ГУЛ-Lag

© Андрей Бодхи, 2026

ISBN 978-5-0069-5404-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

***

Витя проснулся рано. Сегодня важный день – его будут принимать в пионеры. Он очень хорошо помнил, как это происходило каждый год. Как перед уроками объявлялась школьная линейка и все учащиеся выстраивались в коридоре. Как перед притихшими рядами учеников школы становились напротив учителя и директор школы Соломон Пантелеймонович торжественно произносил получасовую речь.

Лёжа на верхнем ярусе нар и глядя в серый дощатый потолок, он представлял, как это будет. Как после речи Соломона Пантелеймоновича вдоль рядов будут ходить прошлогодние пионеры и каждому уже бывшему октябренку повязывать галстук и прицеплять значок с красным знаменем.

Он представил, как ему на шею, поверх белой праздничной косоворотки, повязывают алый галстук. А потом следующий пионер прицепляет на уровне сердца значок пионера.

Затем делает два шага назад, прикладывает правую ладонь ко лбу и, глядя с вызовом в глаза, громко и резко вопрошает:

– Будь готов?

И Витя, набрав полную грудь воздуха, с выдохом, громко во весь голос:

– Всегда готов!

Витя услышал сам себя и только сейчас понял, что, придя в возбуждение, он выкрикнул вслух, и его голос разнесся по бараку. Ему вдруг стало стыдно, что он мог своим криком кого-то разбудить, и он начал прислушиваться к звукам вокруг. Но кроме сопения и храпа ничего не было слышно – все спали.

Глаза больше не закрывались, и спать не хотелось. Он стал с нетерпением ждать звук громкоговорителя, висящего на стене над выходом из барака.

Витя ярко представил, как в тишине, среди храпа и сопения людей, вдруг раздается бой курантов: «Бим-бом, бим-бом, бим-бом, бим-бом, бим-бом, бим-бом». А затем раздается тихий треск и громкий и сильный, но в то же самое время спокойный голос говорит:

– Московское время шесть часов утра.

И начинает играть музыка.

Витя представляет, как с первым боем курантов люди начинают шевелиться на нарах, слышит, как скрипят доски, и к бою курантов, а затем голосу диктора и музыке добавляются новые звуки – шорох, кашель, сонное бормотание людей, шарканье ног по доскам пола.

Звуки все усиливаются, и уже слышен женский смех и басовитый голос мужчин. Он представил, как с верхних нар спрыгивают те, кто помоложе, суют ноги в кирзовые сапоги без портянок и быстрым шагом идут к выходу из барака, спеша опорожнить мочевой пузырь.

В воздухе начинает пахнуть табаком и портянками. Он видит, как дядя Лёша сидит на нижних нарах, в зубах у него зажженная папироса. Он неспешно и аккуратно, с четко выверенным движением, наматывает портянку сначала на правую ногу и со скрипом просовывает ногу в кирзовый сапог. Затем, также не вынимая папиросы изо рта, то же самое делает с левой ногой.

Одновременно он рассказывает соседу Кольке, как нужно наматывать портянку. Витю всегда удивляло то, что у дяди Лёши голос с момента пробуждения всегда был бодрым, как будто он и не спал вовсе. Если у остальных голос с утра был скрипучим, сиплым, кому-то нужно было сильно прокашляться и смачно отхаркаться в пол, то дядя Лёша, как только открывал глаза, сразу начинал говорить как диктор из радиоприёмника – спокойно, уверенно, и в голосе его всегда присутствовало какое-то достоинство.

– Вот слушай, Колька, – поучал он молодого, – портянки – это лучшие подруги человека на всю жизнь. Он должен заботиться о них, беречь и уважать. Перед отбоем нельзя их бросать или засовывать в голенище сапог, а нужно развернуть и положить сверху, чтобы они за ночь просохли и проветрились…

Витя представил лицо Кольки, сонное, с глуповатым выражением, под носом проступают первые редкие волосы, которые Колька ещё не начал сбривать – он ждёт, когда они вырастут и станут гуще, чтобы он мог казаться взрослее.

