Аспекты

Звериная ярость

Глава 1.

Я открыл глаза.

Надо мной покачивались верхушки сосен, и где-то высоко-высоко в разрывах между ветвями серел холодный осенний небосвод. Первое, что я почувствовал — не страх, не удивление, а глухое, тянущее чувство пустоты внутри. Будто из меня вынули что-то важное, оставив только кости и кожу.

Вторым пришёл голод.

Острый, почти звериный голод, который скрутил желудок так, что я непроизвольно согнулся, втягивая холодный воздух. Лес пах прелыми листьями, сырой землёй и чем-то сладковато-горьким — может быть, грибами. Я лежал на боку, подштанники промокли насквозь, рубаха — из грубого, но добротного полотна — прилипла к спине.

Я ничего не помнил.

Ни имени. Ни того, как здесь оказался. Ни даже того, какой сейчас год или месяц. Только обрывки ощущений: ветер, чей-то голос, темнота. А теперь — деревья, тишина и этот зверский голод.

С трудом поднявшись на ноги, я провел рукой по лицу. Пальцы нащупали жёсткую щетину — не брился дня три, не меньше. Одежда: простые штаны, заправленные в сапоги из тёмной кожи, рубаха, сверху — стёганый жилет без застёжек. На поясе пустые петли — там, где мог бы висеть нож или кошель. Но в кармане что-то было.

Я сунул руку в правый карман штанов и нащупал холодный металл. Три монеты. Две серебряные — с двуглавым орлом на одной стороне и цифрой «5» на другой. И одна золотая, потяжелее, с профилем человека в короне и непонятной вязью по краю. Кроме монет — маленький металлический значок, размером с ноготь большого пальца. Круглый, чуть поцарапанный. На лицевой стороне гравировка: «Игорь Крадов».

Игорь. Меня зовут Игорь.

Я повертел значок в пальцах. Имя ничего не сказало душе. Оно было как чужая надпись на чужой вещи. Но выбросить не поднялась рука — слишком тщательно вырезаны буквы, слишком плотно значок лежал в ладони. Сунул его обратно в карман.

Голод напомнил о себе новым спазмом. Я огляделся. Лес — не густой, больше сосны с редкими берёзами. Между стволами угадывалась тропа, а чуть дальше, сквозь ветви, — тёмная полоса, похожая на дым. Дорога или окраина жилья.

Не раздумывая, я зашагал туда. Тропа петляла между корнями, ноги утопали в мягком мху, и каждый шаг отдавался хрустом сухих веток. Тишина стояла такая, что слышно было, как шуршат собственные штаны. Ни птиц, ни ветра — только моё дыхание и редкий стук сердца.

Город вырос из тумана внезапно.

Сначала показались ограды — невысокие, из тёсаного камня, кое-где обрушенные. Потом крыши — черепичные и дымные, приземистые дома, лепившиеся друг к другу. Запах дыма и конского навоза ударил в ноздри, и это было почти приятно после лесной прели. Я вышел на дорогу, укатанную телегами, и двинулся к первым постройкам.

И тут я его увидел.

Он стоял у обочины, под старой берёзой, и, казалось, ждал именно меня. Старик. Очень высокий — выше меня на голову. Длинная мантия из тёмной, почти чёрной ткани, с широкими рукавами. Капюшон надвинут глубоко, так что лица почти не разглядеть, только седую длинную бороду, спускавшуюся до пояса. Руки спрятаны — ни жестов, ни движения.

Я замедлил шаг. Что-то во всём его облике заставляло напрячься. Не угроза — скорее тяжесть, как перед грозой.

— Стой, — сказал он.

Голос оказался низким, густым, с хрипотцой, будто камни перетирали друг о друга. Он не кричал, но слово прозвучало отчётливо, перекрывая все лесные звуки.

Я остановился. Голод отступил на второй план, уступив место настороженности.

— Кто ты? — спросил старик. Капюшон чуть повернулся, и я понял, что под ним — внимательные глаза, хотя и не видел их.

— Не знаю, — ответил я честно. — Я… потерял память.

Старик молчал несколько мгновений. Потом сделал шаг вперёд — неслышно, будто не касался земли. От него пахло полынью и старой бумагой.

— Я чувствую в тебе силу, — проговорил он, и в голосе прорезалось что-то похожее на любопытство. — Необычную. Не обученную. Дикую. — Он помедлил. — Орден Шороха даёт приют таким, как ты. Пойдём со мной. Там ты узнаешь, кто ты есть на самом деле.

