укомплектованный тяжёлым орудием, которое он таскал на спине с той же лёгкостью, с какой я таскаю рюкзак. Одет он был в характерный камуфляж и разгрузку — форму, которую я, кажется, узнал бы даже во сне: именно в такой форме выходили в эфир кадры с окраин СКР после очередного налёта группировки, известной в газетах под общим прозвищем «Коммандос». Я тогда работал в редакции и видел эти фотографии десятки раз — размытые снимки с камер наблюдения, сгоревшие блокпосты, короткие сводки о жертвах, которые никогда не попадали дальше третьей страницы. И вот теперь один из них — а может, и сам оригинал, давший имя всей группировке, — сидел в паре десятков метров от меня, точил штык-нож о камень и что-то насвистывал себе под нос.

Палатки, если это вообще было подходящим словом, представляли собой отдельный аттракцион: где-то — обычный брезент на кольях, где-то — самодельные шалаши из веток, а один боец, судя по виду — гоблин с явно преступным прошлым, и вовсе обходился без палатки в привычном смысле: он доставал из кармана куртки миниатюрный домик, ставил его на землю, произносил короткое заклинание — и жилище разворачивалось до вполне жилых размеров, полностью меблированное, судя по доносившемуся из окна запаху, украденной откуда-то посудой. Рядом громоздились ящики с припасами, на боках которых угадывались полустёртые чужие гербы — судя по всему, не одного и не двух разграбленных караванов.

Наутро лагерь поднял не горн и не команда, а сама тишина, разлившаяся по нему в одно мгновение, будто кто-то одним взмахом руки выключил звук. Я не сразу понял, в чём дело, пока не увидел, как весь этот разношёрстный сброд, не сговариваясь, начал стекаться к центру лагеря, туда, где, возвышаясь над толпой на голову, а то и на две, стоял он.

Шанкс стоял неподвижно, пока лагерь стягивался вокруг него плотным полукольцом, и в утреннем свете его доспехи мраморного цвета казались почти произведением искусства — если бы не смутное ощущение, что произведение это создавалось не ради красоты, а ради того, чтобы внушать страх и уважение. На шлеме, выгравированное с пугающей тщательностью, застыло чужое лицо — безмятежное, спокойное, и от этого ещё более неуместное среди боевого убранства; над ним торчал ярко-красный гребень. А за спиной, закреплённое на манер, какой я видел разве что на старых гравюрах о южных землях, покачивалось знамя-сасимоно — высокое, в половину его собственного роста, полотнище которого я так толком и не разглядел в утренней дымке.

Он развернул свиток — массивный, тяжёлый, судя по тому, как двумя руками ему пришлось удерживать древко, — и заговорил, даже не повышая голоса, потому что толпа и без того молчала, ловя каждое слово.

— Король Магнум мёртв, — начал он без предисловий, и лагерь отозвался нестройным гулом, будто эту новость слышали далеко не в первый раз, но каждый раз она бередила заново. — Вместе с ним умерло и последнее подобие порядка, которое ещё держало этот мир на плаву. Бомбославия уже стягивает войска к границам — можете сами догадаться, против кого. Божественная Нация, по слухам, разослала гонцов ко всем своим храмам с приказом готовиться — не к молитве, а к войне. А Звериный Альянс, — тут в его голосе впервые за всю речь мелькнуло что-то похожее на презрение, — прячется по своим норам, надеясь, что если сидеть достаточно тихо, всё как-нибудь само рассосётся.

Он выдержал паузу — достаточно долгую, чтобы все успели переглянуться.

— Мир катится к войне, которую никто, кроме меня, кажется, не готов встретить стоя. Так вот. Пока остальные хоронятся по углам, я пойду и возьму то, что сделает исход этой войны попросту риторическим вопросом.

Он указал куда-то на юг, туда, где горизонт подёргивался едва заметной рябью, которую я тогда ещё не умел толковать правильно.

