«Мотыльки Психеи»

НЕВЕРОЯТНЫЕ ХРОНИКИ СОРОКА ЛЕТНИХ ДНЕЙ

Все персонажи и события, описанные в романе, вымышленные.

Воспоминания и сны – подлинные.

Глава 1 - Дождь над Барвихой

То лето выдалось на удивление жарким. И на удивление благодатным: днем жара, солнце шпарит вовсю, а ночью — проливной дождь, прямо настоящий тропический ливень, который смывал весь дневной зной и пыль, и к утру земля и вся густая зелень лип, тополей, рябин, берез и сирени в саду приобретала удивительно насыщенный сочный цвет и, казалось, просто дышит чистотой и озоном.

В такие ночи я раздевался догола и в восторге выбегал в темноту сада, чтобы слиться с этими теплыми обильными струями, поливавшими землю с черных небес. Если мне не хватало напора этих струй, вставал под поток, хлеставший из слива с угла крыши дома, который по силе и мощи больше походил на водопад.

Это было лето 1996 года. Я снимал дачу, а вернее, половину обычного деревенского дома в Шульгино, в трех километрах от станции «Раздоры» и в четырех километрах от станции «Барвиха». С этой деревней меня связывали ностальгические воспоминания детства – мои родители снимали тут дачу пятнадцать лет подряд, даже чуть не купили здесь дом, тогда это было вполне доступно, и в этих местах прошло всё моё счастливое летнее детство и детство моего младшего брата.

И вот в один из таких жарких дней меня навестила моя Тётушка, дабы скрасить моё одиночество, приготовить племяннику что-нибудь вкусное и полезное и просто немного развеяться, вырваться из пыльного, изнывающего от духоты города и отдохнуть на природе пару-тройку дней. Тётушка моя – женщина высокая, статная, всегда с аккуратной короткой стрижкой, весьма мобильная, веселая, компанейская и легкая на подъем, да и по возрасту всего на десять лет меня старше. Одно название, что Тётушка. При этом она ещё и выглядела моложе своих лет. Тётушка отлично готовила и сама любила вкусно поесть, да и выпить под хорошую закуску могла с удовольствием.

В то утро мы с Тётушкой собрались пойти искупаться на Москву-реку. Небо было чистым, и день обещал стать очередным знойным. Да, это был обычный яркий июльский день, воскресенье, и ничто не предвещало, что этот день станет для меня поворотным, то есть в буквальном смысле перевернет всю мою привычную, накатанную и, в общем, довольно спокойную жизнь предоставленного самому себе свободного разведенного мужчины накануне сорокалетия. Именно с этого дня начало происходить нечто, что стремительно привело меня, без малого, на грань безумия и отчаяния.

Идти до реки было километра четыре – сначала по деревне, потом дорога шла через широкое поле к чудному высокому сосновому бору с кустами орешника в подлеске, на опушке которого снимали в свое время «Анну Каренину» с красавцами Лановым и Самойловой в главных ролях. Потом надо было пересечь железнодорожные пути у станции «Раздоры», перейти Рублевское шоссе, пройти по маленькой площади перед зданием местной администрации и спуститься вниз вдоль оврага с крутого берега к реке, в этом месте чистой, спокойной, прозрачной и не очень широкой – метров сто пятьдесят-двести.

У меня был складной велосипед, и обычно я садился на него, заезжал по дороге в конце деревни в «сельмаг», запасался пивом на целый день и ехал на речку. Но велосипед был один, поэтому мы с Тётушкой чинно отправились на реку пешком, прихватив с собой отцовскую надёжную военную плащ-палатку защитного цвета, чтобы использовать её как подстилку на травянистом пляже.

Привычно зайдя по дороге в магазин и затарившись пивом, мы прошли по дороге, обсаженной с обеих сторон кудрявыми тополями, через поле к сосновому лесу и вступили под его прохладный полог, наполненный смолистым духом и поскрипыванием стройных рыжих стволов, покачивающих в недоступной голубой высоте мохнатыми верхушками под мягким тёплым летним ветерком.

Настроение было прекрасным, лёгким, солнечным, как и весь окружающий мир, радовавшийся звонкими голосами птиц теплу, солнцу и благодати лета. И надо признаться, к моему стыду, это настроение не смог омрачить даже Тётушкин рассказ о произошедшей на днях трагедии, о взрывах в московских троллейбусах, в результате которых пострадало почти тридцать человек. («Ты что же, разве не слышал?» — «Я тут редко включаю телевизор, Тётушка».) Всё это было как-то далеко от этой прозрачной благодати, тишины и покоя. Словно это случилось в каком-то другом мире и в другой жизни. Где люди были погружены в политические дрязги и гибли в Чечне. А ведь мы находились всего в семи километрах от МКАДа.