«Орден Шороха». Название щёлкнуло в голове, но не вызвало ни образа, ни воспоминания. Только смутное, почти животное нежелание связываться с этим человеком. Слишком он был правильный — и слишком тёмный.

— Нет, — сказал я. — Спасибо. Я сам.

Старик не обиделся. Не рассердился. Капюшон чуть склонился набок — будто он рассматривал меня, как букашку под стеклом.

— Предложение остаётся в силе, — произнёс он тем же тяжёлым голосом. — Если передумаешь — ищи Орден. Мы там, где шуршат тени.

Он развернулся и пошёл прочь — не в город, а в лес, и исчез между стволами так быстро, словно его и не было. Я постоял с минуту, вслушиваясь в тишину. Ни шороха, ни шагов. Только ветер подул, качнув верхушки сосен.

Я выдохнул — и зашагал дальше, к городской околице.

Город назывался, как я позже узнал из обрывков разговоров, Вершинино. Небольшой уездный город Российской империи: кривые улочки, двухэтажные дома с тёмными стёклами, лавки, вывески. Народу немного — всё больше мужики в картузах, бабы в платках, изредка проедет телега с сеном. На стенах кое-где висели бумажные листы с гербом — двуглавый орёл и текст, гласивший что-то о рекрутском наборе. Я не стал вчитываться.

Главной моей целью была еда.

Нашёл таверну на окраине, возле конюшни. «Тихий берег» — гласила покосившаяся вывеска с нарисованной волной. Зашёл внутрь. В нос ударило запахом жареного лука, кислого пива и прогорклого масла. Внутри было сумрачно, несколько столов, за одним сидел мужик с нашитым на рукаве шевроном — похоже, солдат в увольнении. За стойкой — дородная баба в засаленном переднике.

— Чего надо? — спросила она, не поднимая головы, протирая кружку.

— Поесть, — сказал я. — Недорого.

Она окинула меня взглядом с ног до головы. Оценила сапоги, жилет, потом — пустой пояс.

— Серебро есть?

Я вытащил две серебряных монеты и положил на стойку. Баба вздохнула, забрала одну, вторую пододвинула обратно.

— На одну налью щей с мясом и хлеба краюху. За вторую — кружку сбитня. Хватит?

— Да.

Щи оказались горячими, наваристыми, с крупными кусками говядины. Хлеб — чёрствый, но съедобный. Я ел медленно, стараясь растянуть удовольствие, и чувствовал, как голод отступает, уступая место теплу в животе. Сбитень обжёг горло, пах мёдом и пряностями. После двух дней (или часов? я не знал) без еды это было лучшее, что я пробовал в своей жизни — если у меня вообще была жизнь до этого.

Солдат за соседним столом пьяно бормотал про войну: «…на два фронта, понимаешь? И финны эти, и османы… Швейцарец им помогает, гад… А нас, рекрутов, гонят, как собак…»

Я прислушался краем уха. Финляндское королевство. Османская империя. Швейцарцы, норвежцы. Российская империя воюет. Мне восемнадцать. Значит, скоро и меня могут забрить в солдаты. От этой мысли стало тоскливо, но почему-то не страшно. Словно внутри сидел зверь, который не боялся драки.

Поев, я спросил у хозяйки, где можно переночевать.

— У меня комнаты наверху, — ответила она, вытирая стойку. — Но дёшево не будет. Серебра мало.

— А если золотым?

Она уставилась на меня. Я вытащил золотую монету, положил на стойку. Глаза у бабы загорелись.

— За это — три дня. И ужин завтрашний за мой счёт, — быстро сказала она, словно боялась, что я передумаю.

— Идёт.

Она проводила меня на второй этаж, в комнатушку с низким потолком, узкой кроватью, застеленной серым одеялом, и маленьким окошком, выходившим на конюшню. За окном уже смеркалось. Где-то лаяла собака, слышались голоса — пьяный спор, женский смех. Пахло сеном и мышами.

Я снял сапоги, положил их у двери. Жилет повесил на спинку единственного стула. Значок с именем достал из кармана и положил на подоконник. Игорь Крадов. Может быть, это имя что-то значило когда-то. Но сейчас оно было просто словом.

Лёг на кровать. Под потолком кружилась муха. Усталость навалилась сразу, как только голова коснулась подушки. Веки стали тяжёлыми.

Последнее, что я подумал перед тем, как провалиться в темноту: кто этот старик в мантии? И что за силу он во мне почувствовал?

