Проклятый дом

ГЛАВА 1. МЕЧТА, РОЖДЁННАЯ В БЕЗЫСХОДНОСТИ

Настя сидела на кухне их маленькой двушки на окраине города и смотрела в окно. За ним был серый город, серое небо, серая жизнь. Дома напротив — такие же серые, как и их собственная квартира. Машины на улице вечно куда-то спешили, но никогда не приезжали туда, где действительно хотели оказаться. Люди проходили мимо, не глядя друг на друга, каждый сам по себе.

Она перевела взгляд на стол. Перед ней лежала кредитная выписка — бумага, испещрённая красными цифрами. Они пульсировали, как рана, которая не заживала. Семь лет прошло с тех пор, как она встретила Павла. Семь лет арендованной жизни, семь лет откладывания на ипотеку, семь лет компромиссов и надежд, которые таяли с каждой просрочкой.

Настя провела пальцем по одной из строк — просрочка за прошлый месяц. Штраф. Ещё один штраф. Она закрыла глаза и почувствовала, как внутри закипает то знакомое, уже привычное отчаяние. Оно всегда приходило, когда она смотрела на цифры. Оно было её постоянным спутником последние два года.

Она посмотрела на свои руки — тонкие, с обломанными ногтями, с маленькой потёртостью от кольца, которое она давно перестала носить. Эти руки когда-то рисовали эскизы — смелые, яркие, полные жизни. Она хотела стать дизайнером интерьеров, создавать красивые пространства, в которых людям будет хорошо. Теперь эти руки просто перебирали бумаги, считали просрочки и сжимали чашку с остывшим чаем.

Она вспомнила, как они встретились. Студенческие годы. Она училась на дизайнера, он — на строителя. Общие друзья привели их в один бар, где играла живая музыка. Павел был весёлым, уверенным, он много жестикулировал, рассказывая о своих планах. Он говорил о бизнесе, о деньгах, о том, что когда-нибудь они купят дом за городом и будут жить своей жизнью. Она влюбилась в его мечты. Она поверила в них.

— У меня есть план, — сказал он тогда, на втором свидании, глядя ей в глаза. — Мы сделаем это вместе. Я построю дом, ты сделаешь его красивым. Мы будем жить по-своему.

Она улыбнулась ему. Она была готова идти за ним куда угодно.

Семь лет прошло. План так и остался планом.

В прихожей звякнули ключи. Павел вошёл, усталый, с мешками под глазами. Пальто было старым, потёртым на локтях — он носил его уже пять лет, потому что на новое не было денег. Он снял его, повесил на спинку стула и сел напротив.

Движения его были медленными, как у человека, который тащит на себе непосильный груз. Он потёр лицо руками — жест, который она видела сотни раз. Он всегда так делал, когда уставал.

— Опять? — спросил он, взглянув на выписку.

— Опять, — тихо ответила она. — Мы не вылезем, Паша. У нас нет ни денег, ни перспектив.

Она положила руки на стол. Пальцы дрожали.

— Я не могу больше так жить, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я не могу каждый день смотреть на эти цифры и знать, что мы никогда не выберемся. Мы не можем позволить себе даже маленький отпуск. Мы не можем купить нормальную еду. Мы не можем сделать ремонт в этой дыре. Мы просто существуем, Паша. Мы не живём.

Она замолчала. Слёзы подступили к глазам, но она сдержала их. Она не хотела плакать перед ним. Она хотела быть сильной.

Павел молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах была та же усталость, что и у неё. Но где-то глубоко, в самой глубине, ещё теплился огонёк. Он был слабым, почти незаметным, но он был. И он не давал ей окончательно сломаться.

— Я знаю, — сказал он наконец. — Я тоже думаю об этом каждый день. Каждое утро, когда я просыпаюсь, я думаю: что мы будем делать? Как мы выберемся? И я не нахожу ответа. Но я хочу предложить кое-что.

Он достал из рюкзака сложенный лист бумаги и положил на стол. Бумага была помятой, на ней были его заметки, цифры, расчёты. Он носил её с собой уже две недели, перечитывая и пересчитывая каждый вечер.