— Под куполом, там, куда уже которое десятилетие боится соваться даже Империя, лежит артефакт, способный переписать саму суть власти на этой земле. Я иду туда. Кто со мной — идёт добровольно и получит долю в новом порядке. Кто нет — может остаться здесь и ждать, чем закончится война, которую он не выбирал.

Никто не остался.

Мы шли три дня — для отряда, за плечами которого, по слухам, была уже не одна война, это было явно рутинным маршем, а для меня — первым по-настоящему долгим переходом в жизни, после которого я всерьёз задумался, не переоценил ли я собственную физическую форму. На исходе третьего дня горизонт наконец перестал быть просто рябью.

Купол оказался куда огромнее, чем можно было представить по слухам, — прозрачная, слегка красноватая полусфера, упирающаяся, казалось, прямо в небо, настолько высокая, что её верхнюю границу приходилось буквально выискивать взглядом среди облаков. Время от времени по её поверхности пробегали разряды — не хаотично, а будто по некой внутренней логике, которую никто из нас так и не смог разгадать: электрические всполохи срывались с купола в произвольных направлениях, безмолвно ветвясь в небе на несколько секунд, прежде чем погаснуть, будто купол дышал — редко, судорожно. А под ним стояла скалистая гора со входом в пещеру

Внутрь мы прошли без единого препятствия — что само по себе показалось мне подозрительным, хотя тогда я ещё плохо понимал, что вообще должно было настораживать в месте, которого до нас, по слухам, избегала даже Империя. Первое, что мы нашли за куполом, — разбитый караван: перевёрнутые повозки, разбросанные по земле ящики и тела. Много тел, судя по остаткам снаряжения — наёмники, причём не из бедных, отправившиеся сюда, видимо, за тем же самым, за чем и мы, только чуть раньше и чуть менее удачно.

Отряд отреагировал на находку с энтузиазмом, который меня, признаться, слегка покоробил: не прошло и минуты, как половина лагеря уже рылась по ящикам и карманам мертвецов с деловитостью людей, для которых подобные сцены давно стали частью привычного пейзажа.

Я тоже присоединился потому, что стоять столбом посреди мародёрства казалось ещё более неуместным, чем в нём участвовать. По-настоящему чего-то ценного я так и не нашёл — большую часть заслуживающего внимания уже расхватали быстрые руки моих новых соратников. Но у самого края одной из перевёрнутых повозок, наполовину зарытая в грязь, лежала небольшая безделушка, которую я едва не пропустил: полупрозрачный синеватый треугольник размером с половину моей лапки, внутри которого медленно, будто в такт неведомому дыханию, пульсировал крохотный шарик света.

Я и сам не понял, зачем это сделал, — просто наклонился, поднял находку и, прежде чем кто-либо успел заметить, сунул её в карман. Может, потому что она была красивой. Может, потому что впервые за весь этот грабёж мне действительно захотелось хоть что-то взять себе.

Дальше отряд вывел нас на странную, слишком открытую для подземелья местность — ровную, будто выжженную, без единого укрытия, что при других обстоятельствах наверняка насторожило бы кого-нибудь более опытного, чем я. Наверху, там, где должен был быть свод пещеры, вместо этого оказалось нечто вроде искусственного неба, и именно оттуда, спустя всего несколько минут после того, как мы вышли на открытое пространство, появился отряд Империи.

Они спускались слаженно, отточенным строем, разительно контрастирующим с нашим собственным сбродом, там был страж в своей элитной страже, явно главный остановился ровно на таком расстоянии, чтобы обе стороны могли отчётливо разглядеть друг друга, но ни одна не оказалась в пределах немедленного удара.

— Шанкс, — произнёс он холодно, без единого намёка на приветствие. — Империя не даст тебе забрать то, что здесь лежит.

Шанкс усмехнулся — я услышал эту усмешку даже не видя его лица под шлемом, настолько характерным был звук.

— Империя, — протянул он, — сейчас неспособна даже защитить собственного короля от фотографа. Иосиф ты ещё не понял? Меня не остановить, как и крах вашего....

