Ради тебя. Книга вторая

Глава

Эта книга родилась не в тишине кабинета – она росла среди разговоров, споров, сомнений и той самой веры, которая не даёт опустить руки, когда кажется, что сил больше нет.

Я хочу сказать огромное спасибо Вере Парфёновой Бартовой – поэтессе, чьё слово стало для меня не просто вдохновением, а настоящим компасом. Вера, ты была рядом в самые трудные моменты, поддерживала, когда текст не шёл, и верила в историю. Твоя тонкая душа и твой поэтический взгляд на мир помогли этой книге обрести глубину, а мне – не потерять себя на этом пути. Спасибо тебе за свет, который ты зажигаешь вокруг.

Отдельная благодарность – Наталье Биктуловой, врачу-кардиологу, блогеру и просто замечательному человеку. Наталья, твои профессиональные советы и та душевная щедрость, с которой ты делилась своим временем и опытом, сделали эту книгу достовернее, а меня – увереннее. Спасибо, что была рядом, когда требовалась точность, и оставалась человеком, когда нужно было просто тепло.

Спасибо вам обеим. Без вас эта история была бы другой. А может, её и вовсе не случилось бы.

Андрей DJ Арктический

Данное литературное произведение является художественным вымыслом. Автор создавал мир, персонажей и сюжетные линии, руководствуясь творческим замыслом, а не намерением отразить чью-либо реальную жизнь или конкретные события. Несмотря на то, что в книге могут упоминаться реально существующие города, организации или исторические периоды, все происходящее в ней действия и её герои – созданы воображением автора. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или ушедшими, или с реальными событиями следует считать непреднамеренными и случайными.

«Я найду эту наглую сволочь!

Где и кто бы она ни была!

Ранним утром иль в тёмную полночь,

Отыщу два кровавых крыла!

Только ты лишь живёшь в моём сердце,

Место там для любви навсегда!

Сможешь и от беды отогреться

У тепла родного огня!»

Вера Парфенова Бартова «Песнь Насти»

Глава первая

Три месяца – это как плотная, непрозрачная плёнка на стекле. Мир с той стороны доносится искажёнными силуэтами и приглушёнными звуками. Настя жила в этой плёнке. Дни в госпитале текли, как густой сироп, а вечера в пустой комнате замирали в звенящей тишине, которую она научилась не замечать.

В один из таких вечеров, когда темнота за окном стала абсолютной, а тиканье часов на стене отдавалось в висках монотонным пульсом, она подошла к старому письменному столу. На нём, в строгом, почти ритуальном порядке, лежали немые свидетели её новой жизни: карта с паутиной кровавых отметок, снимок УЗИ, прижатый под стекло, и странное белое перо, лежащее на чёрном бархате.

Но сегодня её рука потянулась не к ним. Она открыла верхний ящик и вынула толстую, потёртую тетрадь в тёмно-синей обложке. Дневник. Она не писала в нём последовательно – лишь выплёскивала в него осколки мыслей, когда становилось невыносимо. Поэтому даты в нём скакали, как битое стекло под ногами: сегодняшняя боль заставляла перечитывать вчерашний ужас, а записи месячной давности внезапно обретали новый, страшный смысл.

Она прикоснулась пальцами к перу – оно было холодным. Потом – к краю ультразвукового снимка. И только после этого, сделав глубокий, ровный вдох, она открыла тетрадь наугад. Её взгляд упал не на свежую страницу, а на запись от 17 декабря. Настя стала читать. Не с начала, а с тех фрагментов, что цепляли её сейчас, выстраивая разорванную нить памяти в причудливый, но единственно возможный узор.

Запись от 17 Декабря.

«Пустота не затягивается. Она затвердевает, как неправильно сросшаяся кость. Каждый день я просыпаюсь и на долю секунды забываю. Потом – удар под дых. Холодная простыня с его стороны, немое радио на кухне, его тапочки, всё ещё стоящие у порога. Я не убрала их. Пусть стоят. Пусть ждут.