Но ответа не было. Только сон — глухой, без снов, как чёрная вода.

Глава 2.

Утро началось не с солнца, а с крика петуха и лязга посуды внизу.

Я лежал на узкой кровати, глядя в потолок, и пытался поймать обрывки сна. Что-то тёмное. Чей-то крик. И запах — железо и дым. Но стоило открыть глаза — всё исчезло, оставив лишь сухость во рту и тяжесть в затылке.

Я сел, потёр лицо ладонями. Значок с именем по-прежнему лежал на подоконнике. Игорь Крадов. Я взял его, повертел, сунул в карман штанов — пусть будет.

Спустился вниз. Хозяйка, та самая дородная баба, молча поставила передо мной миску с кашей и кружку кислого молока. Я съел всё до последней ложки, расплатился за вчерашний ужин (она взяла ещё одну серебряную монету — «за постой сверх уговора», хотя я снял на три дня) и вышел на улицу.

Вершинино поутру выглядело серым и унылым. Туман ещё не рассеялся, повиснув между домами липкими клочьями. Где-то звонил колокол — к заутрене, наверное. Но я пошёл не к церкви.

На углу главной улицы висела свежая афиша. Крупные буквы, герб с двуглавым орлом. Я остановился, прочитал.

> «ГОСУДАРЬ-ИМПЕРАТОР ПРИЗЫВАЕТ ОХОТНИКОВ.

> В СВЯЗИ С УГРОЗОЙ ДИВЕРСАНТОВ НА ПЕРЕДОВОЙ ФОРМИРУЮТСЯ ОХОТНИЧЬИ ОТРЯДЫ.

> КОРМЁЖКА, ЖАЛОВАНЬЕ, КРЫША.

> ЗАПИСЬ У ВОЕННОГО ПРИСУТСТВИЯ.»

Кормёжка. Жалованье. Крыша. Три слова, которые в моём положении звучали лучше любого пророчества. Денег оставалось — только одна серебряная монета. Идти некуда. Памяти нет. А впереди — война на два фронта, и если не сейчас, то через месяц-другой меня всё равно забреют в солдаты. Разница лишь в том, что добровольцам, говорят, поблажек больше.

Я не колебался ни секунды. Спросил у прохожего — мужика в картузе, нёсшего узелок с капустой, — где военное присутствие. Тот махнул рукой в сторону высокого здания с колоннами в конце улицы.

— Там. Только ты, паря, подумай. На передовую шлют. Там не то что финны — швейцарцы с норвегами объявились. Маги у них, сказывают…

— Подумал уже, — сказал я и зашагал к колоннам.

Военное присутствие оказалось двухэтажным особняком из красного кирпича. У входа — два часовых в шинелях, с ружьями наперевес. Один глянул на меня, сплюнул сквозь зуб.

— Ещё один, — сказал он напарнику. — Голодранец.

— Записывайся, — буркнул второй, кивнув на дверь.

Внутри пахло казёнщиной: мастикой для пола, потом, махоркой и чем-то кислым — можжевельником, что ли. Длинная очередь из мужиков разного возраста — от совсем зелёных, как я, до бородатых ветеранов с нашивками за выслугу. Я встал в конец. Ждать пришлось больше часа. Мужики переговаривались негромко:

— …слышь, финны засекли кордон у Ладоги. Говорят, их норвежцы поддержали с моря…

— А османы? Не слышно?

— Османы на юге жмут. Вот поэтому сейчас всех подряд гребут…

Я слушал краем уха, запоминая названия. Ладога. Финны. Норвежцы. Швейцарцы. Четыре врага, а империя одна. Невесёлая арифметика.

Наконец, дошла очередь до меня. За столом сидел капитан — сухой, с пронзительными глазами, с аккуратной сединой на висках. Перед ним — список, чернильница, гусиное перо. Слева от него — человек в гражданском, с нашивкой лекаря на рукаве. Но что-то в его взгляде было не так. Слишком пристальный. Словно он не смотрел на меня, а *читал*.

Менталист. Я почему-то сразу это понял. Вспомнил обрывки знаний, которых у меня не должно было быть: менталисты чувствуют эмоции, могут сбить концентрацию. Не сильные бойцы, но опасные в допросе.

— Имя? — спросил капитан, не поднимая головы.

— Игорь Крадов, — сказал я. И добавил, потому что правда всё равно вылезет наружу: — Памяти не помню. Очнулся вчера в лесу.