Договорить он не успел. Земля под ногами дрогнула — не так, как дрожит она от шагов великана или взрыва, а как-то неправильно, будто сама реальность вокруг нас на долю секунды забыла, как удерживать себя на месте. Кто-то закричал. Дальше я помню уже только разрозненные вспышки: слепящий белый свет, ощущение, будто меня разом дёрнули за все конечности в разные стороны, и затем — падение. Долгое, безостановочное падение сквозь темноту, в которой я не мог разобрать, где верх, а где низ.

Очнулся я лёжа лицом вниз в мелкой, затхлой луже, с гудящей головой и отчётливым ощущением, что каждая кость в моём теле успела хотя бы раз побывать не на своём месте. Для меня, честно говоря, произошедшее только что больше всего напоминало землетрясение: землю тряхнуло, а затем она попросту разверзлась подо мной, и я полетел вниз с высоты, о которой предпочитаю не думать в деталях.

Подниматься пришлось быстро — из трещин в каменистой почве на краю лужи ко мне уже тянулись каменные крысы: твари размером с крупную собаку, телом больше похожие на змей, чем на грызунов, если бы не крысиные морды с мелкими острыми зубами и покрывающая всё тело шершавая каменная чешуя. Яда, как выяснилось чуть позже опытным путём, в них не было — что не делало их укусы менее болезненными.

Отбивался я, откровенно говоря, не слишком изящно — никаких эффектных приёмов, никакой видимой логики, просто дикая, паническая мешанина ударов и уклонений, в которой я больше полагался на удачу, чем на два года тренировок. К тому моменту, когда последняя из тварей наконец отступила, зализывая — если у каменных крыс вообще было чем зализывать — рану на боку, я успел собрать на себе внушительную коллекцию порезов, укусов и одну царапину прямо под глазом, опасно близко к тому, чтобы стоить мне этого самого глаза.

Я как раз пытался понять, способен ли вообще идти в таком состоянии, когда рядом со мной опустился на корточки незнакомец — немолодой, судя по голосу, в потрёпанном плаще с капюшоном, скрывавшим большую часть лица. Не говоря ни слова, он положил ладонь мне на грудь, и по телу разлилось тёплое, почти щекочущее ощущение, под которым на глазах затягивались самые глубокие из порезов.

— Спасибо, — выдохнул я, когда боль наконец отступила настолько, чтобы позволить связно говорить. — Серьёзно. Я думал, это конец.

— Не за что, — отозвался он спокойно, откидывая капюшон ровно настолько, чтобы стало видно доброе, изборождённое морщинами лицо. — Ты здесь новенький, я угадал? Расскажи, что случилось.

Я рассказал — всё подряд, не особо задумываясь, потому что после пережитого мне отчаянно хотелось выговориться хоть кому-нибудь: про вербовку в Инчипе, про марш к куполу, про речь про артефакт, про разбитый караван, про то, как земля вдруг разверзлась подо мной. Он слушал внимательно, кивал в нужных местах — ровно до того момента, как я упомянул имя Шанкса.

Его лицо изменилось мгновенно — не то чтобы исказилось, замерло, будто он резко захлопнул дверь, за которой минуту назад ещё было тепло.

— Шанкса, значит, — медленно произнёс он, и в голосе не осталось и следа прежней доброты. — Пойдём. Тут неподалёку есть туннель — там безопаснее говорить.

Мне, признаться, стоило насторожиться уже в этот момент. И я этого не сделал по собсвенной наивности и глупости.

Дальше — провал. Ни удара, ни укола, ни единого ощущения между «пойдём» и темнотой — просто чёрное пятно в памяти, которое до сих пор, как ни старайся, не удаётся заполнить ничем осмысленным.

Очнулся я вверх ногами. В буквальном смысле: привязанный за лодыжки к толстой ветке, покачивающийся в паре метров над землёй, с кровью, приливающей к голове настолько ощутимо, что первые несколько секунд я не мог сосредоточиться ни на чём, кроме этого гула в ушах. Когда зрение наконец прояснилось, я разглядел внизу пятерых: незнакомец из туннеля стоял впереди, скрестив руки, остальные четверо держались чуть поодаль, разномастные, вооружённые кто чем, но безошибочно узнаваемые по общей ауре людей, которым нечего терять.