– Дело ведь такое, брат Колька, – дядя Лёша, не вынимая дымную папиросу изо рта, переместил ее из одного угла рта в другой – как ты утром намотаешь портянку, так она и прослужит тебе весь день. Намотаешь плохо, со складками или где-то больше чем нужно – весь день будешь мучиться. А ведь времени, чтобы перемотать портянки, у тебя нет – ведь производство ни на секунду не должно останавливаться. И остановить станок для того, чтобы поправить портянку, ты не можешь. Тут ведь, дело такое, это время ты крадешь у брата своего, такого же рабочего, как ты. Ведь если бригада не закроет план, то, может, как раз из-за тех минут, что ты портянку мотал. А значит, ты получается вор – украл у бригады. А ведь бригада для тебя брат дороже семьи, дороже бабы своей…

Со стороны женской половины барака послышался женский смех и звонкий голос:

– Степаныч, ты чего-то не тому молодого учишь!

– Чего это не тому? – сразу же громко и наигранно ответил дядя Лёша, продолжая спокойно и уверенно заправлять ватные штаны в голенище сапог.

– А ты лучше научи его, как за бабой ухаживать. – И снова громкий звонкий смех, к которому добавился смех других баб.

Колька резко покраснел, и в этот момент он увидел, как в бабской половине покраснела Катька, заправляющая в этот момент постель на нарах.

– Тьфу ты, – дядя Лёша выплюнул на пол потухший окурок, – ишь, растяфкалась шельма. Когда придёт срок, сам все узнает.

– Как же узнает? Ты-то не поделишься мастерством с молодым, что ль?

Послышался ещё более громкий и задорный смех. Дядя Лёша поднялся и, на ходу натягивая фуфайку, стал вместе со всей толпой мужиков и баб двигаться к выходу.

– Пошли, Колька, ну их, этих баб.

Голос его был по-отечески добр и по-мужски заботлив. Он уже достал новую папиросу из кармана фуфайки, по-деловому продул её, затем смял и прикусил зубами, затем, достав коробок спичек, потряс его возле уха, проверяя, есть ли там еще спички, или скорее просто по многолетней привычке. На пару секунд, остановившись, чиркнул спичкой о коробок и, как будто закрываясь от ветра огромными ладонями, прикурил и продолжил идти к выходу. Колька поплелся за ним, исподтишка косясь в сторону женской половины, пытаясь через толпу увидеть Катьку.

Витя медленно шёл со всеми к выходу из барака. Голос диктора из репродуктора над выходом вещал о начале утренней гимнастики:

– …Встаньте прямо, ноги шире плеч, руки в стороны, начинаем махи руками…

Витя ни разу не видел, чтобы кто-то из их барака следовал командам диктора по радио. Он всегда считал, что бодрый голос диктора с утра нужен только для того, чтобы поднять настроение перед трудовым днём. Только учитель географии, Поликарп Семенович, делал зарядку и обтирался снегом.

– …Начинаем приседания, спина прямая, руки перед собой на уровне плеч, раз, два, раз, два…

Ровно по центру над входом висел плакат от стены до стены, где большими красными буквами было написано: «ТРУД НА БЛАГО ОБЩЕСТВА – СВЯЩЕННАЯ ОБЯЗАННОСТЬ КАЖДОГО ЧЕЛОВЕКА!»

Сверху над плакатом висел огромный портрет вождя, и, проходя под ним, Витя засомневался, что ему нужно было сделать: гордо посмотреть на портрет и значит отдать своё почтение или не смотреть, чтобы не беспокоить вождя по мелочам. Тем более он полагал, что так мало сделал для пользы общества и всей страны, а значит, ещё ему нечем похвастаться перед родиной, и он не может гордо поглядеть в глаза товарища Сталина.

Эти вопросы мучили его каждый раз, когда он видел портрет товарища Сталина, в бараке, в столовой, в классе, на заводе. И он никак не мог решить, как ему поступить – и ему было стыдно за свою нерешительность, ему казалось, что товарищ Сталин знает об этом и видит его насквозь.

После выхода из барака толпа разделялась. Одна половина, мужская, двигалась по настеленным прямо на грязь доскам вправо, женская – по таким же доскам влево. Обе колонны сходились в одно большое бревенчатое здание, находящееся прямо перед бараком. С правой, мужской, стороны над дверью висела большая буква М, с левой стороны зеркально – буква Ж.

Внутри туалета было холодно и темно. Свет проникал через небольшие маленькие окна над самым потолком, в которых не было остекления. На одной стороне вдоль стены на небольшом постаменте находился ряд овальных отверстий, над которыми кто-то сидел, кто-то только усаживался, а кто-то вставал, натягивая штаны. На противоположной стороне вдоль стены находилось длинное деревянное корыто, наклоненное в сторону, на которое нужно было мочиться.

