Дневник василиска

Иллюстрации Nano banana 2

© Андрей Беляев-Шиманов, 2026

ISBN 978-5-0070-7194-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Моей семье посвящается.

Привет!

Ты держишь в руках необычную книгу — это настоящий дневник юного василиска по имени Бэл. Вместе с ним ты отправишься в опасные джунгли Амазонки. Но знаешь, что самое интересное? В этом путешествии Бэл откроет несколько очень важных секретов.

Он поймет, как важно ценить то, что у нас есть. Особенно свою семью — маму, папу, братьев и сестер. Ведь даже если вы иногда ссоритесь, родные — это твоя самая надежная и верная команда. Бэл научится смело идти вперед, даже когда очень страшно. А еще узнает, что уметь прощать — это настоящая суперсила. Ведь обида — как тяжелый камень в рюкзаке. Стоит простить, скинуть этот камень, и тебе самому сразу станет намного легче идти дальше.

А чтобы наше путешествие стало еще ярче, я добавил к каждой главе красочные иллюстрации в индейской технике мола!

Вдохни поглубже. Мы начинаем.

Пролог. Сон Земли

Говорят, у нашей планеты есть сердце. Оно бьётся глубоко-глубоко под землёй, и его стук похож на глухой гул барабана. Услышать его могут только самые старые деревья своими корнями.

А ещё говорят, что джунгли Амазонии — это лёгкие Земли. Когда джунгли делают вдох, рождаются ветра. Когда выдыхают — на листья ложится туман. Этот туман — как тёплое дыхание спящего, а под ним, глубоко-глубоко, продолжает стучать сердце: глухо, как барабан. И чтобы сон Земли не превратился в беду, у него есть хранитель. Мудрые предки называют его Маниокас — спящий великан. Его постель — пласты глины, его подушка — сплетение корней, а одеяло — густые леса. Он спит уже тысячи лет. Пока Маниокас спит спокойно, реки текут плавно, дожди приходят вовремя, и жизнь идёт своим чередом.

Но иногда великану снится кошмар. Тогда он начинает ворочаться. Земля дрожит, и реки выходят из берегов. Вода поднимается высоко-высоко, смывая всё на своём пути. Звери знают: это не со зла. Просто великан переворачивается на другой бок. Это время называется Великий Разлив. К нему готовятся, его ждут и его уважают.

Но в этом году всё пошло не так. Воздух стал тяжёлым и горьким. Река, наша кормилица, заболела. Её воды помутнели и стали пахнуть не илом и рыбой, а чем-то едким и чужим. Старейшины шепчут, что сон Маниокаса отравлен. Что ему снится что-то злое и жадное, чего не должно быть в наших лесах. И в джунглях поселился страх: а что, если великан проснётся не добрым садовником, а разъярённым зверем?

С этого страха и начинается наша история.

ГЛАВА 1. Новый год под ливнем

Там, где река Амазонка делает свой самый причудливый изгиб, джунгли стоят плотной, разноголосой стеной. Воздух здесь обычно густой, как бульон из запахов прелой листвы и сладких орхидей. Гигантские деревья сплетают над головой зелёную крышу, пропуская солнце лишь редкими золотыми монетами. Всё здесь жило по древнему расписанию. Кроме реки. В этом году она дышала тяжело, вздуваясь мутными пузырями, и пахла не свежестью, а чем-то химическим и злым. Неделю шёл дождь.

Над водой, на высоких сваях, стоял наш дом. Стены из бамбука, крыша из пальм — всё это было нашей крепостью. И душой этой крепости была мама — Юма. Мама стояла у окна. Она — красивая, стройная ящерица, которая обычно не может усидеть на месте. Она вечно хлопочет: то поправляет циновки, то готовит рагу из сладких кореньев, то — вы не поверите — читает нам вслух. Да-да, ящерицы тоже читают, если вы не знали! Мама всегда старалась сделать всё за нас: и постель убрать, и зубки веточкой почистить, словно мы всё ещё малыши, которые не могут вытереть нос самостоятельно. Но сегодня она замерла. Её зелёно-карие глаза (папа называл их «глазами оттенка мечты») смотрели на бушующую воду с тревогой. Она ждала отца. Кай ушёл неделю назад проверить ловушки и должен был вернуться к Новому году.