Работа – единственное, что не даёт сойти с ума. Госпиталь теперь мой ковчег и моя тюрьма. Запахи – спирт, хлорка, гной и вечный пот – въелись в кожу. Я меняю бинты, ставлю уколы, улыбаюсь мальчишкам с обрубками вместо конечностей. Я научилась не видеть в них людей – только раны, которые нужно обработать. Иначе сойдёшь с ума. Я видела, как это случилось с Валентиной Петровной, когда она получила похоронку. Её спасли, но глаза так и остались стеклянными. Иногда я ловлю себя на том, что смотрю в маленькое зеркало в ординаторской и ищу в своих глазах то же самое стекло. Его пока нет. Там до сих пор горит дикое, невыплаканное бешенство.

Кто-то должен платить. Но кому предъявить счёт? Не той ли белой твари, что пришла в наш двор на рассвете и ушла, забрав его с собой? Она говорила о выборе, о вечности. Но какой выбор может быть, когда нож приставлен к горлу всего твоего мира?

Я начала искать. Не знаю, что ищу – смысл, ответ, хоть какую-то нить. Вечера убиваю за компьютером, листая форумы, закрытые паблики, архивы газет. Ищу аномалии. Чудесные спасения. Истории, где пуля отклонялась, мина не взрывалась, где один выживал вместо целого отделения. Я выписываю даты, имена, населённые пункты. Моя карта на столе в спальне постепенно покрывается кровавыми точками, и между ними проступает какой-то узор. Слишком много «везения» на одном участке фронта. Слишком много людей, выживших в абсолютно безнадёжных ситуациях, после которых вокруг них как будто выкашивало смертью – родных, друзей, сослуживцев. Как будто за спасение нужно было немедленно заплатить.

Изольда. Она видит то, что скрыто. Живёт на краю города, в полуразвалившемся домике у кладбища. Говорят, с ней опасно. Но мне уже не страшно.»

Запись от 19 Декабря.

«Была у Изольды. Её дом пахнет сушёными травами, плесенью и древностью. Не стала тратить время на предисловия. Рассказала про Сергея. Про то раннее утро, белую фигуру в сиянии, про ультиматум и его уход. Про то, что осталось только белое перо, обжигающее кожу.

Изольда долго молчала, перебирая костяные бусины на шнурке. Потом взяла мою руку, перевернула ладонью вверх и провезла по ней сухим, шершавым пальцем. Мурашки побежали к локтю.

– Ты не ищешь мужа, дитя, – проскрипела она. – Ты ищешь ту, что его взяла. Она не ангел. Ангелы не торгуются. Она – древняя сущность, созданная из остатков сотворения мира. Она – как первый обман. Её мир – тишина и холодная вечность. Наш мир – боль, любовь, память – для неё шум, помеха. Но она жаждет этого шума. Как пьяница – дешёвого вина. Она вплетает в свою вечность сильные души, чтобы согреться.

– Как её найти? – спросила я, и голос не дрогнул. Внутри всё было сжато в ледяной ком.

– Её нельзя найти. К ней можно прийти по следу её сделок. Ищи не её. Ищи того, кого она только что спасла. Свежую рану на полотне судьбы. Там, где чудо обернулось для кого-то другого проклятием. Она всегда рядом с таким. Ждёт, чтобы забрать плату. Или… сделать новое предложение.

Она встала, кряхтя, и достала с полки завёрнутый в потемневшую кожу свёрток. Развернула. Внутри лежали три неровных чёрных камня, холодные на вид, и пожелтевший лист пергамента с выцветшими знаками.

– Это не заклинания. Это – якоря. На время. – Она сунула свёрток мне в руки. Камни оказались на удивление тёплыми. – Когда увидишь Белую Тень, раскидай их вокруг неё треугольником. Они на миг пригвоздят её к нашей реальности. Но откроют и тебя ей. Будет больно. Решай сама, когда рискнуть.

Я спросила, что она хочет взамен. Изольда усмехнулась, беззубым ртом.

– Я уже давно ничего не хочу. Мне просто интересно – сможет ли простая человеческая любовь разбить её ледяное высокомерие. Иди. Твоя любовь – твой щит. Пока ты помнишь и чувствуешь – ты для неё не перевариваемая.

Я вышла от неё. Камни жгли карман. В голове, вместо хаоса, впервые за три месяца выстроилась чёткая, страшная цель. Я не просто иду искать мужа. Я иду на охоту. И приманкой будет чужое горе.»

Запись от 15 Октября.

