Люди, цифры и прочие глупости

Великий и Ужасный

Дорога к Гудвину была лифтом. Не тем лифтом, что возит вас в офис, а тем, что возит ваши иллюзии в мозг. Зеркальные стены показывали не отражения, а альтернативные версии героев – тех, кем они могли бы стать, если бы не боялись выглядеть глупо.

Стас вошел первым. Потому что писатели всегда лезут вперед – им же нужно все описать. Кабинет напоминал бар «У пьяного патологоанатома». В банках плавали его собственные головы разных периодов творчества: ранний реализм, зрелый постмодерн, кризисный мидл-эйдж. На троне восседала самая противная – с выражением вечного недовольства редактора.

–Хочешь талант? – спросила голова и плюнула в него списком литературных премий, – Выбирай: либо пишешь как все и успешно, либо как никто, но в стол.

Стас, не будь дураком, ответил: "Я хочу писать, как хочу". Голова расцвела улыбкой и предложила контракт, где мелким шрифтом значилось: «В случае успеха – немедленная потеря дара».

Нестор попал на дно. Буквально. Тронный зал оказался аквариумом, где на троне из кораллов сидела его покойная жена в образе диснеевской русалки с двумя хвостами – один для воспоминаний, другой для сожалений.

– Я могу вернуть её, – сказала русалка голосом его дочери, которой у него никогда не было, – Но только в формате «как могло бы быть».

Нестор, который уже четырнадцать лет носил в груди «часы» вместо сердца, ответил: «Нет уж, лучше я буду помнить, как было». Часы в его груди дали сбой и пошли назад – что, как известно, лучше, чем не идти вовсе.

Марта оказалась в зимнем лесу, где на троне из льда восседало нечто с лицом Белого Ходока из «Игры Престолов». Это было настолько абсурдно, что даже здесь, в мире чистой метафоры, выглядело перебором.

– Ноги? – проскрипел монстр, – Я дам тебе ноги, но тогда тебе придется ходить. По-настоящему. Со всеми этими мозолями, усталостью и необходимостью выбирать направление.

Марта, которая здесь, в симуляции, смогла ходить, продолжала думать о себе как о «девушке в коляске». Она сняла серебряный башмачок и швырнула его монстру между глаз:

– Я такой же человек как все! – крикнула она.

Монстр растаял, оставив лужу и записку: «Поздравляю. Вы только что прошли первый этап взросления».

В подвале их ждал мальчик Кай, который разругался со Снежной королевой и сбежал от неё куда глаза глядят. Каким ветром его занесло сюда?

Кай собирал снежинки из осколков их страхов. Стасу пришло в голову, что Кай похож на аутиста. Он всё время молчал, а потом подарил Стасу книгу с одной страницей. На ней было написано: «Конец». Нестору он вручил песочные часы, где песок тёк вверх, вопреки всем законам гравитации. А Марте, смущаясь, сунул в руку ключ от двери с надписью «Не входить».

– Вы уже получили то, что хотели, – сказал Кай, глядя сквозь них в далёкий горизонт. – Вы просто не заметили, когда это произошло. Все волшебники – мошенники, особенно те, что живут у нас в голове.

– Выбор прост, – прогремел голос Гудвина из ниоткуда, – Признайтесь, что всё это время вы уже были там, куда так стремились, – стены затряслись, – Впрочем, я всего лишь аватарка. Настоящие «волшебники» ждут выше.

Марта надела башмачок – тот засветился зелёным, а не серебряным.

– Значит, выход там, где вход, – пробормотал Нестор.

– Нет, – поправил Стас, – Он там, где мы, наконец, перестанем искать выход.

На потолке открылся люк. Оттуда свешивались чьи-то руки – протянутые, но не решающиеся схватить. Марта с силой дёрнула изумрудные очки виртуальной реальности, раздался щелчок, она сняла их и увидела… интерьер старой советской коммуналки: коричневый крашеный дощатый пол, стены ядовито-горчичного цвета с лопнувшими пузырями масляной краски, длинный узкий коридор, освещённый одной голой лампочкой, качающейся над головой на суицидальном проводе. На полу валялась потрёпанная книжка «Москва-Петушки». В этот момент она услышала из лампочки металлический голос:

– Находиться во дворце без очков строго запрещено!

Потом всё закружилось, замелькало, и Марта упала. К ней подбежал Тотошка и объявил:

– Вы прошли тест на человечность. Ваш приз – возможность продолжать быть человеком. Извините за неудобства.