— Просто посмотри, — сказал он. — Не говори ничего. Просто посмотри.

Настя развернула лист. Это было объявление о продаже старого особняка. Чёрно-белая фотография, сделанная, кажется, лет двадцать назад — плёнка уже начала выцветать по краям. Дом с башенкой, резными наличниками, кованым балконом. Даже на этой плохой фотографии он казался красивым. Казалось, что он дышит, что у него есть душа.

«Продаётся купеческая усадьба начала XX века. Земля — 3 гектара, здание — 780 кв. м. Цена низкая в связи с аварийным состоянием и статусом объекта культурного наследия».

Настя несколько раз перечитала объявление. Цифры не менялись. 3 гектара. 780 квадратных метров. Смешная цена.

— Три гектара? — переспросила она, чувствуя, как внутри шевелится что-то, что она давно похоронила. — Ты предлагаешь купить это? Мы не можем себе позволить даже ипотеку на двушку.

— Слушай, — сказал Павел, и его голос стал более живым, более тёплым. Он подался вперёд, положил локти на стол. — Я всё посчитал. Кредит на покупку и ремонт. Банк даёт программы для предпринимателей. Если мы сделаем гостевой дом, окупаемость — пять лет. Дальше — чистая прибыль. Мы переедем туда. Будем жить на своей земле. Никаких соседей за стеной. Никаких арендодателей. Наш дом.

Он развернул перед ней свой эскиз, нарисованный от руки на миллиметровке. Он носил его с собой, перерисовывал, добавлял детали. Большой дом, гостевые домики на территории, парковка, сад, пруд. Дорожки, беседки, зона для барбекю. Ресторан с панорамными окнами, выходящими на реку. Всё было прорисовано до мельчайших деталей — он потратил на это много вечеров, когда она уже спала.

— Мы можем сделать всё, — сказал он, и в его голосе появилась та уверенность, которая когда-то заставила её влюбиться в него. — Спа, ресторан, место для свадеб. Это будет не просто дом. Это будет место, куда поедут со всей области. Мы будем хозяевами своей жизни.

Настя смотрела на эскиз, и внутри неё просыпалось что-то, что она давно похоронила. Надежда. Тёплая, хрупкая, почти несмелая. Она боялась даже думать о ней, потому что каждый раз, когда она позволяла себе надеяться, реальность разбивала её в пух и прах.

— Я боюсь, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я так боюсь, Паша.

— Я тоже, — ответил он, протягивая руку и накрывая её ладонь своей. — Я ужасно боюсь. Но я ещё больше боюсь, что мы проживём так всю жизнь. В этой дыре. С этими кредитами. Ничего не меняя. Я не хочу смотреть на тебя через десять лет и видеть ту же усталость, что и сейчас.

Она сжала его руку. Пальцы были холодными, но внутри разливалось тепло. Тёплое, спасительное тепло надежды.

— Давай попробуем, — сказала она. — Мы попробуем. И если не получится — хотя бы будем знать, что пытались.

Вечером того же дня Настя позвонила матери. Она сидела на кухне, сжимая телефон в руках, и смотрела на стену. На стене висела фотография их свадьбы — она была молодая, счастливая, в белом платье. Он был рядом, в костюме, с широкой улыбкой. Они выглядели так, будто весь мир у их ног.

— Мам, — сказала она, когда мать взяла трубку. — У нас с Пашей новый план.

— Какой ещё план? — голос матери был настороженным. Она всегда чувствовала, когда Настя звонит с плохими новостями. — Вы опять влезли в долги?

— Нет... ну, да. Но это будет наш дом. Мы купим старую усадьбу за городом и сделаем гостевой дом. Три гектара земли, огромный особняк. Мы переедем туда, будем жить на своей земле.

Тишина на том конце провода. Настя слышала, как мать дышит, как где-то в трубке трещит помеха.

— Настя, — медленно сказала мать. Её голос был низким, с металлическими нотками, которые появлялись, когда она пыталась говорить твёрдо. — Вы не строители. У вас нет денег. Ты понимаешь, на что подписываешься? Ты понимаешь, что это авантюра?