Капитан поднял глаза. Менталист подался вперёд, уперев локти в стол. Я почувствовал лёгкое давление на виски — будто кто-то мягко, но настойчиво пытался заглянуть мне в голову. Я скривился.

— Не надо, — сказал я. — Я и сам рассказал всё, что знаю.

Менталист откинулся на спинку стула. Его брови полезли вверх.

— Странный ты, — произнёс он негромко. — Барьер в сознании. Будто кто-то запечатал память намеренно. Не встречал такого раньше.

Капитан нахмурился, что-то черкнул в списке.

— Пойдёшь на передовую, — сказал он, не спрашивая. — В охотничий отряд. Там такие, как ты, нужны. — Он глянул на менталиста. — Проверь его на скрытую порчу.

Менталист подошёл, положил сухую горячую ладонь мне на лоб. Секунда — и он отдёрнул руку, как от огня.

— Не порча, — сказал он тихо, с ноткой удивления. — Что-то другое. Дремлет. Но я бы посоветовал… — он понизил голос почти до шёпота, — не доверяй тем, кто носит чёрные мантии. Они ищут таких, как ты. Я встречал их раньше. Не для добра.

Чёрные мантии. Орден Шороха. Я вспомнил старика у леса, его тяжёлый голос и запах полыни. Кивнул молча.

Капитан поставил галочку в списке и махнул рукой в сторону внутренней двери.

— Иди. Там тебе дадут обмундирование, накормят и направят к оружейнику. Выбери оружие. Завтра — марш на север.

Север. Финны и норвежцы. Холод, болота и магия врага.

Я прошёл в указанную дверь и оказался в большом зале с низкими сводами. Здесь уже было человек двадцать новобранцев — кто примерял мундиры, кто перепоясывался портупеями. Мне выдали: серый суконный мундир с красными петлицами, штаны, сапоги на толстой подошве, ранец и флягу. Всё пахло новой тканью и древесной золой — от клопов, как пояснил рябой сержант, выдававший вещи.

— Оружие получишь у Гаврилы, — рябой ткнул пальцем в угол. Там, за верстаком, возился низкорослый коренастый мужик с прокопчённым лицом. Гаврила, оружейник.

Я подошёл. На верстаке лежали ружья, пистолеты, сабли, тесаки, штыки — и несколько пар кинжалов. Обычное армейское барахло. Я машинально провёл рукой по гладкой стали сабли. Не то. Тяжёлая. Неудобная. Ружья — тем более: я даже не знал, с какой стороны в них засыпают порох.

— Можешь взять что хочешь, — буркнул Гаврила, вытирая ветошью какой-то затвор. — На первое время. Дальше либо трофейное добудь, либо с неба упадёт.

Я оглядел верстак. Взгляд сам собой упал на два коротких кинжала, лежавших в дальнем конце. Лезвия — не длиннее ладони, чуть изогнутые, с обоюдоострой заточкой. Рукояти обмотаны потёртой кожей. Простые, без излишеств.

Я взял их в руки.

И мир изменился.

Не в прямом смысле, конечно. Но в тот момент, когда пальцы сомкнулись на рукоятях, я почувствовал… *правильность*. Будто эти кинжалы лежали в моей ладони всегда. Будто они были продолжением руки. Я сделал пробный выпад правой, потом левой — клинки описали короткие дуги, возвращаясь в исходное положение с неестественной плавностью.

Но что-то было не так.

Я поднял левый кинжал к глазам, повертел в пальцах. Центр тяжести — чуть ближе к гарде, чем нужно. Правый, наоборот, перетягивал к острию. Оба — с лёгкой асимметрией, которая при резком движении заставила бы клинок вибрировать.

— Баланс хреновый, — сказал я вслух. — Левый в руке сидит лучше, но острие легковато. Правый — тяжеловат в конце. Если метать — будут уходить в сторону.

Гаврила перестал протирать затвор и уставился на меня. Сержант, проходивший мимо, тоже замедлил шаг.

— Ты, парень, — медленно проговорил оружейник, — откуда в оружии понимаешь? Ты же, вродь, память потерял.

Я замер. Он был прав. Откуда? Я не помнил ни одной школы, ни одного учителя. Но пальцы знали, как держать кинжалы. Глаза видели их недостатки. Тело помнило то, что голова забыла.

— Не знаю, — честно ответил я. — Просто… чувствую.

Гаврила хмыкнул, покачал головой и полез под верстак. Через минуту он вытащил два других кинжала — потемневшие, с царапинами на лезвиях, но явно сделанные умелым мастером.