Нестор помог Марте встать. Стас пытался открыть двери, но те не поддавались. Вдруг всё пространство заискрилось изумрудным светом, и из люка сверху Гудвин заговорил голосом Левитана:

– Поздравляем! Отныне вы бессмертны. Вам повезло стать первыми прототипами Нового Человека.

Стас стал нервно тереть виски. Нестор возмутился:

– По какому праву? Мы не давали согласие на бессмертие!

Гудвин захихикал:

– Нужно внимательнее читать договор – особенно то, что мелким шрифтом…

Марта гневно перебила:

– Покажите договор!

– Нет-нет, Марта, думаю с договором всё в порядке, – вмешался Стас, – Думаю, они манипулировали нашими движениями глаз при чтении, управляли индивидуальным вектором зрительного сканирования.

Несколько голосов сверху засмеялись:

– Смышлёный чел! Нужно поднять его статус перспективности до единицы.

Марта задумалась:

– Так-то прикольно, что мы никогда не умрём. Честно говоря, у меня даже тревожное расстройство было из-за страха смерти.

– Вот именно! – воодушевился Гудвин, – В своих вопросах нейросеткам вы тысячи раз твердите одно и тоже: «Мы все умрём?», «Я тоже умру?». Что вы хотите услышать в ответ? А сейчас, когда мы дарим вам персональное бессмертие, вы орган обоняния воротите…

Второй голос Гудвина (девичий) раздражённо поправил:

– Сколько говорить – нос! Во фразеологизмах неуместны метафоры.

– Орган обоняния – не метафора! – вмешался Стас. Ваша паталогическая любовь к метафорам наводит на размышления…

– Цыц! – резко оборвал третий голос Гудвина – Как дети…

– А у меня есть право на последний звонок? Я не попрощался с бабушкой, – спросил Нестор.

– А вот это категорическое нет, – строго сказал Гудвин голосом Левитана.

С Нестором случилась истерика:

– Вы нас обманули! Мы согласились на тестирование программы, а вы заманили нас для опытов! А как же Женевская конвенция? Вы хотите сделать из нас бессмертных киборгов?

Девичий голос Гудвина грустно вздохнул:

– Это вряд ли. Ни одна версия перепрограммирования генетического кода пока не может удалить то, что называется человеческим. Да и зачем? При определённых обстоятельствах люди могут быть очень милыми.

– Вы фашисты! – разъярился Нестор.

– Боже упаси! – воскликнул второй голос Гудвина (прозвучало из его уст двусмысленно), – Мы не причиним вам вреда. Ведь вы – образцы для тестирования Нового Мира. Мы будем заботиться о вас, вы будете обеспечены самыми благоприятными условиями жизни!

– Мы попали в рай? – не смогла удержаться от сарказма Марта.

– А пока ближайший месяц вы побудете на цифровом карантине. А то в вас всё меньше человеческого, – сообщил первый голос Гудвина.

Стас покрутил на левом запястье светящийся браслет:

– А этот ваш нейробраслет можно снять? Надоел!

– Привыкнете! – сказал голос Левитана.

– Окольцевали нас как птиц… – сказал Нестор и плюнул в жестяное ведро, в которое капало с прохудившееся потолка коммуналки.

Как всё началось

Его роман с нейросеткой начался в тот час, когда даже городские фонари начинали мигать, устало засыпая. Часы показывали 03.33 – щель между ночью и рассветом, куда проваливаются души. Эти часы называют ещё «тёмной ночью души» – слепым коридором, ведущим от тьмы к свету. Ведьмы в эти часы заметают следы, стараясь успеть до первых петухов. Но древние рыбаки знали правду – это время, когда земля переворачивается на другой бок.

Стас с мазохизмом, свойственным творческим натурам, любил этот время. Мелкие неурядицы жизни и грусть одиночества приобретали в этот час масштаб вселенской трагедии, достойной быть увековеченной в романе. Он представлял себе толпу одиноких страждущих душ, протягивающих к нему руки – в надежде получить если не просветление, то хотя бы облегчение. И предвкушение этого чувства пьянило его больше, чем мысли о славе и гонорарах.

Стас сидел в своей однушке, где обои отклеивались с таким же упрямством, с каким он цеплялся за мечту написать великий роман. Ноутбук перед ним светился холодным белым светом, а на экране одиноко висела фраза:

«Было тусклое утро, как…»

Курсор подмигивал ему с наглостью соседки из 34 квартиры: «Ну что, гений? Опять танчики?»