— Мы справимся, мам. Мы всё продумали. Паша нарисовал план, мы посчитали затраты, банк одобрил кредит...

— Ты всегда так говоришь, — ответила мать, и в её голосе послышалась боль. — Ты всегда говоришь «мы справимся», а потом плачешь мне в трубку. Я тебя знаю, дочка. Ты не умеешь отказывать себе в надежде. Ты видишь только хорошее, а плохое замечаешь слишком поздно.

Настя хотела возразить, но слова застряли в горле. Она знала, что мать права. Она всегда была оптимисткой и всегда обжигалась. Каждый раз, когда она верила во что-то, судьба находила способ разбить её надежды.

— Мам, — сказала она, и голос её стал тише. — Я не могу больше так жить. Я не могу каждый день смотреть на эти счета и знать, что у нас ничего нет. Я хочу свой дом. Я хочу знать, что мы не просто существуем, а живём. Понимаешь?

Мать помолчала. Когда она заговорила снова, голос её смягчился.

— Послушай, — сказала она. — Если что-то пойдёт не так, я здесь. Приезжай, когда захочешь. Я всегда буду рядом. Но я надеюсь, что у вас всё получится. Правда, дочка. Я очень хочу, чтобы у вас всё получилось. Просто будь осторожна. И не забывай, что у тебя есть я.

Они поговорили ещё несколько минут. Мать спрашивала про работу, про здоровье, про Павла. Настя отвечала односложно. Она не могла сказать матери, что внутри неё страх смешан с надеждой, и она не знает, что из этого сильнее. Она не могла признаться, что в глубине души боится провала больше всего на свете.

— Я люблю тебя, мам, — сказала она перед тем, как положить трубку.

— Я тебя тоже, дочка, — ответила мать. — Береги себя.

Настя выключила телефон и заплакала. Она сидела на кухне, уткнувшись лицом в ладони, и плакала — тихо, беззвучно, чтобы Павел не услышал. Она плакала от страха, от надежды, от усталости. Она плакала о том, что ей тридцать пять, а она всё ещё не знает, как правильно жить.

Через неделю они приехали на осмотр. Утро было туманным, и дом появился перед ними постепенно, как призрак из сна. Сначала — тёмный силуэт на фоне серого неба. Потом — очертания башенки, крыши, балкона. Потом — детали: резные наличники, кованые перила, старые окна с выбитыми стёклами.

Он стоял на холме, окружённый старыми липами. Ветви касались земли, укрывая участок тенью. Трава была высокой, по пояс, и шуршала под ногами. Где-то каркала ворона, и звук разносился по пустому участку, как эхо, которое никто не хотел слышать.

Настя шла по дорожке, которая когда-то была вымощена камнем. Теперь камни заросли мхом, и ноги проваливались в мягкую землю. Она чувствовала запах сырости, прелой листвы и чего-то сладковатого, что напоминало ей о детстве. Она подошла к дому и замерла.

Даже в разрухе он был величественным. Резные наличники на окнах, башенка с флюгером, кованый балкон — весь покрытый ржавчиной, но всё ещё угадываемый. Фасад был облуплен, штукатурка осыпалась, крыша просела. Но архитектура читалась — модерн с элементами неорусского. Она видела, каким он был когда-то, и каким мог бы стать снова.

— Боже, — прошептала Настя. — Он дышит. Он чувствует нас.

Агент по недвижимости, лысоватый мужчина в потёртом пиджаке, открыл калитку. Калитка противно скрипнула, как будто не открывалась годами.

— Особняк Лаврентьевых, — сказал он, и голос его звучал как заученная речь. — Постройка 1904 года. Архитектор — ученик Шехтеля, между прочим. Владельцы держали фабрику и за рекой строили завод. Потом — революция, национализация, коммуналка, детский сад, потом — забросили. Последние хозяева сгорели в девяностых. С тех пор — никого.