Мы шагали по дорожке под тенистым покровом векового бора, похрустывая попадавшимися под ноги круглыми, раскрывшимися врастопырку коричневыми сосновыми шишками. Перешагнули стальные рельсы безмолвной и безжизненной в этот час однопутки, оставив справа безлюдную, притаившуюся под соснами высокую платформу с серыми буквами «Раздоры» на высокой перекладине, потом пересекли Рублёвку, дождавшись разрыва в плотном потоке чадящих машин, прошли мимо скромного здания местной администрации, где, не покладая рук, трудились чиновники-миллиардеры, продававшие некогда общую местную землю, и спустились сквозь заросли черёмухи и рябины на пока ещё не проданный бережок Москвы-реки.

Прошли немного вдоль по берегу в сторону небольшого молодого, прозрачного от жары соснячка, где была удобная широкая поляна, заросшая густой травой. Тётушка ткнула пальцем: «Тут», и я раскинул поверх зашелестевшей травы прямо на солнышке свою универсальную плащ-палатку. Спуск к воде в этом месте был удобным, песчаным, течение реки неторопливым, а тёплая, чистая и прозрачная вода казалась удивительно лёгкой и ласковой.

Остудив свои тела в этой нежно поглаживающей кожу плавно текущей влаге и спрятав в ней поглубже в песочке в тени склонившегося над водой куста ракиты свои пивные запасы от жары так, что из воды торчали только металлические крышечки, мы улеглись на плащ-палатку и стали поджариваться на солнышке, прихлебывая прохладное пиво, а начитанная Тётушка вспомнила, откуда взялось такое странное название этой местности – «Раздоры».

С её слов получалось, что ещё чуть ли не в шестнадцатом веке вышел спор между монастырскими крестьянами нашего села «Шульгина» и соседскими крестьянами непонятного села Луцкого из-за тутошнего леса — чей он и кто может в нем дрова рубить. И дошло разбирательство этого раздора до самого верху, и пришлось даже Ивану Грозному тот спор, тянувшийся почти десяток лет, разрешать и восстанавливать справедливость, и признать Шульгинских хозяевами леса.

И где теперь тот монастырь и те Луцкие крестьяне? Может, они вымерзли без дров подчистую, пока шло разбирательство, а вот название, поди ж ты, осталось. А что касается леса, то тут есть некая тайна — вот почему в этой стороне, где станция, стоит высокий вековой сосновый бор вдоль всей железки, а с другой стороны поля лес, в который уткнулась одним своим краем деревня Шульгино, тянущийся до МКАД, явно молодой, смешанный и перемежающийся хвойными посадками? Что с ним случилось? Вырубили под корень во время Второй мировой для неотложных военных нужд или какая другая беда случилась?

Причем лес этот, пожалуй, был староват для двадцатилетнего послевоенного, каким я его увидел первый раз в детстве, а для стопятидесятилетнего, который, по идее, должен был уже вырасти на выгоревшей пустоши после наполеоновского нашествия, если верить безумной теории о применении атомного оружия, чтобы выгнать Наполеона из Москвы, пожалуй, чересчур молод. Вот поди разберись! Да, много тайн и секретов хранят эти места.

Я стал переворачиваться со спины на живот и вдруг почувствовал, что в мои ребра уперлось что-то твердое. Камень, что ли? Я заглянул под плащ и обнаружил в густой траве… книгу в твердом коричневом переплете. Я извлёк её из-под плаща и прочел на обложке: «Пространственно-временные парадоксы», автор — профессор А. А. Бартеньев, издано в 1932 году. Удивительно, кто тут мог забыть книгу, да ещё такую, а не какой-то пляжный детектив?

Я продемонстрировал Тётушке книгу: «Посмотри, Тетя, на что ты нас уложила! Давай-ка глянем, что там пишут». Я откинул обложку и увидел выцветшую фиолетовую печать: «Библиотека Клуба Профкома совхоза Барвиха», клуба, который располагался в замке Мейендорф, «замке баронессы» или просто «замке», как его называли местные жители, рядом с санаторием «Барвиха», где поправляли здоровье первые лица ЦК КПСС.

Однако книга была в приличном состоянии, сухая – похоже, забыли только сегодня, не затрепанная, несмотря на преклонный возраст – сверстница моей матушки, видно, её не часто брали в сельской библиотеке. Да и как она вообще попала в сельскую библиотеку? И когда? Кого она могла там заинтересовать? Да, по-моему, и библиотека, и сам клуб не работают уже с начала девяностых.