— Мам, а папа увидит, как я украсила ветку? — спросила Эя, дёргая маму за лапу.

Моей сестре, Эе, если переводить на человеческий, пять лет. Она — настоящий цветок джунглей: милая, бесконечно дружелюбная ко всем жучкам и паучкам. Но пусть вас не обманывает её вид. Эя — крепкая девчонка, совсем не пухлая, а сбитая, как маленький камешек. И если я её случайно задену или обижу, она может отвесить такой тумак, что у меня искры из глаз посыплются. Может, она и бывает неповоротливой, но удар у неё — что надо.

— Увидит, солнышко, — тихо ответила мама, погладив Эю по голове. — У него же зрение острое, как у орла.

У Эи мамины глаза — большие, серо-голубые, а у меня папины — янтарные, как капли застывшей древесной смолы. Я забился в угол, сжимая в лапах мамин подарок — тетрадь в кожаной обложке. Если переводить на человеческий, мне уже почти девять лет. Я считаю себя вполне взрослым и умным.

Люди называют наш вид «шлемоносными василисками». А ещё я читал, что нам дали прозвище «ящерица Иисуса». По-моему, странно: ведь мои предки бегали по воде задолго до того, как люди вообще узнали это имя. Кстати, читать и считать я научился быстро, спасибо маме, а вот с усидчивостью у меня беда. Папа вечно ворчал: «Бэл, память у тебя отличная, но внимание скачет, как бешеная блоха по собаке».

Сейчас моё внимание было приковано к двери. Я ждал, что она откроется и войдёт он — Кай. Высокий, жилистый, с широкими скулами и мощным хвостом. Хвост был папиной гордостью. Длинный, гибкий, он служил ему рулём и балансиром. Именно благодаря хвосту папа владел магией, доступной лишь избранным василискам: он умел бегать по воде.

Я вспомнил, как мы с Эей сидели на берегу и, затаив дыхание, смотрели на него. Папа разгонялся и мчался по водной глади, побеждая гравитацию, оставляя за собой веер радужных брызг. В такие моменты мне казалось, что он — король этого мира. Я мечтал, что когда-нибудь тоже так смогу. Но пока я умел только плюхаться в воду.

Моя чешуя, обычно ярко-зелёная, сейчас потемнела, став цвета грозовой тучи. Так всегда бывает, когда я злюсь или боюсь. А боялся я сильно. Я взял огрызок карандаша. Пальцы дрожали.

«Дневник Бэла. Первая запись.

Сегодня Новый год, но праздник не чувствуется, потому что нет папы. И целую неделю дождь льёт как из ведра. Мама делает вид, что всё хорошо, но я вижу, как у неё дрожит хвост. Перед уходом отца мы с ним повздорили. Он хотел, чтобы я тренировался вязать узлы, а я хотел играть. Он стал строгим в последнее время, всё учит меня ответственности. А я наговорил ему обидных глупостей. Теперь мне страшно. Вдруг он не вернётся, и я не успею извиниться»?

Я сунул толстую тетрадь в сумку, где уже лежал мой талисман — зуб анаконды на шнурке.

— Так! — Мама вдруг хлопнула в ладоши, пытаясь отогнать мрак. Её опека снова включилась. — Никаких кислых морд! Давайте пить наш праздничный напиток из ягод асаи! За то, чтобы папа скорее вернулся!

Она разливала густой, терпко пахнущий сок по глиняным чашкам, стараясь улыбаться хотя бы ртом, но глаза не улыбались.

— За Новый год! — воскликнула она.

И тут мир взорвался. Это был не гром. Это был глухой скрежет, идущий из-под земли. Свая под домом хрустнула с треском сухой ветки. Пол ушёл из-под ног.

— Держитесь! — закричала мама, бросая чашки и хватая Эю.

Стена дома лопнула, и внутрь ворвалась чёрная ледяная вода. Поток сбил меня с ног. Я закрутился в водовороте щепок и мебели. Вода была едкой, горькой. Я вынырнул, отплёвываясь, и в полумраке увидел ЕЁ.

Огромное блестящее тело толщиной с бочку пронеслось мимо. Анаконда. Ойя. Дух реки. Но сейчас она была безумна. Её глаза затянула белая пелена ярости. Она крушила всё на своём пути.

— МАМА! — заорал я.