— Эти бери. Охотничьи. Трофейные — с одного швейцарца сняли, царствие ему небесное. Баланс там подогнан, сам проверь.

Я взял. И сразу понял — да. Правый и левый почти не отличались по весу. Центр тяжести — точно посередине клинка. Рукояти ложились в ладони, как влитые.

— Эти, — сказал я. — Беру эти.

Гаврила усмехнулся, показав редкие зубы.

— Ну смотри. Охотничий отряд — не пехота. Там кинжалы сгодятся. Только держись подальше от финских магов. Они с элементалями дружат — такое закрутят, что ты и свои кинжалы не вспомнишь.

Я сунул кинжалы за пояс — там были предусмотрены кожаные петли для пары коротких клинков. Подошли как раз.

Вечером, после ужина (серой каши с комками и жидкого чая с мятой), нас построили во дворе. Капитан зачитал список — двадцать три человека, включая меня. Завтра на рассвете — обоз на север. Передовая. Финский фронт.

Я стоял в шеренге среди таких же оборванцев, крестьян и городских бедняков, и чувствовал, как тяжелеют петли с кинжалами на поясе. Внутри, где-то глубоко, дремало то, о чём говорил менталист. И то, что почувствовал старик в тёмной мантии.

Я не знал, кто я. Но мои руки знали, как убивать.

— Завтра выступаем, — сказал капитан. — Вольно. Идите спать.

Я пошёл в казарму — длинное помещение с нарами в два яруса. Лёг на нижние, положив кинжалы под подушку. Рядом кто-то храпел, кто-то молился, кто-то тихо плакал — боялся.

Я не боялся. И это, пожалуй, пугало больше всего.

Глава 3.

Дорога на север оказалась длинной и унылой.

Обоз растянулся на полверсты — телеги с припасами, повозки с сеном, десятки пеших новобранцев в серых мундирах. Мы шли по просёлочной дороге, мимо полей, перелесков и редких деревень. Небо висело низкое, серое, и к вечеру первого дня пошёл мелкий противный дождь.

Я шагал в общей колонне, сапоги месили грязь, короткие мечи на поясе мерно постукивали о бедро. Вокруг — такие же, как я. Кто-то шутил, кто-то ругался, кто-то молча курил самодельные цигарки. А я думал.

*Стоило ли оно того?*

В городе, в таверне, с горячими щами и жёсткой кроватью было как-то… спокойнее. Я мог бы поискать работу. Мог бы попытаться узнать что-то о себе. Мог бы просто пересидеть, пока память не вернётся.

Но память не возвращалась. А деньги кончились бы. И тогда — либо попрошайничать, либо воровать, либо снова идти в ту же самую армию, но уже не добровольцем, а по принуждению.

— Эй, новенький! — окликнул меня рыжий парень с телегой. — Чего нос повесил? Первый раз на войну?

— Первый, — ответил я.

— А выглядишь так, будто уже всё видел. — Он сплюнул. — Не боись. Финны, говорят, сами боятся. У них маги есть, но наши маги не хуже.

Я кивнул, не вступая в разговор.

Он не знал. Никто не знал. Что внутри меня — что-то, чего я сам не понимаю. Что какой-то старик в тёмной мантии уже пытался меня завербовать. Что менталист в вербовочном пункте сказал про «барьер в сознании».

Армия была не выбором. Армия была единственной дверью, которая передо мной открылась.

На третий день пути мы добрались.

Лагерь оказался маленьким. Человек на двести, не больше. Палатки из серой парусины, кое-где навесы из веток. Вокруг — чахлые сосны и болотистая земля, которая хлюпала под ногами. Пахло дымом, прелой листвой и чем-то кислым — может быть, близкой водой.

— Размещайтесь! — крикнул сержант, тот самый рябой, что выдавал нам обмундирование. — Палатки на десять человек, вон там. Завтра распределение по отрядам.

Я нашёл свободное место у дальнего костра, скинул ранец. Вокруг суетились люди, чистили сапоги, грели руки у огня. Кто-то уже достал краюху хлеба и вяленое мясо.

Я сидел и смотрел на огонь, когда его заметил.

Он стоял у края лагеря, спиной к сосне, и пристально смотрел на меня. Невысокий, жилистый, в зелёной кожаной броне — не армейской, а явно дорогой, пошитой на заказ. Из-за спины торчала рукоять длинного меча — такого длинного, что его не вытащить в тесноте, только на открытом месте. Двуручник.