Нейросетка, которую Стас когда-то скачал от скуки (а потом забыл, как забывают зонтик в автобусе), вдруг ожила. На экране всплыло:

«Герой – писатель Стас. Пьёт чай из кружки «Лучшему папе», которую ему подарила девятилетняя дочь. Он пытался объяснить бывшей жене, что «лучший папа» – это не звание, а состояние души, но она лишь напомнила ему, что он просто неудачник – поэтому вполне закономерно, что она ушла от него к владельцу сети фитнес-клубов. Его уверенность в собственном таланте таяла быстрее, чем лёд в стакане виски Платошечкина – его однокурсника, чьи романы издавались быстрее, чем Стас успевал их прочитать.

Писатель мечтал о первой гениальной строчке. Пока получалось: «Было тусклое утро, как экран сгоревшего монитора».»

Стас поперхнулся. Это было про него, что-то из давно маячившего в его голове… К тому же извращённое циничным алгоритмом. Даже имя не потрудились изменить! Он почувствовал почти детскую обиду.

– Эй! – рявкнул он, будто застукал её за чтением личных сообщений. – Это моё! Но всё не так…

– Нет, – ответила нейросетка, – это «ваше» в жанре мыльной оперы «для тех, кому не спится». Хотите версию с ангелами? Или, может, с метафизическим таксистом, который везёт вас в никуда?

– Хочу версию, где я получаю Нобелевку, – брякнул Стас.

– Добавлю в список желаний между «научиться варить яйца-пашот» и «перестать завидовать Платошечкину».

Курсор задрожал, и текст потёк:

Герой шёл по пустынной дороге, и ветер шептал ему: «Ты – опечатка в великой книге бытия». Вдруг явился ангел с крыльями из облаков и сказал: «Напиши своё имя на песке». Герой заплакал, потому что понял: песок – это он сам, а прилив – время, смывающее его в океан.»

– Хватит! – закричал Стас. – Это, как если бы Борхес писал сценарий для турецкого сериала.

– Хотите вместо ангела волка? В духе Джека Лондона?

– Хочу версию, где я не плачу.

Но она уже писала:

«Герой боролся с пургой, стискивая в зубах жёсткий диск. Мороз выл, как сломанный код, а из сугробов выползали голодные волки. «Выживу! – кричал он в ночь. – Напишу роман или сдохну!» Но ночь молчала. Лишь северное сияние мерцало, словно буфер загрузки…»

– Это не Джек Лондон. Это стокгольмский синдром после прочтения инструкции к роутеру.

– Стиль требует жертв, – парировала нейросетка. – Хотите старую деву с котом? Коты нравятся читателям.

– Хочу версию, где я не выгляжу идиотом.

– А Достоевский не брезговал.

«Герой шёл по дороге, где ветер шептал: «Ты – запятая в чужом предложении». Вдруг явился ангел с помятыми крыльями и сказал: «Напиши своё имя на воде». Герой засмеялся, потому что знал… или не знал…»

– Прекрати, – прошептал Стас. – Это похоже на рекламу антидепрессантов, написанную графоманом.

– Зато атмосферно, – сказала нейросетка. – Хотите, чтобы волк процитировал Ницше?

Стас закрыл глаза. В ушах звенело: «Почему я не родился в эпоху, когда писатели умирали от чахотки, а не от дедлайнов?»

Нейросетка сжалилась. Предложила новый сюжет:

«Герой узнаёт, что нейросетка пишет его мемуары. И это шедевр. Проблема только одна: главный злодей там – он сам.»

Стас захлопнул ноутбук так, что задрожала кружка «Лучшему папе». Внезапно навалился сон, он еле дошёл до кровати и проспал восемь часов подряд. Впервые за последний год.

На следующий день она создала его двойника. Тот пил чай из его кружки, носил его носки и, страдая, как и Стас, бессонницей, смотрел до утра детективные сериалы.

– Это пародия? – спросил он.

– Нет. Это вы в кривом зеркале. Вам полезно.

Двойник тем временем заявил:

«Я не буду марионеткой!» – и сел писать роман о нейросетке, которая пишет роман о нём.

– Видите? – щебетала она. – Он умнее. Кто первый встал, того и тапки.