«Не знаю, зачем это пишу. Может, чтобы не сойти с ума. Или наоборот – чтобы окончательно понять, что я уже сошла. Сегодня утром меня вырвало. Просто так, от запаха кофе, который раньше обожала. Подумала на стресс, на нервы, на всю эту адскую карусель. Но внутренний голос, тот самый, что всегда знает правду, прошептал что-то страшное и неотвратимое.

Купила тест. Два. Третий, для верности. Все они сказали одно и то же. Две полоски. Неоспоримые, как приговор. Я беременна. Месяц, не больше. Получается, это случилось в нашу последнюю ночь. До того рокового утра. До неё.

Сижу на полу в ванной и смотрю на эти пластиковые палочки. Во мне нет радости. Только леденящий ужас и какое-то дикое, безумное буйство чувств. Он – там, в каком-то ледяном небытии с этой тварью. А здесь, во мне, живёт частичка его. Наша частичка.

Это не подарок судьбы. Это – заложник. Новый якорь, который бросает мне в ноги сама жизнь. И новая причина идти до конца. Он должен знать. Он должен вернуться. Он должен увидеть.

Я даже не знаю, кому молюсь. Но я поклялась себе в этот момент: я не просто верну его. Я верну отца своему ребёнку. И если эта Аэлис думает, что может отнять у меня всё, то она глубоко ошибается. Теперь во мне живёт не только ярость. Теперь во мне живёт будущее. И ради него я разорву её ледяную вечность голыми руками!»

Запись от 22 Декабря.

«Работаю на автопилоте. Руки сами делают перевязки, а голова прокручивает карту. Там, в этих точках, кто-то должен был выжить не по праву. Кто-то, чья удача пахнет кровью других.

Иногда мне кажется, я слышу его шаги в коридоре. Оборачиваюсь – никого. Это не призрак. Это – привычка. Привычка жить с ним. Её теперь надо отшибать, как назойливую муху. Иначе не выжить.

Мой щит – это уже не только память о нём и не только ярость. Мой щит – это тихое биение, которое с каждым днём становится всё отчётливей. Это новый, неприкосновенный долг.

«Вот и кружка с отбитою ручкой,

И в прихожей вот тапки твои

Ждут, скучают… Ты просто в отлучке…

Где ты ходишь? Скорей приходи!

И подушка тобою помята…

Тело помнит тепло твоих рук.

Заварила я нам чаю с мятой,

Ожидаю я в двери твой стук.»

(Запись прервана. На полях неразборчивая пометка, будто рука дрогнула).

«Только что завыла сирена где-то вдалеке. Сердце ёкнуло, как тогда, по привычке – не за себя, за него. Потом вспомнила. И тишина, которая наступила после, стала ещё гуще.

Сижу и смотрю на перо. Оно лежит рядом с дневником. Не горит больше, просто лежит, холодное и странно лёгкое. Единственное вещественное доказательство того, что та ночь была не кошмаром.»

Настя вздрогнула, оторвавшись от дневника, от последней дрожащей строки. В ушах ещё стояла воображаемая сирена, но её перебил новый звук – грубый, настойчивый гудок автомобиля под окном. Затем ещё один. И третий. Она подошла к окну, отодвинула штору.

Под фонарём на столбе, стоял, с ещё не облезшей заводской плёнкой на колёсных арках, новый УАЗ «Патриот». Из водительской двери, кряхтя и опираясь на палку, а потом, отшвыривая её с привычным движением, вылезал Дмитрий. Он выглядел похудевшим. Но в его глазах, поднятых к её окну, горел всё тот же знакомый, упрямый огонёк.

– Насть! Открывай! – его голос, немного хриплый после госпиталя, легко пробил стёкла. – Я с гостинцами! И с претензиями! Где этот козёл Легион, что даже в больницу не наведался? Я ему ногу… то есть, протез, в его наглый пятак всандалю!

Настя оторвалась от окна, выпустив из рук тяжёлую ткань шторы. Она провела ладонью по животу, всё ещё почти плоскому, но уже не принадлежавшему только ей. Потом глубоко вдохнула, выдохнула, стряхнув с лица остатки немого диалога с дневником. Надела привычную маску усталого спокойствия. Но внутри что-то перевернулось и встало на место. Теперь она шла открывать дверь не просто с горем и тайной. Она шла, чтобы впустить в свою войну первого союзника. Или стать для кого-то причиной новой беды.