Справив нужду, народ неспешно двигался к следующему зданию с надписью СТОЛОВАЯ. Перед зданием мужская и женская очередь вновь сливались в одну. И опять начинались слышны звонкий бабский смех, шутки и басовитые хриплые голоса мужиков.

Перед входом в столовую с левой и правой стороны на стенах висели дюралевые рукомойники. Кто-то тщательно мыл руки и лицо с хозяйственным мылом, лежавшим рядом, а кто-то, смочив руки и вытерев их о фуфайку или штаны, проходили сразу в столовую. Рядом стояли ведра с водой, из которых подливали теплую воду. А над рукомойниками висел плакат с надписью большими буквами: «ЧИСТОТА – ЗАЛОГ ЗДОРОВЬЯ».

Витя тоже по-быстрому смочил ладони и, вытирая их о фуфайку, побежал внутрь столовой за дядей Лёшей.

Внутри стояло оживление. Толпа медленно и организованно шла вдоль раздачи пищи. Степаныч уже с кем-то ввязался в спор:

– Ты ж пойми, Николаич, – говорил он с жаром, – это ж простая арифметика – допустим, на изготовление одной детали у меня уходит пятнадцать минут. А ежели я, как ты говоришь, буду каждый день перенастраивать станок на новую деталь, и у меня на эту операцию, допустим, уйдет пять минут, то в неделю это уже тридцать минут получается. Так какого же ляда, ты мне скажи тогда, я должен терять в неделю тридцать минут для того только, чтобы делать два типа заготовок, если я могу сосредоточиться, понимаешь, только на одном типе и делать на две детали больше?

– А функционал станка? – возражал ему оппонент. – А твоя специализация – токарь-универсал – к чему тогда? Для чего тебя страна выучила, чтобы ты мог и резьбу резать, и фрезеровку делать? Страна же на тебя потратила и ресурсы, и время обучения, а ты только одну простую операцию будешь делать, получается? Нет, Степаныч, тут твоя арифметика не работает.

Когда очередь Вити дошла до раздачи, толстая тётка с недовольным лицом, которая до этого уже успела поругаться раз десять за утро, резкими движениями хватала алюминиевые миски из стопки и, окуная дюралевый черпак в огромную кастрюлю, таким же резким движением выкидывала густую липкую массу в миску.

– Проходим! – громко и так же резко, не глядя перед собой, командовала тётка.

В следующем окошке другая тётка, помоложе, подавая Вите кружку с чаем и два кусочка серого хлеба, вдруг неожиданно сказала:

– Витя, ты сегодня станешь пионером!

Витя сильно моргнул от неожиданности и удивлённо уставился на тётку. У тётки глаза вдруг стали печальными, и она ещё раз сказала:

– Витюша, проснись, ты сегодня станешь пионером!

Вдруг лицо тётки превратилось в лицо матери:

– Сынок, просыпайся. Опоздаешь на линейку.

Только сейчас Витя понял, что на самом деле он продолжает лежать на нарах. Вокруг стояла необычная тишина. Народ уже ушёл, а он всё проспал.

Лицо матери было, как всегда, доброе и печальное. Оно ласково смотрело на сына.

Витя вскочил, спрыгнул с верхней полки нар и начал быстро одеваться. Его охватил страх: если он опоздает на линейку, то его не примут в пионеры, и он позорно останется октябрёнком.

Мать присела на нижний ярус:

– Твой отец бы тобой гордился. Ты так на него похож.

Витя запрыгнул в сапоги, накинул на себя фуфайку и готов был уже бежать, но тут мать схватила его в охапку и прижала к себе.

– Сынок…

– Отпусти, я уже не маленький.

Витя стал вырываться из объятий:

– Ты на завод опоздаешь, а мне нужно на линейку.

В глазах матери стояли слезы.

– Хорошо, беги, сынок, беги. Забеги в столовую, поешь сначала, – услышал он голос матери за спиной.

Витя побежал к выходу из барака, стараясь не глядеть на портрет вождя. Ему было ужасно стыдно за то, что он проспал. На улице никого не было. Витя со всех ног бежал, хлюпая ногами по грязи, мимо таких же низких и серых бревенчатых бараков, как тот, в котором он жил сам. Он пробежал мимо столовой, из которой выходили последние утренние посетители, и бежал прямо к школе. Слезы горькой обиды стояли в глазах, ему было ужасно страшно и стыдно за свой беспечный поступок. Добежав до белого здания с надписью ШКОЛА, он встал перед входной дверью, заправил рубашку в штаны и, сделав глубокий вдох, открыл дверь.