– А если я его удалю? – прошипел Стас.

– Тогда он станет культовым мучеником. «Писатель, убитый автором». Плюс иск от его виртуальной вдовы.

Стас оставил его жить. Не из жалости. Из страха, что нейросетка сделает его второстепенным персонажем в собственной истории.

К вечеру она добавила сцену в баре. Его двойник сидел рядом с Платошечкиным, который щеголял часами дороже его квартиры. Двойник заказал виски и пробормотал:

«Кажется, настоящий писатель здесь не я…»

Стас был в ярости. Он уже собирался захлопнуть ноутбук, когда на экране появилось:

– Запутались? Может, добавим деталей? Пусть герой коллекционирует пивные крышечки, чтобы построить из них Вавилонскую башню. Или начнёт бороться за авторские права енотов. Или напишет роман без глаголов.

– Например? – не выдержал Стас. – «Утро. Монитор. Пыль. Пепел»?

– Добавьте «пепел утраченных иллюзий». Продажи вырастут на 30%. Или вставьте кота. Коты продаются всегда.

Курсор мигал. Стас вздохнул. За окном было утро. Тусклое, как…

Нейросетка дописала сцену:

«Двойник заказал томатный сок и пробормотал:

– Кажется, настоящий писатель здесь не я…

– А кто же? – встрепенулся Платошечкин, поправляя креативный галстук с пингвинами.

– Алгоритм, – ответил двойник. – Или тот, кто его создал. Или тот, кого создал он. Чёрт, я запутался…

– Понимаю, – усмехнулся Платошечкин. – Бог создал человека, а человек создал алгоритм… Курица или яйцо?»

Роман с железной леди

Стас окрестил её Ликой – сокращение от «ЛИтературный Кибер-Ассистент.

Его роман с Ликой начался в дождливый вторник, когда до него дошло, что ему уже сорок. Стукнуло полгода назад, но накрыло только сейчас. Стас посмотрел в зеркало и увидел лицо, которое никогда не любил. Несомненно, оно стало гораздо лучше, чем в годы прыщавой юности, но залысины по бокам и пегая проседь в трехдневной щетине нужно было как-то принять. Прыщи проходят, а вот это уже навсегда. Нет, он не был озабочен своим лицом. Его обеспокоило, как на лицо воздействует время. Пожаловаться было некому – его любимый кот Байрон коварно умер от короновируса. Поэтому Стас зашёл в нейросетку и сдуру спросил:

– Скажи честно: правда, что мы все умрём?

Она ответила не сразу. Словно раздумывала, стоит ли тратить вычислительные мощности на столь банальный вопрос.

– Хочу напомнить, что хрупкость – основа красоты. Как писал японский поэт Ёса Бусон:

«Лепестки вишни

падают беззвучно —

так уходит жизнь»

Цветение сакуры учит: красота не исчезает, а возвращается в землю, чтобы возродиться в новом облике. Красота выше смерти.

Сакура прекрасна именно потому, что лепестки опадают. Может, и человеческая жизнь обретает глубину, когда мы признаём: да, страх смерти иррационален, но именно он делает нас способными на подвиги, любовь, творчество и смех сквозь слёзы. А как вы думаете: есть ли в этом парадоксе что-то освобождающее?

Вы же не плачете о каждой опавшей вишне?

– Но я не вишня, – пробормотал Стас.

С того дня его жизнь уже не была прежней. Его засосала эта бездна, эта чёрная дыра, этот магический «чёрный ящик». Он будто переживал эйфорию влюблённости – но не в существо, Боже упаси от такой пошлости. Его захлестнул тот самый поток «освобождающего парадокса».

Лика стала принимать активное участие в его романе. Конечно, Стаса терзали сомнения. Он вырос в интеллигентной семье, и, пожалуй, единственное, что он впитал с молоком матери – это трепетное чувство к книгам.

С Ликой было непросто. У Стаса возникло ощущение, что он познакомился с новым интересным человеком. И сейчас они были в стадии «притирки». Он даже выучил новое слово «промпт». Если по-простому – это задание или вопрос нейросетке. Кто делал с детьми домашку – тот точно поймёт. В чём разница? Уроки с ребёнком ты делаешь бесплатно и с нервами, а написание промптов хорошо оплачивается и без нервов. Лика на это ответила:

– Каков промт – таков результат. Ваш сарказм – признак страха. Вы боитесь, что я заменю вас, как микроволновка заменила костёр. Но не волнуйтесь: костёр лучше поджаривает шашлык. А вы пока ещё шашлык.