Я увидел их. Мама одной рукой прижимала к себе крепкое тельце Эи, а другую тянула ко мне. В её глазах был ужас, но не за себя, а за нас. Она хотела спасти, помочь, защитить — как всегда.

— Хватайся, Бэл!

Я рванулся к ней, но гигантская волна от удара хвоста Ойи ударила в стену. Мамины пальцы были всего в сантиметре от моих.

— Плыви! — крикнула она сквозь рёв воды. — Сынок!

Вода накрыла их с головой. Течение подхватило меня, как щепку, и швырнуло прочь, в темноту, туда, где ревел проснувшийся Исполин. Я остался один.

Я прижал лапы к груди — там, где должно быть сердце, — и заставил себя вдохнуть. Раз. Ещё раз. «Я жив. Сейчас самое главное — держаться», — сказал я себе, как учил папа.

ГЛАВА 2. Плот надежды

Дождь не прекращался, и холод пробирал до самых костей, вымывая из головы все мысли, кроме одной: «Держись».

Меня крутило и швыряло, как сухой лист в водовороте. Я наглотался мутной жижи, и во рту стоял вкус ила и того самого едкого масла. Мои лапы, хоть и цепкие, скользили по мокрому дереву. Я чудом успел вскарабкаться на кусок стены нашего дома — несколько бамбуковых жердей, кое-как связанных лианой. Это был мой корабль. Мой крошечный остров надежды посреди ревущего хаоса.

Я лежал, вцепившись когтями в бамбук, и кашлял. Меня трясло так сильно, что чешуйки на боках стучали друг о друга. Вокруг была только серая пелена дождя и чёрная, злая вода. «Мама… Эя… Папа…» Я зажмурился. Пальцы сами потянулись к шее, нащупали гладкий, холодный зуб анаконды. Шнурок больно врезался в мокрую кожу.

Внезапно меня накрыло воспоминание. Такое яркое, будто это было вчера, а не неделю назад.

Мы с папой сидим на берегу, в тихой заводи. Солнце припекает спины. Папа учит меня плести хитрую ловушку для сахарных жуков — моего любимого лакомства.

— Не тяни так сильно, Бэл, — спокойно говорит он, поправляя мои торопливые движения. — Узел должен дышать. Если затянешь слишком туго, механизм заест. Терпение, сын. Охота — это ожидание. А я был голоден и нетерпелив. У меня ничего не получалось. Узел затянулся намертво.

— Да ну тебя! — крикнул я тогда, отшвырнув верёвку. — Я и без твоих узлов поймаю! Ты всё усложняешь! Я убежал в дом, даже не оглянувшись. А вечером папа уплыл проверить дальние ловушки — у самых границ нашего участка. И мы так и не помирились.

Сейчас, лёжа на мокром плоту, я бы отдал всё на свете, чтобы развязать тот дурацкий узел. Я бы сидел с ним вечность, лишь бы папа был рядом. Слёзы смешались с дождём на моей морде. Я нагрубил ему. И теперь он может никогда не узнать, что я на самом деле не хотел его обидеть.

— Уа-а-а! Тонкий, жалобный звук прорезал шум воды. Я вскинул голову. Показалось? Звук повторился. Плач.

— Эя?! — крикнул я. Голос сорвался на хрип.

Ветер унёс мой крик, но я увидел её. Метрах в двадцати, на обломке крыши, сидел маленький, сжавшийся комок. Это была она. Моя сестра. Страх никуда не делся, но теперь он уступил место чему-то другому. Инстинкту. Папа всегда говорил: «Василиски своих не бросают». Я лёг на живот и начал грести. Лапы сводило от холода, течение пыталось развернуть мой плот, но я упрямо толкал его вперёд.

— Держись! Я иду!

Когда наши «корабли» столкнулись, я схватил Эю за шкирку и втянул к себе. Она была ледяная и дрожала, как осиновый лист. Её большие глаза смотрели на меня, но, кажется, не видели.

— Мама… — стуча зубами, прошептала она. — Её ударило бревном… Она отпустила руку… Бэл, где мама?

Я не знал, что сказать. Я просто обнял её, накрыв своим телом, пытаясь согреть. Я чувствовал, как бьётся её сердце — быстро-быстро, как у пойманной птички.

— Мы найдём её, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, как у папы. — И папу найдём. Я обещаю.