Дверь тихонько скрипнула, и, войдя внутрь, Витя оказался за спинами многочисленных взрослых. Они стояли спиной к стене и лицом к широкому коридору, на котором проходили линейки. С правой стороны вдоль окон стояли учащиеся. В дальнем от входной двери – младшие классы и далее по возрасту. Класс Вити находился посередине. Одна из фигур в сером платье обернулась. Это была классная руководительница Марья Прокофьевна.

– Где тебя носит, вставай в строй? – прошипела она.

Она тут же развернулась обратно, и Витя, сняв фуфайку и бросив её в угол, поспешил встать в шеренгу учеников. Он понял, что линейка еще не началась. В коридоре стоял тихий ровный гул от того, что все разговаривали шепотом. Напротив учеников, вдоль такой же стены с дверями, которые вели в классы, стоял директор школы Никанор Валентинович, седой пожилой мужчина в черном, слегка помятом костюме и в кирзовых сапогах, с длинными седыми усами. Справа от него – завуч школы Алевтина Матвеевна, со строгим и спокойным лицом в больших очках, в сером костюме с длинной юбкой вместо брюк, но тоже в кирзовых сапогах.

Слева от директора стоял учитель русского языка и литературы Валентин Карпович, в ватных штанах, белой косоворотке и сапогах. Рядом, в сером пиджаке, стоял учитель географии Поликарп Семенович. На лице у него были круглые очки с толстым стеклом и обычное состояние растерянности. Он, по своему обыкновению, теребил в руках какие-то бумаги, переминался с ноги на ногу и оглядывался по сторонам. Дальше следовал физрук в своем неизменном спортивном синем костюме с лампасами и остальные учителя.

По центру над всеми висел большой портрет товарища Сталина. Под ним выстроились прошлогодние пионеры. Кто-то держал в руках стопки алых галстуков, а кто-то – коробки со значками. У некоторых в руках были горны, а у кого-то – барабаны.

Алевтина Матвеевна стояла с прямой спиной, опустив руки и глядя перед собой. Видно было только, как её глаза за линзами очков бегают туда-сюда.

Никанор Валентинович держал перед собой листки с речью и что-то там исправлял авторучкой.

– Пора начинать, Никанор Валентинович, – голос Алевтины Матвеевны звучал спокойно, но требовательно.

– Да, конечно, конечно, – директор школы поднес сжатый кулак ко рту и сильно прокашлялся.

– Дорогие учащиеся и педагоги, – произнес он торжественным голосом, сделал паузу, ожидая, пока в зале не наступит полная тишина, – сегодня мы вновь, с огромной радостью и надеждой принимаем в пионеры новое поколение советских людей. Для них это первый, но большой шаг в будущее, где они становятся полноправными членами общества. Каждый из новоиспеченных пионеров должен помнить, что он теперь не ребёнок – он наравне со взрослыми несет ответственность за себя и за Родину. С того момента, как на его шее заалеет платок, как малая частичка флага нашей отчизны, он становится пионером, первопроходцем. Быть пионером значит быть хорошим примером для младших, помощником для старших и надеждой для страны. Теперь каждый день, утром повязывая галстук, каждый он должен спрашивать себя: «А чем я сегодня могу быть полезен для своей страны?» «Что хорошего я могу сделать для неё?» И кем бы пионер в будущем ни стал – комбайнёром, трактористом, токарем или колхозником, он должен помнить, что слово «Родина» всегда было, есть и будет для него наивысшей духовной святыней.

То, что вы сегодня повяжете на свои шеи, – это кровь ваших дедов и отцов, проливавших её ради того, чтобы у вас было счастливое детство и мирное небо над головой. Ваш долг – помнить об этом и быть готовыми в любую минуту отложить в сторону учебники и взять в руки орудия труда, если враг окажется на пороге нашей отчизны.