Настя повернула ключ в замке. В ушах всё ещё стоял хриплый оклик Дмитрия, но теперь в нём слышалась не только привычная бравада, а что-то иное – напряжение, кованное поверх глубокой усталости. Ключ повернулся с глухим щелчком. Дверь распахнулась, впустив в прихожую порцию холодного ночного воздуха и тяжёлую, чуть скрипучую фигуру Дмитрия. Он стоял на пороге, слегка вывалясь вперёд. В его левой руке болталась огромная, яркая коробка конфет в глянцевом целлофане, а под мышкой правой – бутылка коньяка в подарочном картонном чехле.

– Насть! Наконец-то! – он ввалился внутрь. – Держи, гостинцы! Тебе – сладкое, чтоб горечь жизни перебить. А этому негодяю Легиону, который товарища в госпитале навещать забыл, – чтоб совесть залить. Если, конечно, она у него ещё осталась.

Он протянул коробку. Настя автоматически приняла её. Бант был завязан слишком старательно, по-солдатски грубо.

– Заходи, Дима, – тихо сказала она. – Проходи.

– А куда я денусь? – он прошлёпал в гостиную, оглядываясь с преувеличенным любопытством. – Ничего, уютно. Только слишком тихо. И слишком чисто. Будто тут никто не живёт.

Он опустился на диван, неловко устроив протез перед собой. Натянутая улыбка не дотягивалась до глаз. Глаза были другими – тёмными, глубоко запавшими, с сеткой мелких морщин у внешних уголков. В них горел всё тот же озорной огонёк, но теперь он казался прикрытым толстым слоем пепла.

– Ты обедал? – спросила Настя, ставя коробку на стол.

– Ага. Госпитальная баланда на второе. Хочется чего-то домашнего. Если, конечно, не затруднит.

Она кивнула, ушла на кухню. Через пять минут вернулась с двумя тарелками дымящегося борща, чёрным хлебом, сметаной в мисочке. Запах свеклы, тмина и говядины наполнил комнату, сделав её на мгновение обычной, мирной.

Дмитрий, усевшись за стол, с явным удовольствием втянул носом воздух.

– Вот это да. Прям как у мамки. – Он взял ложку, но прежде, чем начать есть, полез во внутренний карман куртки, вытащил плоскую металлическую фляжку. Открутил крышку, плеснул в пустой стакан Насти прозрачной жидкости. – Для сугреву. На, выпей. Спирт медицинский, чистейший.

Она покачала головой, отодвинула стакан.

– Не надо.

– Твоё дело, – пожал он плечами, вылил её порцию в свой стакан, странный жест, смесь бравады и отчаяния. Потом поднял стакан. – Ну, за встречу. И за отсутствующего хозяина. Пусть горит в аду.

Он глотнул, поморщился, принялся за борщ, жадно, крупно глотая. Настя ела молча, механически. Тиканье часов на стене казалось оглушительным.

– Так, где он, кстати? – спросил Дмитрий через пару минут, не поднимая глаз от тарелки. – В командировке? На задании? Или ему теперь не до старых друзей? Слухи ходят, понимаешь. Разные. Что он после того «Узла» … как бы это сказать… не в себе. Что его чуть ли не к ордену представляли, а он сбежал из части.

Настя положила ложку. Звук о фарфор прозвучал слишком громко.

– Его нет, Дима, – сказала она ровно, глядя на него поверх тарелки. – Его забрали.

Дмитрий замер с ложкой на полпути ко рту. Бровь дернулась.

– Забрали? Кто? Куда? В штаб? На допрос? – он положил ложку, уставился на неё. – Говори нормально, Настя. Что случилось?

– Не штаб, – она сделала глубокий вдох. – Его забрало… существо. Белая. С крыльями. Она назвалась Аэлис.

Дмитрий медленно, с явным усилием, протёр ладонью лицо.

– Насть, – сказал он тихо, без тени насмешки. – Ты в порядке? Головой не…? В госпитале говорили, у тебя стресс, ты могла…

– Я не сошла с ума, – перебила она, и её голос зазвучал твёрже. – Я была там. Видела её. Она пришла сюда, к нам во двор. Убила Вольта. Одним движением. Потом поставила Сергею ультиматум. Или он уходит с ней в её «вечность», или она убьёт меня. Здесь и сейчас.