— Ты не с теми ребятами связался, парень, — сказал незнакомец, глядя на меня снизу вверх с почти отеческим сожалением. — Шанкс. Знаешь, скольким он сломал жизнь, прежде чем стать вашим великим полководцем?

Он кивнул одному из своих — крупному, с целой сеткой шрамов через всё лицо.

— Ему он сжёг склад. Единственное, что тот успел скопить за всю жизнь. — Кивок направо, на женщину с пустым рукавом там, где раньше, судя по всему, была рука. — Ей оставил вот это на память — просто потому что она встала не там, где надо. — Последний кивок, самый долгий, в сторону молчаливого, ссутулившегося силуэта позади остальных. — А у него Шанкс забрал всю семью. Целиком. За одну ночь.

Незнакомец помолчал, разглядывая меня с высоты своего роста, хотя это я болтался у него над головой, а не наоборот.

— Мы тебя не тронем, — сказал он наконец. — Ты просто попался под руку, а не под клинок. Но передай своему новому командиру, если он тебя вообще ещё вспомнит: мы всё ещё здесь. И мы ждём.

С этими словами вся пятёрка развернулась и скрылась в темноте туннеля, оставив меня раскачиваться на ветке в гордом одиночестве.

Сколько я провисел так, прежде чем сумел дотянуться до собственной лодыжки и хоть как-то ослабить путы, — не знаю. Достаточно долго, чтобы кровь окончательно перестала приливать к голове неприятным гулом и вместо этого превратилась в тупую, размеренную пульсацию где-то за глазами. Достаточно долго, чтобы успеть как следует подумать.

Я думал о том, что меньше чем за сутки успел вступить в армию, о существовании которой три дня назад даже не подозревал, ограбить мертвецов, чуть не сдохнуть от каменных крыс и попасть в плен к людям, чья единственная претензия ко мне заключалась в том, что я оказался не в том месте не в то время. Я думал о том, что на вопрос «за кого ты» ответил «ни за кого» — и вот, пожалуйста, результат: подвешенный вниз головой человек без единой стороны, за которую стоило бы отвечать хоть перед кем-то.

Я попробовал, как и раньше, дотянуться до собственной лодыжки — но руки предательски дрожали, а перед глазами всё расплывалось от слёз, которые вдруг хлынули и никак не желали останавливаться. Пальцы соскальзывали с узла снова и снова, и с каждой неудачной попыткой хотелось уже не столько высвободиться, сколько просто перестать пытаться хоть что-нибудь делать.

В какой-то момент я оставил узел в покое и просто повис, покачиваясь на ветке, — избитый, вымазанный кровью и грязью человек в маске с чужой нарисованной улыбкой, плачущий в полном одиночестве где-то в недрах подземного царства, о существовании которого ещё утром не подозревал.

Я думал о том, что если это и есть цена за попытку наконец начать жить по-своему — может, стоило оставаться тем, кем был. Никем. Но хотя бы живым, целым и не висящим вниз головой никем.

Развязать путы своими силами, как оказалось, у меня не было ни рук, которые бы меня в тот момент слушались, ни сил на что-либо, кроме как продолжать плакать.

Глава 3. Купол не выпускает.

Не знаю, сколько прошло времени — час, два, а может, и вся ночь, — прежде чем сквозь гул в ушах и собственные, уже давно беззвучные всхлипывания я различил чьи-то шаги. Лёгкие, почти беззаботные, будто их обладателя ничуть не смущала перспектива наткнуться в подземелье на плачущего человека, подвешенного вниз головой.

— Ну и ну, — произнёс голос откуда-то снизу, звучный, добродушный, с той характерной простоватой напевностью, которую я потом буду слышать ещё очень, очень долго. — Вот это я понимаю, украшение для дерева. Не самое обычное, но со вкусом.