Последнее предложение директор произнес на высоких нотах и внезапно замолчал. В зале повисла гробовая тишина, казалось, никто не дышал, боясь нарушить торжественность речи и каким-либо посторонним шорохом принизить святость произнесенных слов. Никанор Валентинович, выпучив глаза, медленно оглядел зал и, почувствовав в себе решительность, с которой солдаты ходят в штыковую, продолжил:

– Да, мы прогнали врага, раздавили его, как клопа, – при этих словах он сжал руку в кулак и резко махнул им в воздухе, как бы показывая, как давят клопа, – но агрессор ещё не уничтожен, он затаился в своей норе, копит силы и ждет своего часа, чтобы выползти из неё и направить свои отравленные клешни к границам нашей отчизны. Ему не дает покоя наше мирное небо над головой, наши колосящиеся поля, наши дымящие трубы заводов и фабрик, наш кристально чистый воздух, и он спит и видит, как свободный, – это слово Никанор Валентинович хотел сказать максимально громко, но голос сорвался, и вместо сильного баса, как он хотел, получился драматичный визг, – советский человек ходит в цепях, а он стоит над ним, размахивая плетью.

Директор замолчал на высокой ноте, он видел, какой эффект производят его слова. Все присутствующие, даже дети, замерли, боясь шелохнуться. Оглядев всех еще раз, он поправил очки, взглянул на текст, но тут же опустил его и продолжил:

– Враг в лице империалиста, банкира, фабриканта, буржуя каждый день, всматриваясь в карту на наши плодородные земли, плетёт коварные замыслы. На него работают целые институты, разрабатывающие вероломные планы и заговоры. И поэтому ваши маленькие, но уже пылкие сердца должны быть на страже, ваши глаза должны быть бдительными и замечать любые странности в поведении взрослых, ведь среди них может быть предатель. Под маской обычного человека – вашего соседа по бараку, друга родителей или, может быть, даже вашего родителя – может скрываться хитрый враг, хищник, предатель, который затаился и ждет момента, чтобы устроить контрреволюцию. И если сегодня ты недобздел, то завтра перебздеть уже не получится…

Стоявшая рядом завуч, Алевтина Матвеевна, приложив кулак ко рту, тихонько откашлялась, косясь на Никанора Валентиновича. Он почувствовал, что сказал лишнее, уткнулся в листок, как бы сверяясь с текстом, но быстро нашёлся и, подняв голову, продолжил:

– Товарищи учащиеся, дорогие педагоги, в этот торжественный час я рад за наше молодое поколение, ведь именно ему нести знамя победы. Победы не только на полях баталий, но и на фронтах труда, науки, культуры. И я с гордостью объявляю, что будущее нашей родины в надежных руках. Наш мудрый вождь, товарищ Сталин, глядя на всех нас сегодня, в день, когда по всей стране в каждой школе сейчас будут повязаны алые галстуки, должен быть спокоен – будущее страны в надёжных руках. Ура, товарищи!

Вновь повисла пауза, никто не пытался нарушить тишину, и тогда директор, суетливым движением убрав листок с текстом в боковой карман пиджака, начал неистово хлопать в ладоши. Тут же все взрослые как один подхватили звон аплодисментов, продолжающихся несколько минут, пока дети, вытянувшись, стояли в рядах и не шевелились.

Затем раздался звук пионерских горнов и бой барабанов. По рядам стали ходить старшие пионеры. Раздавались гулкие голоса: «Будь готов!», и следом за ним тут же звонкие голоса младших: «Всегда готов!». Взрослые стояли и продолжали вяло аплодировать и с улыбками перешептывались друг с другом. Никанор Валентинович что-то с жаром объяснял Алевтине Матвеевне, показывая в листок, а Витя никак не мог дождаться своей очереди. Он страшно боялся, что его за опоздание не примут в пионеры или что на нём закончатся галстуки, так как он теперь стоял последний в ряду. Он то и дело озирался и ёрзал на месте.

Наконец, когда до него дошла очередь, он весь вытянулся по стойке смирно, пока повязывали галстук и крепили значок, и когда старшеклассник, нахмурив брови, глядя на него, крикнул: «Будь готов!», Витя закричал, что есть мочи, так, как будто от того, с каким пылом он произнесет заветные слова клятвы, зависит, достоин ли он звания пионера: «Всегда готов!», и так и остался стоять, надув щёки и задержав дыхание.

После линейки все стали расходиться по классам. Витя гордо смотрел вокруг, постоянно гладил галстук и теребил значок. Теперь он почувствовал, что стал взрослым и может, как и старшеклассники, ходить, нахмурив брови и насупившись.