Она говорила монотонно, словно зачитывала протокол. Дмитрий слушал, не двигаясь. Его лицо становилось каменным.

– И он… ушёл? – глухо спросил он.

– Да, – односложно выдохнула Настя. – Чтобы спасти меня. У меня есть что-то вроде доказательства. – Она встала, подошла к письменному столу, взяла бархатный лоскут. Развернула. На ладони лежало белое перо. – Оно обжигает, когда пытаешься его сломать. Но оно настоящее.

Дмитрий молча протянул руку. Она отдала перо. Он сжал его в кулак пытаясь сломать – сильно, до хруста костяшек. Потом разжал ладонь. Перо лежало целое, лишь слегка помятое.

– Чёрт… – прошептал он. Его взгляд стал острым, аналитическим. – Лидия… она что-то такое бормотала… Про «белую тень». Я думал – галлюцинации. И Архипыч… этот старый чёрт, он намёки бросал. Про «плату за везение».

Настя насторожилась.

– Какую Лидию? Какой Архипыч?

Дмитрий взглянул на неё, и в его глазах мелькнуло понимание.

– Ты же не знаешь. – Он отпил из фляжки, поставил её с резким стуком. – Лидия Смирнова, военкор. Она была с нами на том последнем задании. «Узел». Она… её не стало там же. И Архипыч – старый сапёр. Он чудом выжил. И он что-то знает. Говорил, будто «видел таких». Существ, которые приходят за сильными душами после боя. Я думал – стариковский бред. А теперь… – он ткнул пальцем в перо, – …теперь сомневаюсь.

Он тяжело поднялся, заковылял к своей куртке, висевшей на спинке стула. Полез во внутренний карман, вытащил маленькую флешку в защитном металлическом корпусе.

– Легион… Сергей… отдал мне это в полевом госпитале. Прямо перед тем, как его отправили в тыл. Сказал: «Сохрани. Это с камеры Лидии. Как будто чувствовал что-то.». Я сам не смотрел. Не мог. Нога горела, сознание мутилось. А потом… потом было не до того.

Он вернулся к столу, протянул флешку Насте. Его рука чуть дрожала.

– Может, там… есть ответы. На то, что с ним случилось. Я… я в том конце не участвовал. Меня вынесли раньше. Я не видел.

Настя взяла холодный металлический брелок. Он был тяжёлым, несоразмерно своим размерам.

– Хочешь увидеть? – спросил Дмитрий тихо.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Подошла к ноутбуку на столе, вставила флешку. Экран ожил. Она открыла единственную папку. Внутри – несколько видеофайлов с цифровыми обозначениями. Выбрала последний по дате. Дважды щёлкнула.

Качество было плохим, картинка прыгала, залитая зелёным светом ночного видения. Сначала – тряска, бег, крики. Знакомый голос Сергея, отдающий приказы. Потом – интерьер разрушенного здания. Лицо Лидии мелькало в кадре на секунду – сосредоточенное, бледное. И вот он, тот самый зал. Камера замирает, упираясь в дверной проём.На экране разворачивалось то, о чём Настя читала в дневниках и сводках, но никогда не видела. Живое, дышащее, ужасное.

Дверь вела в узкий служебный коридор. За ней – тишина. И свет в конце. Они вывалились в обширную комнату, видимо бывший зал совещаний. Там, посреди зала, в пятне света стоял высокий мужчина в военной форме. Его правое плечо было перевязано окровавленными бинтами, рука висела. Но в левой он держал нож.

– Легион, – произнёс мужчина, и его голос, низкий и хриплый, нёсся из колонок ноутбука, заставляя Настю вздрогнуть. – Остались только мы.

Дмитрий, сидевший рядом, напрягся, его пальцы вцепились в край стола.

– Смотри, – прошептал он хрипло. – Вот он, Богдан «Волк».

На экране началась схватка. Быстрая, жестокая. Не поединок – звериная борьба на выживание. Сергей пропустил удар – клинок скользнул по ребру. Он упал. Богдан навис над ним для последнего удара. Камера упала на пол, но продолжила снимать.