Мы неслись вниз по течению ещё долго. Берега превратились в тёмные, размытые тени. Казалось, джунгли отвернулись от нас. Но вдруг вода рядом с плотом вспенилась. Я напрягся, выпуская когти. Ойя? Снова она? Моя чешуя мгновенно стала тёмно-синей, почти чёрной. Я закрыл собой Эю.

Но из мутной воды показалась не змеиная голова, а гладкая розовая спина. Потом ещё одна. Дельфины! Их было трое. Они не выглядели злыми. Их маленькие глазки смотрели на нас с любопытством. Один из дельфинов мягко толкнул носом край нашего плота. Плот качнулся и изменил курс.

— Они… они помогают? — прошептала Эя, приподнимая голову.

Дельфины толкали нас к берегу, туда, где стена лиан казалась не такой плотной. Через несколько минут плот с глухим стуком врезался в илистую отмель. Мы застряли. Перед нами была чаща — тёмная, мокрая и незнакомая. Выбраться на скользкий, крутой берег казалось невозможным.

— Эй, мокрая команда! — раздался вдруг насмешливый голос сверху. — Вам помочь или вы тут останетесь загорать?

Мы задрали головы. С ветки, свисающей над водой, на нас смотрела забавная морда с торчащими ушами. Обезьяна-капуцин. Она висела, зацепившись хвостом, и широко улыбалась, показывая белые зубы.

— Чего застыли? — спросила обезьяна и протянула нам длинную крепкую палку. — Хватайтесь! Меня зовут Джо, и я не люблю, когда гости тонут у моего порога.

Я, всё ещё не веря в происходящее, ухватился за палку. Джо оказался удивительно сильным для своего размера. Он поднатужился, крякнул и одним рывком подтянул нас на твёрдую землю.

Мы с Эей повалились на мокрую траву, тяжело дыша. Земля под ногами не качалась. Это было лучшее чувство на свете. Джо тут же спрыгнул к нам. В лапах у него откуда-то появилась связка маленьких бананов.

— Ешьте, — скомандовал он. — Сахар полезен для мозгов. А вам сейчас надо соображать, вы выглядите так, будто вас пожевала и выплюнула анаконда.

Джо даже не представлял, насколько он был близок к правде.

Эя неуверенно взяла банан. Я тоже. Первый укус показался безвкусным, но потом желудок заурчал, вспомнив, что я ничего не ел с утра. Я посмотрел на Джо. Он смешно почёсывал бок и корчил рожи, пытаясь развеселить Эю. Мир рухнул, наш дом был уничтожен, мы потеряли родителей. Но мы сидим на берегу, едим бананы, и нас спас болтливый незнакомец.

Когда дождь немного стих, я достал из сумки дневник и огрызок карандаша. Кожаная обложка спасла бумагу — она была лишь слегка влажной. Я должен был это записать. Чтобы не забыть. И чтобы тот узел внутри меня, завязанный ссорой с отцом, хоть немного ослаб.

«Дневник Бэла. Вторая запись.

Мы живы. Нас спасли дельфины и обезьяна по имени Джо. Он дал нам бананы. Маму унесло течением. Папа пропал. Я вспомнил, как мы делали ловушку. Папа учил меня терпению, а я убежал. Я был глупым. Теперь я знаю: самые важные слова надо говорить сразу. Нельзя убегать, не обнявшись. Я не знаю, куда нам идти. Но Джо улыбается, и Эя перестала плакать. Значит, пока мы здесь».

ГЛАВА 3. Венок для принцессы

Ливень наконец выдохся, превратившись в липкую, серую морось. Джунгли, казалось, накрыли мокрым одеялом. Под навесом из пальмовых листьев, который на скорую руку соорудил Джо, было сухо, но тоскливо. Эя сидела, обхватив колени, и тихонько всхлипывала. Её слёзы капали в мутную воду реки с едва слышным «плик-плик».

— Мамы нет. Папы нет. Дома нет, — шептала она, раскачиваясь. — Мы совсем одни, Бэл?

Её слова были тяжелее груды камней. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри меня закипает отчаяние. Я должен был что-то сделать. Я же старший. Я же мужчина. Внезапно в голове вспыхнула мысль: «Папа мог бегать по воде. Если я смогу так же, я быстро добегу до заводи, найду их и верну!»