Я с интересом распахнул книжку на первой случайно открывшейся странице и прочел громко, чтобы развлечь Тётушку умными научными мыслями:

«Кроме распространенного взгляда на время как на некую субстанцию, существуют взгляды, которые предлагают рассматривать время как ноумен, т. е. произведение ума. Например, Кант сформулировал эту идею так: «время – внутренняя форма, привносимая в мир наблюдателем».

Так, весьма любопытно! Я продолжил:

«Этот постулат предполагает, что ни прошлого, ни будущего не существует. Эти представления — просто образы нашей памяти и сознания. Прошлое — информация, прошедшая через наше сознание и переправленная в информационное поле. Будущее существует только в нашем воображении. Строго говоря, существует только неуловимое настоящее. Настоящее состояние материальной Вселенной. И с этим трудно не согласиться.

Идея, что физически прошлого нет и быть не может, справедлива, если под этим прошлым имеется в виду объект, застывший в положении и состоянии, которое было 10-34 сек. назад. Ясно же, что в постоянно изменяющейся вселенной объект не может «застыть». Внутренние процессы физического тела, состоящего из атомов, не имеют права на остановку.

Если электрон зависнет в некой точке своей орбиты, сохраняя прошлое состояние объекта, тело тут же исчезнет, поскольку именно орбиты электронов создают макро-объем. Раз частицы ушли из прежнего положения, то прошлое, как объектное состояние, исчезло. Оно невозможно. Возможно лишь текущее объектное состояние, которое человеческое сознание оценивает как сиюминутное, т. е. существующее в настоящем. Представления «раньше-позже» служат фоном для выделения сознанием фигуры «сейчас».

То, что мы называем «стрелой истории», это всего лишь субъективное ощущение. И возникает оно, когда сознание делит воспоминания об объектах и состояниях на условные последовательности, применяя к ним определение «раньше-позже» или производя сравнение образа всей истории в целом с сиюминутностью. Потому «стрела истории» не есть непрерывная стрела последовательностей, а лишь их сознательный образ с точки зрения «раньше-позже». Да и то, если приглядеться, становится ясно, что это не непрерывные последовательности, а весьма дырявые, фрагментарные дискретности.

Конечно, человек может строить архитектурные памятники, которые будут стоять веками, писать книги и передавать знания и информацию из поколения в поколение. Но в конечном счете над всеми законами материального мира находится ваше сознание, способное к оживлению, а вернее, представлению перед вашим Внутренним Оком разных фрагментов бытия в виде образов, а всё, что воспринимается как единственно верный факт, на самом деле есть ваше чисто субъективное убеждение в истинности этого образа.

Мы уже говорили, что в информационном поле Земли работают удивительные законы, связанные с сознанием человека, с силой его мысли, внимания и самоощущения «Я» в целом. Реальность — очень гибкая и субъективная штука, больше похожая на волшебство, чем на то, к чему мы привыкли и что хотим видеть».

Тётушка, поначалу было притихшая и вслушивавшаяся в текст, со словами: «Какая-то занудь, это не для пляжа и не под пиво», отвернулась от меня в сторону леска. Я возразил: «Да ты послушай, ведь это интересно, и язык простой, популярный!» И пролистнул несколько страниц.

«Таким образом, мы можем отойти от представления времени как линейного процесса и рассмотреть другую концепцию движения событий, связанную с постоянным процессом «оживления» пережитых индивидуальных версий реальности и сотворения новых, чисто умозрительных, которые формируются из общего информационного поля, этакого «котла воображения» всех участников действа под названием «жизнь сознания на Земле».

Видя полное отсутствие интереса со стороны Тётушки, я отложил книгу и решил вернуться к ней как-нибудь потом, на досуге, а пока открыл ещё одну бутылочку пива и завел разговор о том, что мне через пару недель исполняется сорок лет и надо бы подумать, как будем отмечать.

Так мы лежим, болтаем, пивко потягиваем, и вдруг на голубое небо набежали тучки. Тётушка говорит: «Ого, похоже, будет дождь!» «Не, – отвечаю, разомлев, сквозь томную дремоту. – Дождь бывает по ночам, а это так – облачка, сейчас разойдутся». Но, однако, начинает задувать ветерок, и небо хмурится быстро и тревожно.

«Давай-ка собираться, – говорит мудрая Тётушка, с тревогой вглядываясь в темнеющее небо. – Как бы не ливануло сейчас». Я нехотя поднимаюсь, всё ещё не веря в неприятный исход, и тоже смотрю на тучи. «А может, пронесет? Пойдем, вон, в сосенки переждем. Думаю, это ненадолго», – и начинаю собирать вещи.