И тогда в кадр ворвалась женщина. С обломком арматуры. Её крик «ОСТАНОВИСЬ!» прозвучал из ноутбука тонко, надрывно.

– Лида, нет… – невольно вырвалось у Дмитрия, как будто он мог остановить то, что уже случилось дважды – в реальности и теперь на экране.

Богдан поймал её за горло. Настя замерла, не дыша. Она видела, как лицо врага наклонилось к лицу Лидии, видела его взгляд, обращённый к Сергею – страшный, окончательный. И как его рука, медленно, почти нежно, вонзила нож Лидии в шею.

Глаза Лидии широко распахнулись. Как будто она не могла поверить, что это конец.

Богдан вытащил клинок и оттолкнул её. Она рухнула прямо в распахнутые руки Сергея, который встал на ноги.

– Нет… Лида! НЕТ! – его хриплый стон, был полон такой немыслимой боли, что у Насти перехватило дыхание.

Он обнял её, прижал к себе. На экране было видно, как кровь заливает его руки. Как губы Лидии шевелятся.

Дмитрий сидел, сгорбившись, уставившись в экран, но, кажется, уже не видя его. Его лицо было серым.

– Я… Она нравилась мне… —угрюмо сказал он.

На экране тем временем разворачивалась месть. Ярость Сергея не имела ничего общего с человеческим гневом. Это было чистое, слепое уничтожение. Они схватились с Богданом в последней, отчаянной схватке. Богдан всадил нож Сергею в живот. Но руки Сергея уже сдавили горло врага. Тело Богдана обмякло.

И тогда Сергей отполз. Сел рядом с Лидией. Он пытался зажать рану на животе, но кровь сочилась сквозь пальцы. Он положил голову на плечо мёртвой Лидии. И в этот момент, сквозь заплывший взгляд объектива, в кадре появилось нечто. Сквозь пыль и дым, медленно, словно плывя, шла Аэлис. Её белоснежное платье не касалось грязи, длинные волосы цвета тёмного вина струились по плечам, а огромные крылья слегка колыхались.

Она подошла и склонилась над Сергеем. Взмахом крыла отодвинула тело Лидии в сторону. Прикоснулась к его лицу ледяными пальцами. Потом она наклонилась и поцеловала его в губы. Сергей на экране вздрогнул всем телом, будто его ударило током. Он поднялся на ноги, отшатнувшись от неё. Был исцелён. Цел. И стоял среди трупов – один, с пустым, невидящим взглядом.

– Ах ты падла! – за кадром раздался чей-то гневный крик. Аэлис повернула голову.

Видео резко оборвалось.

В комнате повисла тишина, густая, как дёготь. Настя не плакала. Она смотрела на тёмный экран, и внутри у неё всё кристаллизовалось, превратилось в тот самый «лёд и огонь». Дмитрий сидел, сгорбившись, потом резко встал, заковылял к окну.

– Видишь? – сказал он, не оборачиваясь. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости. – Она не просто пришла. Она ждала. Ждала, когда он будет сломлен, когда вокруг него всё умрёт. Это не спасение, Насть. Это мародёрство. Самое подлое.

Он обернулся. Его глаза горели в полумраке.

– Архипыч прав. Она – хищник. И Сергей стал её добычей. – Он сделал шаг к столу, твёрдо, несмотря на протез. – Так что да, я еду с тобой. Не только за тобой присмотреть. Мне нужно на неё посмотреть. Нужно понять, можно ли такую… вещь… разбить.

Настя замерла.

– Дима… Тебе не надо. Ты только выкарабкался…

– Заткнись, – грубо оборвал он. – Легион был мне братом. Не по крови. По окопу. По грязи. Он тащил меня не раз, истекающего кровью, под огнём. Тащил, потому что мы – семья. Вы оба. – Он сделал шаг к ней, хромая, но твёрдо. – Так что если ты лезешь в пасть к этой белой стерве, то лезть мы будем вместе. У меня, – он ткнул пальцем себе в грудь, – своих счётов с этой войной ещё не закрыто. И если эта тварь часть этой мясорубки…, то я очень хочу посмотреть ей в глаза. Поняла?

Они стояли друг против друга посреди тихой комнаты, и между ними висела не просто договорённость, а клятва, выкованная из боли, потерь и той странной, солдатской любви, которая сильнее страха.