Настя вошла в холл. Запах ударил в нос — тяжёлый, влажный, с примесью плесени, старого дерева и мышиного помёта. Она не поморщилась. Она вдыхала его как что-то живое, как часть истории, которую они могли бы продолжить.

Холл был огромным. Четырёхметровый потолок, лепнина — ангелы, виноградные лозы, розы — сохранилась почти везде, только в одном месте обвалилась. Камин из тёмно-зелёного мрамора с прожилками — массивный, с резными колоннами. Внутри камина лежали обгоревшие головешки, и Настя представила, как здесь горел огонь, как свет танцевал на стенах, как люди сидели в креслах и говорили о чём-то важном.

Дубовая лестница, широкая, с резными перилами, вела на второй этаж. Ступеньки поскрипывали, но держались. Настя провела рукой по перилам. Древесина была гладкой, отполированной сотнями рук.

— Здесь будут номера для гостей, — сказала она. — Восемь комнат. В каждой — своя атмосфера. Я уже вижу их, Паша. Я вижу, как это будет выглядеть.

Павел смотрел на неё и улыбался. Он не говорил ни слова, но в его глазах горел тот же огонь.

— Ты уже всё придумала? — спросил он.

— Я придумывала это всю свою жизнь, — ответила она.

Они вышли на задний двор. Сад спускался к пруду. Пруд был заросшим — покрыт зелёной ряской, из воды торчали сухие ветки. Но угадывалась его форма: овальный, с каменной окантовкой, которая обвалилась местами. За прудом начинался парк — старые дубы и клёны, дорожки, заросшие травой. За парком — поле, уходящее к реке.

— Три гектара, — сказал Павел. — Можно сделать тропинки, беседки, мостик через пруд. Детскую площадку. Зону для свадеб. Место, где люди будут счастливы.

Настя кивнула. Она уже видела это. Она видела, как по дорожкам гуляют гости, как на пруду плавают утки, как в беседках пьют чай. Она видела себя — хозяйкой, которая встречает людей, которая дарит им тепло и уют.

— Мы сделаем это, — сказала она. — Мы обязательно сделаем.

Они не ожидали, что оформление займёт почти три месяца. Каждый день приносил новые препятствия, как будто вселенная проверяла их на прочность.

Сначала был банк. Павел принёс бизнес-план, сметы, справки, поручителей. Банковский служащий — молодой человек с безучастным лицом — листал бумаги и задавал вопросы, на которые у Павла не было ответов.

— Срок окупаемости?

— Пять лет.

— Гарантии?

— Залог — сам дом.

— У вас есть поручители?

— Да.

— Мы рассмотрим. Через две недели ответ.

Две недели превратились в месяц. Павел звонил каждый день, сидел в очередях, переделывал документы. Он похудел, осунулся, перестал бриться. Настя видела, как он тает на глазах, как каждое утро он уходит с надеждой и возвращается с пустыми руками.

Однажды он вернулся поздно вечером, сел на кухне, положил голову на руки и просидел так полчаса. Настя подошла, положила ладонь ему на плечо.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Они снова попросили новые документы, — сказал он, не поднимая головы. — Я не знаю, сколько ещё мы можем ждать.

— Мы подождём, — сказала она. — Мы дождёмся.

Она не была уверена в этом, но сказала.

Наконец банк одобрил кредит.

— Вы должны понимать, — сказал служащий, — это рискованный кредит. Но мы одобрили.

Павел выдохнул и упал на стул. Он не плакал, но его глаза были влажными. Он взял Настю за руку и сказал:

— Мы сделали это. Первый шаг.

Потом был департамент охраны объектов культурного наследия. Чиновница — женщина в очках с толстыми линзами, с холодным голосом — долго листала их бумаги.

— Фасад можно восстановить только по историческим чертежам. Вы их нашли?

— У нас есть фотографии 1910-х годов, — сказала Настя. — Мы нашли их в краеведческом музее. И мы наняли архитектора-реставратора.

— Покажите разрешение.

Архитектора ещё не было.

— Без него я не подпишу разрешение на фасадные работы, — сказала чиновница. — Кровля — только по историческим материалам. Черепица — специальная, ручной работы. Аналогов нет. Вы понимаете, что это такое?