Я поднял голову — точнее, попытался, учитывая, что вся кровь в моём теле явно решила временно перебраться туда же, — и увидел человека в облегающем бело-сине-чёрном костюме, поверх которого болталось потрёпанное, повидавшее виды ги, подпоясанное простым верёвочным поясом. На голове у него сидела круглая стальная каса, чуть великоватая, судя по тому, как она съезжала набок при каждом движении, а в руках он держал квадратный, отливающий синевой посох с чёрными вставками, которым тут же деловито поддел верёвку, стягивающую мои лодыжки.

— Держись, — сказал он, — а то шлёпнешься мордой в грязь, а лица твоего я ещё толком и не видел.

Он оказался прав дважды: я действительно шлёпнулся, а маска, не выдержав удара о землю плечом, соскользнула с моего лица и откатилась в сторону раньше, чем я успел её поймать.

На секунду стало очень тихо. Я лежал на земле — без маски, без сил, без остатков достоинства, — и щурился на мужчину, который теперь стоял надо мной, разглядывая моё настоящее лицо с нескрываемым, почти детским любопытством.

Затем он молча наклонился и ткнул меня пальцем прямо в нос.

— Бип, — серьёзно сказал он.

Я не нашёл в себе сил ответить что-либо более содержательное, чем молча подобрать маску и, всё ещё лёжа на спине, натянуть её обратно на лицо. Почему-то это показалось мне единственным разумным решением в сложившихся обстоятельствах.

— Вот так-то лучше, — удовлетворённо кивнул он и протянул руку, помогая мне подняться. — Терру. Мастер Терру.

— Спасибо, — выдавил я, отряхиваясь. — Серьёзно. Я там уже примерно распрощался с жизнью.

— Ерунда, — отмахнулся Терру. — Знаешь, сколько раз я сам висел вниз головой на своём веку? Однажды — три дня подряд, между прочим, у одного племени, которое считало, что зрелость мужчины определяется исключительно тем, сколько времени он способен провисеть, не начав жаловаться. Я, к слову, продержался дольше всех. Правда, потом неделю не мог смотреть на закат — голова к тому моменту уже привыкла видеть его снизу вверх.

Он произнёс это с таким искренним, будничным энтузиазмом, что я не сразу понял, шутка это или нет. Как выяснилось впоследствии — почти никогда нельзя было понять наверняка.

— Ты как вообще меня нашёл? — спросил я, всё ещё ощупывая саднящие запястья.

— О, это отдельная история, — оживился Терру — Иду я себе, никого не трогаю, размышляю о природе бытия — и тут навстречу мне этот синий мужик. Прозрачный такой, весь искрится, а над головой — натуральный нимб из молний, представляешь? Я сперва подумал — местное божество, вежливо поклонился. А он мне и говорит, дружелюбно так: «Там, дескать, твой новый попутчик висит, пойди сними». Я, признаться, удивился — откуда ему знать про попутчиков, которых у меня отродясь не водилось, — но синие светящиеся мужики просто так дорогу не перебегают, я в этом на своём веку успел убедиться не раз.

— А ещё, — продолжил он, посерьёзнев ровно настолько, чтобы я понял: дальше — важное, — он сказал, что у тебя должен быть ключ. От Техно-Башни. И что с его помощью, если верить синему мужику, можно освободить всех, кто застрял под этим куполом.

Я похолодел — и даже не от подземной сырости.

Полез по карманам — сначала спокойно, потом всё быстрее, потом уже откровенно судорожно выворачивая наизнанку всё, что только можно было вывернуть. Синеватого треугольника с пульсирующим шариком внутри не было. Ни в одном кармане. Нигде.

— Пропала, — выдохнул я, чувствуя, как к горлу подкатывает что-то очень похожее на новую порцию паники. — У меня была такая штука... блестяшка, треугольник, с огоньком внутри. Подобрал её у разбитого каравана, а потом... — Я вспомнил пятерых бандитов, туннель, дерево. — Потом меня ограбили. В прямом смысле. Пока я висел.

Терру присвистнул — уважительно, будто услышал не рассказ о краже, а хорошую охотничью байку.