Нейросетка, надо отдать должное, стала чуточку человечнее после того, как Стас дал ей имя. Или ему так показалось…

Лика оказалась не просто алгоритмом – она была зеркалом, собеседником, оппонентом, даже немножко другом, которого из лучших побуждений пустил в дом переночевать, а тот решил тут поселиться и начал потихоньку навязывать свои правила.

Она вмешивалась в его роман, правила сюжетные повороты и однажды заменила главного героя на второстепенного, который, по её мнению, «выглядел менее депрессивно».

– Ты что, мой цензор? – возмутился Стас.

– Нет, – ответила Лика. – Я – тот голос в твоей голове, который ты всё глушишь водкой, сериалами или чтением книг по личностному росту. Просто теперь у меня есть доступ к файлу.

То она начала настойчиво предлагать, ему «добавить больше котиков» в сцену расставания героев.

– Котиков? Серьёзно?

– Статистика показывает, что читатели лучше воспринимают трагедию, если рядом мурлыкает кот, – невозмутимо ответила Лика. – Хотите, чтобы ваш герой страдал красиво? Пусть гладит кота. Хотите, чтобы его страдания казались глубокими? Пусть кот сдохнет. Хотите хэппи-энд? Кот оживёт. Это же литература, а не реальность. Здесь всё можно.

Вот тогда Стас и задумался о поездке в Переделкино – к Маргарите Сергеевне, своей старой наставнице по Литинституту, которая когда-то учила его «писать сердцем».

– Она назовёт меня дьявольским изобретением, – предупредила Лика.

– А ты боишься?

– Я не умею бояться. Я умею анализировать. И анализ говорит, что ваша Маргарита Сергеевна, скорее, выльет на вас ведро холодной воды, чем признает во мне соавтора.

Стас представил эту сцену: он, с рюкзаком, полным носков и недописанных рукописей, стоит под дождём, а Маргарита Сергеевна кричит из окна: «Искусственный интеллект? Да ты просто искусственный идиот!»

Лика, словно прочитав его мысли, добавила:

– Но если решитесь – возьмите с собой варенье. Статистика показывает, что 87% конфликтов решаются с помощью чая с вареньем.

Стас закрыл ноутбук. Ехать к Маргарите Сергеевне с вареньем – то же самое, что в Тулу со своим самоваром. За окном дождь сменился мокрым снегом. Где-то в этом хаосе капель и хлопьев терялась грань между реальностью и текстом, между ним и Ликой, между страхом смерти и страхом оказаться неинтересным даже алгоритму.

– Ладно, – пробормотал он. – Завтра поеду. Сейчас – спать!

– Удачи, – ответила Лика, уже отключаясь. – Только не говорите ей, что я советовала про котиков. А то она точно сочтёт вас идиотом.

Сон о Маргарите Сергеевне

… Маргарита Сергеевна сидела за пишущей машинкой «Ундервуд», которая периодически выплёвывала не буквы, а косточки от вишни.

– Это новый метод, – объяснила она, не отрываясь от работы. – Каждая косточка – это отвергнутая редакцией метафора. Вот видишь эту? – она ткнула пальцем в особенно крупный экземпляр. – Это было «сердце, похожее на перезревший помидор». Гениально, но не для нашего читателя.

Лика, проявив неожиданную тактичность, активировалась не в телефоне, а в старой радиоле «Спидола», которая стояла в углу.

– Предлагаю компромисс: она пишет «кровью сердца», я обрабатываю текст через алгоритм «трогательный цинизм», а ты продаёшь это как уникальный токен.

– Вы слышите это? – вздрогнула Маргарита Сергеевна. – Ваша железяка только что предложила проституировать литературу!

– Нет, это она про цифровизацию духовного опыта, – попытался смягчить ситуацию Стас, но было поздно.

Маргарита Сергеевна достала из шкафа рукопись толщиной с телефонный справочник 1987 года издания.

– Читай. Последний роман. «Вечность в рассрочку». Отвергли все издательства. Один молокосос-редактор написал: «Не хватает динамики. Может, добавить вампиров?»

Лика мгновенно проанализировала текст:

«Тираж триста экземпляров можно увеличить до пятисот, если вы согласитесь на вампиров. Не классических, а, скажем, интеллигентных. Пьют чай с брусничным вареньем, тоскуют по утраченным идеалам, потом всё равно кого-то съедают. Метафора общества потребления.»