— Смотри, Эя! — крикнул я, вскакивая. — Я сейчас всё исправлю! Я — сын Кая!

Я распушил свой ещё не до конца выросший гребень, набрал полную грудь воздуха и бросился к реке. Я представил, как мои лапы, шлёпая по поверхности, удерживают меня, как я лечу над волнами, оставляя радужные брызги… Я оттолкнулся от берега и…

БУЛТЫХ!

Никакого чуда. Никакого бега. Вода не стала твёрдой. Она была жидкой, холодной и равнодушной. Я провалился по самую шею, нахлебался тины и, барахтаясь, как нелепый лягушонок, еле выбрался обратно на песок. Моя чешуя от стыда стала грязно-коричневой. Я лежал на берегу, отплёвываясь. Какой позор. Я хотел быть героем, а оказался просто мокрой ящерицей.

Я украдкой глянул на Эю. Она даже не перестала плакать. Ей было всё равно на мои подвиги, ей было просто страшно и одиноко. Раньше, дома, если бы Эя так ныла, я бы, наверное, дёрнул её за гребень или обозвал «Эей-Пузырём». Я всегда так делал, когда злился или не знал, как поступить. Но сейчас… сейчас я посмотрел на её дрожащие плечи и понял: дразнить её — это как бить лежачего.

Я огляделся. У самого берега, чудом уцелев после шторма, плавала семейка белых водяных лилий. Я пополз к воде — на этот раз осторожно. Сорвал три самых крупных цветка и длинный гибкий стебель. От них слабо пахло чем-то сладким и чистым — совсем не так, как грязной рекой. Пальцы, которые помнили папины уроки вязания узлов, заработали сами собой. Раз виток, два виток, закрепить.

Через минуту я подошёл к сестре.

— Эй, — тихо позвал я. Она подняла заплаканные глаза. — Держи. — Я неловко опустил ей на голову венок из лилий. Он получился немного кривым, но цветы светились в полумраке, как маленькие луны. — Это корона. Для Принцессы Великой Реки. Принцессам лучше не плакать, а то глаза навсегда останутся красными. И чешуя размокнет.

Эя шмыгнула носом, потрогала цветы и вдруг слабо, неуверенно улыбнулась.

— Ты же говорил, что цветы — это глупости, — прошептала она.

— Это я вёл себя глупо, — честно признался я. Моя чешуя снова начала зеленеть.

И тут, словно в награду за этот момент, вода в реке забурлила. Мы с Эей отшатнулись, но вместо страшной змеи на поверхность вынырнули две блестящие розовые спины. Те самые дельфины! Они подплыли к самому берегу, фыркая и выпуская фонтанчики воды.

— Привет, сухопутные, — прощёлкал один из них. Его голос звучал как скрип мокрой резины, но очень дружелюбно. — Я Токи, а это мой брат Поки. Мы слышали всплеск. Кто-то пытался бегать, но забыл отрастить лапы подлиннее?

Я смутился, но Эя хихикнула.

— Мы видели вашу маму, — вдруг сказал второй дельфин, Поки, став серьёзным.

У меня перехватило дыхание.

— Она жива?

— Жива, — кивнул Токи. — Течение было сильным, но она ухватилась за брёвна. Её вынесло далеко вниз, на западный берег. Она искала вас.

— А папа? — Эя вскочила, придерживая венок на голове. — Он тоже василиск, большой и с длинным хвостом. Вы его не видели? Дельфины переглянулись. Вода вокруг них пошла рябью.

— В последнее время мы таких больше не видели, — неохотно прощёлкал Поки. — Но мы видели других. Людей на Железных Лодках. Они шли вверх по течению, туда, где Сердце Реки. Они ловят зверей и роют землю. Возможно… возможно, ваш отец у них.

Сердце ухнуло куда-то в пятки. Железные лодки. Браконьеры. Если папа у них…

— Нам надо плыть! — я решительно шагнул к воде. — Сейчас же!

— Стой, глупый василиск! — Токи ударил хвостом по воде, преграждая путь. — Река сейчас — это смерть. Там Ойя. Анаконда сошла с ума от боли и яда. Она нападает на всё, что движется. В воде вы для неё — лёгкая закуска.

— Но как же нам добраться до мамы и папы? — в отчаянии спросила Эя.

— Идите берегом, — сказал дельфин. — Через лес. Это долго и трудно, но вода вас не примет, пока гнев Ойи не утихнет.