— Понимаем, — сказал Павел.

— Хорошо. В таком случае, идите и ищите архитектора и черепицу. Как только будете готовы — приходите снова.

Павел и Настя вышли из кабинета убитые. Стояли в коридоре, прислонившись к стене.

— Где мы возьмём историческую черепицу? — прошептала Настя.

— Найдём, — сказал Павел. — Мы всегда находим.

Они нашли. Объехали полстраны. Мастер, который делал черепицу вручную по старым технологиям, назвал цену.

— Пятьдесят евро за штуку, — сказал он. — Вам понадобится десять тысяч штук.

— Полмиллиона рублей, — прошептала Настя.

— Это искусство, — сказал мастер. — Вы не можете купить искусство дёшево.

Они продали машину. Взяли ещё один кредит. Настя продала свои украшения — маленькое золотое кольцо, которое ей подарила бабушка, и серёжки, которые она носила на свадьбу. Когда она снимала их в последний раз, она плакала. Но она знала: это ради будущего.

— Мы справимся, — сказала она.

Архитектора-реставратора нашли через три месяца. Пожилой профессор, который изучал усадьбы всю свою жизнь. Он приехал, осмотрел дом, долго молчал и сказал:

— Это Лаврентьевский дом. Жемчужина. Если вы хоть что-то испортите, я подам в суд.

Наконец разрешение было получено. Фасад, кровля, лепнина — под контролем экспертов. Внутренние работы — свободно.

— Мы можем начинать, — сказал Павел.

— Через три месяца, — устало улыбнулась Настя.

Но в её глазах горел огонь. Она верила.

Они приехали в дом в первое утро лета. Солнце только начало подниматься, и лучи его пробивались сквозь листву старых лип, ложась на стены особняка золотыми пятнами. Птицы пели где-то в ветвях, и Настя остановилась на мгновение, чтобы закрыть глаза и вдохнуть этот запах — смесь росы, старого дерева и только что начавшегося дня.

— Мы здесь, — сказал Павел.

Он стоял рядом, смотрел на дом, и в его взгляде была та же смесь страха и надежды, что и у неё.

— Мы здесь, — повторила она.

Они вошли в холл. Свет из окон освещал комнату, и в этом свете пыль казалась золотой. Дом, который они видели в разрухе, начинал превращаться во что-то другое. В обещание.

Настя подошла к камину и провела рукой по мрамору. Камень был холодным, но она чувствовала, как он начинает отогреваться под её пальцами.

— Это будет наш дом, — сказала она. — Наш.

Павел подошёл и обнял её сзади. Она чувствовала его дыхание на своей шее.

— Мы сделаем его красивым, — сказал он. — Ты сделаешь его красивым.

Она повернулась к нему. В её глазах блестели слёзы.

— Я боюсь, — сказала она. — Я так боюсь, что у нас не получится.

— Получится, — сказал он. — Я обещаю.

Они стояли в пустом холле, обнявшись, и дом молчал, глядя на них пустыми окнами. Он ждал. Он всегда ждал.

Начало было полным энтузиазма.

Они приехали с инструментами, водой, едой, спальными мешками. Поставили палатку в холле, натянули тент, завели генератор, чтобы было электричество. Настя повесила на стену фотографию дома начала XX века — чтобы видеть цель. Каждое утро она смотрела на неё и говорила себе: «Мы сделаем это».

Первые дни они работали как одержимые. Выносили мусор, сдирали обои, снимали штукатурку. Павел разбирал старые перегородки, Настя сортировала то, что можно было оставить. Их руки были в мозолях, лица — в пыли, но они улыбались.

К концу первой недели холл был чистым. Настя стояла посередине и смотрела на голые кирпичные стены. Кирпич был старым, тёмно-красным, с отпечатками пальцев мастеров, которые клали его сто лет назад. Она провела по ним рукой, и ей показалось, что кирпичи тёплые.

— Здесь жили люди, — сказала она. — Они ходили по этому полу, дышали этим воздухом. Мы вернём им их дом.