Но только мы успели зайти под жидкую хвою молодых сосенок, как хлынул ливень, да какой! Не хуже ночного! Но в отличие от моих любимых теплых ночных струй, этот обрушил на нас непонятно откуда взявшуюся ледяную воду, а потом ещё и начал сыпать горохом града, от которого жидкие сосенки никак не спасали.

Мы с Тётушкой, как были в купальных костюмах, накрылись с головой плащ-палаткой и стоим под сосенками, ждем, когда стихия утихнет. А она и не думает утихать, барабанит градом, поливает мощным холодным потоком на наше импровизированное укрытие, да ещё и яростными порывами ветра задувает снизу под нашу палатку, студит голые ноги.

Народ весь с пляжа уже разбежался, но у них-то нет такой непромокаемой надежной плащ-палатки, а у нас есть. Стоим, ждем, подмерзаем. Скоро начинаем понимать, что уже околеваем от холода, а конца этому бедствию не видно. «Давай-ка, Тётушка, — говорю, — валить отсюда. Наверху у шоссе есть магазин, можем попробовать там укрыться и переждать ливень!»

И мы подхватываемся и, не вылезая из-под палатки, бежим как можем, мешая и толкая друг друга в тесноте плаща, сквозь струи дождя, выглядывая в щель между бортами палатки на залитую по щиколотку водой тропинку, чтобы не зацепиться за что-нибудь и не свалиться в грязь. Так, с горем пополам, и добежали до магазина, вломились внутрь, а там уже и без нас мокрого народу поднабилось. Высунули головы из ворота плаща, стоим, как двухголовый огр, оглядываемся, дрожим, как цуцики, не можем согреться, хотя в магазине душно от набежавших пляжников.

А магазинчик маленький, с одной стороны от входа до упора в противоположную стену — стеклянный прилавок со всякими колбасами, сырами и прочей гастрономией, а с другой стороны во всю стену стеллаж с хлебобулочными изделиями, чипсами и прочими нехитрыми снеками. А за спиной двух девушек-продавщиц, снующих за прилавком, зеркальный стенд со спиртными напитками.

Я говорю Тётушке: «Если немедленно не выпить водки, то так и не согреемся, а ещё и заболеем, не дай бог!» Мудрая Тётушка кивает и начинает под плащ-палаткой натягивать на себя подмокший сарафан. Я, дождавшись окончания её облачения, выпускаю её на волю из-под плаща, а сам, шурша мокрыми полами, иду к прилавку, и, высовывая руки из прорезей, беру литровую бутылку водки, большой круг полукопченой колбасы, изрядный сектор ноздреватого сыра, банку маринованных огурцов, кирпич хлеба со стеллажа и так ещё, кое чего по мелочи.

И прошу ещё у девушек пару пластиковых стаканчиков. Девушки, глядя на мои покупки, участливо предлагают мне длинный нож, чтобы нарезать закуску, но я гордо отказываюсь – что-что, а нож-то у меня всегда при себе, мой надежный острый пчак в расшитых кожаных ножнах!

Устраиваем наши закуски на маленьком столике у прилавка для упаковки покупок, расстилаем пару бумажных салфеток, я отрезаю смачные ломти колбасы, сыра, хлеба, открываю банку с огурцами. Отвинчиваю крышку у бутылки с водкой и набулькиваю её прозрачное содержимое в легкие стаканчики. Стукаемся белым пластиком и выпиваем за наше здоровье.

И тут оказывается, что водка мало что только не горячая – настоялась на стеллаже в жару! Ужас! Я подхватываю бутылку, завинчиваю крышечку и прошу девушек поставить нашу бутылку в их большой холодильник, а лучше в морозилку. Девушки – молодцы, понимают нашу беду и, смеясь, запихивают бутыль в холодильник. Ну вот, первый стакан мы уж как-нибудь допьем теплым, а дальше пойдет из холодильника худо-бедно! А пока закусим. И вроде бы и есть-то не хотелось, а под водочку, да с холода, аппетит разыгрался не на шутку, и я только успеваю подрезать колбаску и сырок, высовывая по локоть руки из разрезов всё ещё мокрой плащ-палатки.

После следующего тоста тепло побежало по жилам, холод стал отступать, дрожь утихла, и появилось ощущение, что с каждой минутой становится всё комфортнее, и вообще — жизнь налаживается! Пожалуй, скоро можно будет натянуть штаны и вылезти из-под плащ-палатки.

Когда стаканчики опустели, одна из продавщиц выдала мне мою бутылочку из холодильника, и второй налив был гораздо прохладнее первого, но бутылку я снова вернул в холодильник. Так, за приятным импровизированным застольем и непринужденной беседой, скоротали часок и тут обратили внимание, что народу в магазине стало явно меньше, а дождь на улице заметно ослабел.