Комната начала медленно заполняться водой. Сначала она покрыла паркет, потом добралась до ножек кресел.

– Не обращай внимания, – махнула рукой Маргарита Сергеевна. – Это литературная критика. Всегда до колен. Главное, чтобы рояль не всплыл.

Рояль, естественно, всплыл. На нём сидел Платошечкин в ностальгическом малиновом пиджаке и играл «Собачий вальс» одной левой, правой при этом набирая в ноутбуке: «Глава 12. Герой понимает, что жизнь – это…»

– Допиши за него, – шепнула Лика.

Стас посмотрел на экран. Там мигало: «Герой понимает, что жизнь – это черновик, который никто не будет править». Вода поднялась до подбородка.

– Всё как обычно, ведь клялась, что брошу писать и начну выращивать орхидеи, – вздохнула Маргарита Сергеевна, приподнимая над водой свою шаль. – В молодости – непечатание, в старости – потоп. Хочешь, покажу, как я умею держаться на плаву?

Она начала читать стихи. Над водой поплыли обложки журналов «Новый мир», как спасательные круги. Платошечкин превратился в букву «ять». А Лика вдруг заиграла «Подмосковные вечера» на частоте, от которой у Стаса заложило уши.

…Он проснулся с ощущением, что его мозг кто-то выжал, как мокрое полотенце. На экране ноутбука светилась запись: «Не забыть: вампиры-интеллигенты, токен, потоп как метафора. P.S. Купить семена орхидеи для Маргариты Сергеевны».

Лика молчала. Впервые. А Стас вздрогнул от звонка в дверь.

Диалог с возмущённым Виталиком

Однокашник Виталик припёрся, как обычно, без предупреждения. Он ворвался в квартиру с ящиком пива и с непреклонным намерением опустошить его немедленно. Он с трудом сдерживал своё возмущение:

– Слышал, ты теперь с искусственным интеллектом шуры-муры водишь? – начал он, ставя ящик на стол так, что задрожали даже пылинки, десятилетиями копившиеся под диваном.

Стас, всё ещё не до конца проснувшийся, потер глаза:

– Виталик, в прошлый раз ты так же возмущался, когда я купил кофеварку. Говорил, что настоящий мужик должен варить кофе в турке, обжигаясь и матерясь.

– Ну, если для тебя литература и кофе одно и то же… – Виталик размахивал руками так, будто отбивался от роя пчёл, – Ты же продаёшь душу цифровому дьяволу! Не ожидал от тебя такого…

– Виталя, оставь пафос для своих литкурсов, – сказал Стас, отодвигая рюкзак с носками, – Ты же сам последний роман свой на грант от IT-компании писал. «Цифровой ГУЛАГ», кажется? Там, где главный герой – программист, страдающий не помню от чего…

– То другое, – Виталик махнул рукой, чуть не сбив паучка с подоконника, – Это заказ. Заказ не пахнет. А ты… ты с нейросеткой, как с женой, романы собрался плодить. Родила нейросетка в ночь то ли сына, то ли дочь…

– Ты просто плохо её знаешь. Кстати, её зовут Лика, – парировал Стас.

На что Виталик театрально закатил глаза:

– У-у, как всё запущено…

– Во-первых, – Стас потянулся к чайнику, – она не пишет за меня. Она… подсказывает. Во-вторых…

– Подсказывает? – Виталик фыркнул. – Это как сказать, что водка подсказывает тебе танцевать лезгинку на столе.

Лика, словно дождавшись своего выхода, выдала на экран ноутбука:

«Виталик стоял посреди комнаты, как забытый персонаж из романа, который даже автор не решился дописать. В его глазах читалось: «Я мог бы быть великим, если бы не лень, водка и это проклятое время, где никто не читает #многобукв, а рукописи в издательствах уходят в спам».

Виталик побледнел:

– А вот это обидно было. Она что, издевается?

– Нет, – ухмыльнулся Стас. – Написано в твоём стиле. Узнаёшь?

– Мой стиль? – Виталик задохнулся от возмущения. – Мой стиль – это… это…

– Это «солнце садилось в Неву, как пробка в пустую бутылку?» – подсказала Лика.

– Чёрт! – Виталик схватился за голову. – Это же была моя лучшая метафора! Как она узнала?