Павел стоял рядом и смотрел на неё.

— Давай сначала сделаем крышу, — сказал он. — Без крыши всё остальное бессмысленно.

Она кивнула.

Они не знали тогда, что крыша станет их первым кошмаром.

Павел залез наверх и снял одну старую черепицу. Она треснула в его руках и раскололась на две части. Вторая пошла трещинами, рассыпалась на куски, как только он коснулся её. Третья тоже раскололась. Четвёртая, пятая, десятая — все были в трещинах, все ломались при малейшем прикосновении. Старая черепица, которой было больше ста лет, превратилась в хрупкий материал, который рассыпался в труху.

Павел спустился вниз. Его руки дрожали.

— Мы не можем использовать это, — сказал он. — Всё сгнило. Надо заказывать новую.

— Сколько? — спросила Настя.

— Десять тысяч штук.

Настя закрыла глаза. Она не плакала, но внутри неё что-то сжалось.

— Мы закажем, — сказала она. — Мы найдём деньги.

Они заказали черепицу. Она пришла через месяц — два грузовика, полных тяжёлых ящиков. Они вдвоём разгружали их, таскали ящики, складывали под навес. Каждый ящик весил под тридцать килограммов. У них болели спины, руки дрожали, но они не останавливались.

— Мы справимся, — говорила Настя, вытирая пот со лба.

Она не знала, что впереди ещё четыре катастрофы.

Первая катастрофа случилась через две недели после того, как они начали укладывать черепицу.

Они закончили ставить стропила на одной из секций крыши и накрыли их плёнкой — плотной, чёрной полиэтиленовой плёнкой, которую Настя купила в строительном магазине. Плёнка должна была защитить дерево от дождя, пока они не положат черепицу.

Но в ту ночь поднялся ветер. Не просто ветер — ураган. Он дул с такой силой, что старые липы гнулись до земли, а с реки летели брызги воды. Плёнка, которую они закрепили, не выдержала. Она рвалась на части, как бумага. Огромные куски чёрной плёнки взлетали в воздух, кружились над домом и улетали в темноту, к реке.

Павел проснулся от шума. Он выбежал из палатки, включил фонарь и увидел, как ветер срывает последние куски плёнки, как обнажённые стропила мокнут под дождём.

— Нет! — закричал он. — Нет!

Он попытался выбежать на улицу, чтобы закрепить плёнку, но ветер был слишком сильным. Он сбивал его с ног, бросал в лицо песок и мелкие камни. Павел упал, ударился коленом о камень и лежал на земле, глядя, как их работа улетает в темноту.

Утром они увидели ущерб. Стропила были мокрыми. Древесина, которую они обработали защитным составом, напиталась влагой. Часть стропил уже начала деформироваться.

— Мы потеряли неделю, — сказала Настя, стоя под дождём и глядя на разрушенную плёнку. — Мы должны переделать.

— У нас нет времени, — сказал Павел. — И нет денег на новую плёнку.

— У нас нет выбора.

Они купили новую плёнку. Более плотную, усиленную. Они закрепили её лучше — прибили досками, прижали грузом, завязали верёвками. Но ветер вернулся через три дня.

Плёнка снова порвалась. Не вся, но достаточно, чтобы внутрь попала вода. Стропила снова намокли. И на этот раз они начали гнить.

Павел стоял на крыше и смотрел на свою работу. Он не плакал. Он просто стоял и смотрел.

— Мы не можем так дальше, — сказал он. — Это бесполезно.

Настя молчала. Она не знала, что сказать.

Вторая катастрофа случилась через две недели.

Павел решил не ждать, пока они уложат всю черепицу, и начал укреплять стропила, которые уже начали гнить. Он заказал новые доски, обработал их защитным составом, начал заменять повреждённые. Он работал один. Настя была занята на кухне — она готовила обед и сортировала материалы.

Павел вытаскивал старые стропила и вставлял новые. Он не рассчитал нагрузку. Старые стропила, которые он уже вытащил, перестали держать вес. Новая конструкция была слабее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.