Дельфины махнули хвостами на прощание и исчезли в мутной глубине, оставив нас переваривать новости. Мама жива. Папа в беде. Река закрыта.

Сверху спрыгнул Джо. Он всё это время слушал, дожёвывая очередной банан.

— Ну что, новости так себе, но могло быть и хуже, — деловито сказал он. — Лес так лес. Только учтите, ребятки: в этой части джунглей хозяйничает чёрный ягуар. Он ходит тише тени и очень не любит незваных гостей.

Эя испуганно прижалась ко мне. Я обнял её за плечи одной рукой.

— Мы пройдём, — сказал я. Не потому, что был уверен, а потому что другого выбора не было. — У нас нет пути назад.

Я достал дневник. Писать было трудно — лапы ещё дрожали и были мокрые после купания.

«Дневник Бэла. Третья запись.

Я хотел пробежать по воде, как папа, но только наглотался грязи. Я ещё не волшебник. Зато я сделал Эе венок. Раньше я бы её дёрнул за гребень, чтобы не ревела. А сейчас мне захотелось, чтобы она улыбнулась. Кажется, я немного повзрослел за это утро. Дельфины сказали: мама жива. Папу, возможно, забрали люди на железных лодках. В реку нельзя — там злая Ойя. Идём через лес. Там злой Ягуар. Куда ни кинь — везде зубы и когти. Но мы пойдём. Потому что василиски не сдаются».

ГЛАВА 4. Тропа в никуда

Джунгли навалились на нас со всех сторон. Если у реки было просто страшно, то здесь, в гуще леса, стало ещё и тесно. Огромные листья папоротников, размером с тапира, закрывали небо. Лианы свисали, как спутанные волосы великана. Воздух здесь не двигался — он висел плотным, влажным паром, от которого чешуя сразу стала липкой.

Джо скакал впереди. Он был рад, что выбрался подальше от реки, и теперь вёл себя так, будто мы вышли на прогулку, а не спасались бегством.

— Сюда! Нет, туда! О, смотрите, какая бабочка! За ней! Бабочки всегда знают дорогу к самым вкусным цветам!

Он прыгал с ветки на ветку, болтал без умолку и то и дело менял направление. Эя семенила следом, спотыкаясь о выступающие корни. Она выглядела совсем маленькой среди этих гигантских деревьев. Её венок из лилий сбился набок.

Я шёл замыкающим и молчал. Внутри меня звучал голос папы. Он часто брал меня в лес, когда учил ориентироваться. «Лес — это книга, Бэл, — говорил он, указывая на ствол дерева.

— Видишь мох? Он любит тень и влагу, поэтому чаще растёт с северной стороны. А муравейники любят тепло, они смотрят на юг. Если ты не читаешь знаки, ты ходишь кругами».

Я посмотрел на ближайшее дерево. Мох был справа. Я посмотрел на другое — мох был там же. Значит, север там. А Джо вёл нас то влево, то вправо, то вообще кружился на месте, гоняясь за жуками.

Меня обдало холодом понимания. Джо — отличный парень, он добрый и весёлый. Но он понятия не имеет, куда идти. Он просто обезьяна, которая любит прыгать. Если мы будем слушаться его, то останемся здесь навсегда.

Впереди Эя зацепилась лапкой за корень, ойкнула и упала носом в прелую листву. Джо этого даже не заметил — он был занят тем, что дразнил попугая на ветке. Я подскочил к сестре раньше, чем она успела испугаться.

— Тише, тише, — я помог ей встать и отряхнул влажную землю с её коленки. — Ты не ушиблась?

— Нет, — шмыгнула она, размазав грязь по щеке. — Бэл, мы заблудились? Джо ведёт нас странно.

Я посмотрел ей в глаза. Я не мог сказать ей правду, чтобы не напугать ещё больше. Но и врать не хотел.

— Джо просто… ищет самый весёлый путь, — сказал я, крепко сжимая её лапку в своей. — Но я слежу за дорогой. Держись за меня.

Эя кивнула и прижалась к моему боку. Я почувствовал, как её дрожь утихает. Теперь мы шли рядом, плечом к плечу. Я — её опора. Это чувство придало мне сил, и моя чешуя, которая начала было синеть от тревоги, снова налилась уверенным зелёным цветом.