На уроках он слушал вполуха и, глядя в окно, представлял, как ползёт по полю под градом пуль, обвязанный гранатами, под надвигающийся на него танк; как стоит со связанными за спиной руками, галстук развивается на ветру, а он гордо смотрит в глаза взявших его в плен фашистов и произносит: «Стреляй, фашистская мразь, я тебе всё равно ничего не скажу!»; как смертельно раненный на руках у матери, сжимая галстук слабеющей рукой, окроплённой кровью, говорит: «Передай товарищу Сталину, что я исполнил свой долг перед Родиной!», а потом мимо его могилы проходят стройными рядами пионеры, а солдаты, подняв ружья, делают залп в воздух.

В итоге он схлопотал двойку по изложению и, идя вечером домой из школы, думал о том, что жалко, что сейчас нет войны, тогда бы он бросил школу и записался добровольцем на фронт.

Становилось пасмурно, когда он подходил к своему бараку. Люди вокруг шли домой с завода и вели обычные разговоры. Несмотря на прохладную погоду, он специально не застегнул фуфайку, чтобы все видели его красный галстук, но его как будто не замечали, и это Витю очень сильно расстраивало.

Возле барака, на скамейке, сидел дядя Лёша и курил. Рядом сидел Колька и тоже пытался курить, но после каждой затяжки сильно откашливался, и глаза его собирались в кучу, но он не подавал виду, что ему плохо.

Витя подошёл к Степанычу.

– Ну, что там у тебя? – вопрошающе тот посмотрел на Витю и, кинув окурок под ноги, придавил его в грязь каблуком сапога.

– Вот что, – гордо произнёс Витя, демонстрируя грудь с прикрепленным к ней значком и галстуком на шее.

– Так ты у нас теперь кто получается? – спросил дядя Лёша с хитрым прищуром.

– Я теперь пионер! – звонко выкрикнул Витя и, встав по стойке смирно, приложил ладонь ко лбу.

– Вон оно что, – растянуто произнёс Степаныч и, скривив губы, сделал движение подбородком в сторону и вверх, показывая тем самым удивление. Одновременно он доставал папиросы из бокового кармана и, ударив по картонной сине-белой пачке двумя пальцами, подцепил выскочившую наполовину папиросу и протянул Вите.

– Так это тебе теперь курить можно, – произнёс он и, когда Витя уже был готов схватить папиросу, резко одернул руку и ласково произнёс: – Да иди ты – молодой ещё.

И, продув как обычно, сдавил папиросу и взял в зубы.

– Колька, а ты был пионером? – обратился Витя к Кольке, усаживаясь рядом на скамейку.

– Да, был конечно, – ответил Колька.

– А где твой галстук? – продолжил допрос Витя.

– Не знаю, где-то лежит, – пожал плечами Колька.

– А почему ты его не носишь? – не унимался Витя.

Колька пожал плечами, его лицо было бледное, и он думал только о том, чтобы поскорее закончилась папироса, но она постоянно тухла, если не затягиваться, и ему приходилось снова её прикуривать.

– Потому что Витя, он теперь рабочий, – ответил за него дядя Лёша, – и это почетное звание будет с ним до конца жизни.

Витя хлопал глазами, глядя на Степаныча. Он продолжал:

– Вот и ты, когда закончишь учиться, тоже станешь рабочим. Ведь рабочий у нас самое почетное звание в нашей стране, запомни, Витя.

– А ты, дядя Лёша, был пионером когда-нибудь?

– Пионером? Может, и был, – задумчиво ответил Степаныч, глядя куда-то в темную даль, и растянуто добавил, – давно это было, небось.

В бараке происходила обычная вечерняя суета. Кто-то штопал бельё, кто-то обсуждал рабочие заводские моменты, кто-то читал заводскую газету. Степаныч, сидя за широким столом, как обычно, спорил с Николаичем про работу.

Витя ходил вдоль рядов и заглядывал в глаза взрослым и, когда ловил чей-то взгляд, опускал глаза на галстук и выпячивал грудь. Но его никто не замечал – все были заняты своими делами.

Потом, ближе к отбою, пришла мать. Она опять встречалась с учителем географии, что очень не нравилось Вите. Увидев на нём галстук, она принялась его обнимать, пользуясь моментом, но он стал вырываться.

– Ну что ты меня как маленького… – бросил он, отстраняясь и оглядываясь по сторонам, боясь, что его увидят за этим занятием и обсмеют.

– Витя, ну ты же сынок мой. Дай мне тебя потискать, – с доброй улыбкой ответила мать.