Он не носил армейского знака. Вместо этого на его груди была вышита маленькая вспышка — лучи, расходящиеся от точки.

Орден Вспышки.

Я вспомнил слова менталиста: *«Не доверяй тем, кто носит чёрные мантии»*. Но этот был в зелёном. Светлый.

Он подошёл. Бесшумно. Сел рядом, как будто мы были старыми знакомыми.

— Игорь Крадов, — сказал он тихо. Не вопрос. Утверждение.

— Откуда знаешь? — спросил я, положив ладонь на рукоять меча.

— Не дёргайся, — он усмехнулся. — Я не враг. Меня зовут Велемир. Я из Ордена Вспышки. И я знаю, кто ты.

Он оглянулся — быстро, по-звериному. Убедился, что никто не подслушивает.

— Мы не можем говорить здесь долго. Но ты должен знать. Пророчество… оно не такое простое, как говорят в армии.

Я молчал. Он продолжил, почти шёпотом:

— Знаешь, почему мы с Орденом Шороха воюем уже сто лет? Потому что нас дурачат. Пророчество напугало всех — но оно же дало и ложный след. Появится много людей, похожих на избранных. Таких, как ты, — с двумя аспектами. Но не все они настоящие. Ты — настоящий. Я это вижу. И тёмные скоро тоже увидят.

— Откуда ты… — начал я.

— Не важно. — Он поднялся. — Будь осторожен. Шорох уже ищет тебя. А мы… мы будем рядом. Не всем из нас можно верить, Игорь. Но пророчество не врёт.

Он развернулся и ушёл так же бесшумно, как появился. Зелёная броня растворилась в сумерках между палатками.

Я остался сидеть у костра.

Дрова трещали. Кто-то за спиной затянул унылую песню про солдатскую долю. Я смотрел на огонь и пытался переварить услышанное.

*Ложные избранные. Я — настоящий. Орден Шороха уже ищет.*

— Что за чушь? — прошептал я в пустоту.

И тут внутри меня что-то шевельнулось.

Не боль. Не страх. Что-то другое. Будто кто-то спал глубоко внутри и начал просыпаться.

Голос. Тихий, мягкий, как шелест листвы.

*«Он сказал не всё. Орден Шороха не просто хочет усилить тёмных магов. Они похищают избранных. Вливают зелье насильно. Ты станешь тенью. Навсегда. Не дай им схватить тебя».*

Я замер. Руки похолодели. Я узнал этот голос — он был моим, но не моим. Будто часть меня, о которой я не знал, вдруг заговорила.

И сразу — второй.

Холодный. Твёрдый. С насмешкой.

*«Врёт. Орден Вспышки не лучше. Они хотят то же самое — просто притворяются добрыми. Этот Велемир сказал тебе только то, что выгодно им. А этот "голос"… ты уверен, что он вообще светлый?»*

Тишина. Оба замолчали, как будто их никогда и не было.

Я сидел, глядя на огонь, и чувствовал, как внутри меня только что открылась дверь, которую я не просил открывать.

Кто прав? Светлый голос? Тёмный? А может, оба?

Или никто?

Ветер донёс запах гари и болотной сырости. Где-то на краю лагеря заржала лошадь.

Я достал один из коротких мечей, провёл пальцем по лезвию. Холодный металл не дал ответа.

Глава 4.

Утром лагерь гудел как растревоженный улей.

— Ударный отряд! — кричал рябой сержант, шагая вдоль шеренги. — Семеро. Добровольцы. Остальные — в охранение и обоз.

Я стоял ровно, сцепив руки за спиной. Внутри всё сжалось. Вчерашние голоса ещё звучали в голове, но тихо, как эхо. Светлый шептал что-то неразборчивое, тёмный молчал. Или притворялся.

— Крадов! — сержант ткнул в меня пальцем. — Ты в ударный. С оружием обращаться умеешь, я видел.

Я кивнул. Рядом назвали ещё шестерых. Рыжий парень из обоза — его звали Федька. Двое крепких мужиков лет за тридцать, похожих на бывших охотников. Сутулый молчаливый лучник. И двое совсем зелёных, младше меня.

— Ваша задача, — сержант развернул самодельную карту на пеньке, — вот здесь, в трёх верстах к западу, финны поставили малый лагерь. Человек пятнадцать. Разведчики и пара магов-элементалистов. Вы их выбиваете. Ждёте смену. Возвращаетесь.