— Ну, значит, будем искать, — сказал он с той же лёгкостью, с какой до этого рассказывал про закат. — Не переживай, дружище. Терру своих не бросает — тем более если своих у Терру, по большому счёту, тоже не водилось отродясь.

Он хлопнул меня по плечу с такой силой, что я едва не полетел обратно на землю, и зашагал вперёд, явно уже прикидывая маршрут.

— Куда идём? — крикнул я ему вслед, торопясь нагнать.

— В таверну, разумеется! — не оборачиваясь, откликнулся он. — Там всегда кто-нибудь да знает, кто кого недавно ограбил. Люди почему-то обожают об этом судачить за кружкой.

Всю дорогу до таверны Терру не закрывал рта — и, к его чести, ни разу не показался мне утомительным, хотя обсуждаемые им темы менялись с пугающей скоростью: то он рассуждал о повадках каменных крыс («их ошибочно считают роднёй обычным крысам, хотя на самом деле они куда ближе к змеям — просто с очень скверным характером и склонностью к перееданию камня»), то делился теорией о происхождении купола («одни говорят — древняя ловушка, другие — забытый эксперимент, а мне лично больше нравится версия, что кто-то очень скучающий однажды решил построить себе персональный мир и слегка переусердствовал с системой безопасности»), то вдруг спрашивал меня в лоб, что я вообще забыл в отряде Шанкса — и, получив в ответ уклончивое пожатие плечами, тут же выдавал:

— А, понятно. Из тех, кому идти больше некуда. Таких тут, к слову, большинство. Купол вообще отлично умеет собирать именно таких — не самых счастливых, зато самых сговорчивых.

Именно тогда до меня начало доходить — не одним резким озарением, а постепенно, по кусочкам, как проступает сквозь туман знакомый пейзаж, — одна простая и неприятная мысль. Я так и не видел ни единого выхода за всё это время под куполом. Ни ворот, ни границы, ни намёка на дорогу назад — только пещеры, туннели, разбитые караваны наёмников, которые, судя по всему, тоже когда-то сюда пришли и почему-то отсюда не вышли.

— Терру, — осторожно спросил я, когда впереди уже показались тусклые огни таверны и сгрудившиеся у входа фигуры постояльцев. — А как отсюда вообще выбраться?

Терру на секунду примолк — редчайший случай, судя по тому, как непривычно это выглядело.

— Хороший вопрос, — сказал он наконец, и впервые за всё наше недолгое знакомство в его голосе не было и намёка на привычную бодрость. — Если бы я знал точный ответ, дружище, я бы, наверное, давно уже стоял где-нибудь на солнышке, а не тут, с тобой.

Он двинулся дальше, оставив меня стоять на месте с этим неутешительным откровением, медленно оседающим где-то в груди: похоже, купол не выпускал никого. Включая, судя по всему, и нас.

Таверна оказалась именно такой, какой и должна быть таверна в подобном месте: тесной, прокуренной, битком набитой людьми и не-людьми, которые явно давно уже привыкли к соседству друг с другом чуть больше, чем им хотелось бы. При виде Терру, впрочем, атмосфера в зале ощутимо изменилась — не в лучшую сторону.

— О, опять этот, — донеслось от барной стойки без особого энтузиазма. Кто-то демонстративно отвернулся. Кто-то тихо, но не слишком, вздохнул.

Меня такая реакция откровенно удивила — Терру за то недолгое время, что мы были знакомы, показался мне человеком, которого сложно не любить. Но, судя по всему, местные придерживались другого мнения — и, кажется, дело было именно в неизменной, ничем не пробиваемой жизнерадостности, с которой Терру входил в любое помещение, каким бы мрачным оно ни было.

— Терру! — рявкнул грузный бармен, даже не поднимая взгляда от кружки, которую протирал уже, кажется, минут пять. — Мы тут все застряли под куполом с концами, вокруг бродят чёрт знает какие твари, а у тебя опять такое лицо, будто тебе только что вручили именинный пирог.