Ещё через полчаса над Рублевкой в разрывы между туч опять пролилось солнце, и можно было покидать наше временное уютное убежище, хотя уходить уже как-то и не очень хотелось. Мы забрали свою заледенелую бутылку из холодильника, собрали закуску и, поблагодарив девушек-продавщиц, выкатились на улицу. Солнце опять вошло в силу, от подсыхающего асфальта поднимался прозрачный пар, настроение было умиротворенным, расслабленным и бездумным.

Согласившись, что на мокрый берег речки возвращаться уже не тянет, мы перебежали Рублёвку и двинулись мимо деревянных заборов, за которыми прятались в кустах сирени деревенские домики, в сосновый лес в сторону дома.

Углубившись в бор, дышавший свежестью и терпкими ароматами мокрой листвы орешника и высокой жесткой травы, мы натолкнулись на тропинке на двух девушек лет двадцати восьми-тридцати, в бриджах и легких, совершенно сухих, как ни странно, блузках, которые, озабоченно озираясь по сторонам, о чем-то горячо спорили, размахивая руками. Одна была худощавой, высокой, светловолосой, со спортивной фигурой, но, увы, не очень привлекательной, с длинным унылым носом, а вторая была ростом поменьше, яркой брюнеткой, крепенькой и, пожалуй, чуть полноватой, но с симпатичным личиком и живыми черными глазами.

Я был в превосходном, приподнятом состоянии духа, настроен весьма дружелюбно и готов к открытой коммуникации и новым знакомствам. Поравнявшись с лесными спорщицами, я участливо спросил у девушек, не нужна ли им помощь знатока здешних мест, если они не могут сориентироваться, куда идти, и не ищут ли они тут волейбольные площадки. Про площадки я упомянул, оценив спортивную фигуру высокой девушки.

Но оказалось, что девушки ищут не волейбольные компании, а как раз наоборот, некое живописное лесное озеро в районе санатория «Барвиха». Вот до станции «Барвиха» они доехали, углубились в лес и теперь не очень понимают, в каком направлении двигаться дальше. «А на что же вы рассчитывали, когда ехали сюда, не зная, куда идти от станции? – удивился я. – Вам тут в лесу без надежного проводника не обойтись!» Я был полон энтузиазма поменять планы и направиться не в сторону скучного дома, а дальше, по пути приключений и неожиданных авантюр.

Но для начала надо было проверить новых знакомых на перспективность дружеских отношений. Я достал из-нашей пляжной сумки початую бутылку водки, стакан и ломтик сыра. Плеснув в стакан водки, я предложил: «Давайте за благополучное путешествие и за знакомство! Кстати, как вас зовут?» — и протянул стакан брюнетке. Её веселые темные, даже черные, глаза как-то мне сразу глянулись.

«Ирина», — представилась брюнетка. Быстро переглянулась с подругой, затем бросила взгляд на Тётушку в промокшем от непросохшего купальника сарафане и задержалась на моей расплывшейся физиономии, торчащей над воротом военного плаща цвета хаки, скрывавшего меня до щиколоток, и, очевидно, наш экзотический вид её не смутил. Она спокойно, без лишних кривляний, взяла стакан и, заглянув в него и потянув носом, бодро и быстро отхлебнула, сморщилась и передала недопитый стакан подружке.

Я в восторге от такой непосредственности тут же выдал ей добрый кусок сыра на закуску. Высокая, немного помешкав, тоже выпила и просипела на выдохе: «Света», и тоже мгновенно была вознаграждена другим кусочком лакомства. Я, не мешкая, достал из сумки второй стаканчик, зная, что Тётушка не станет пить из одной посуды с незнакомыми людьми даже всё дезинфицирующую водку, и, налив в него из бутылки, передал Тётушке, представив её: «Это моя тётушка, Нина Павловна, а я просто Андрей».

Тётушка недовольно посмотрела на меня, потом на стаканчик и, помедлив, отпила из него немного, и вернула мне: «А что, домой мы уже не идем?» «Тётушка, мы не можем бросить двух беззащитных девушек в темном лесу, полном разбойников и серых волков! Как джентльмен и офицер запаса, — я приосанился и выпятил грудь под плащом, — я этого допустить не могу! Мы проводим девушек до озера и, кстати, сами посмотрим, как оно теперь выглядит. Ты не была там с моего дня рождения в девяносто четвертом году. Помнишь наш пикничок на горке над озером в соснах? И как мы набились вшестером в мою «девятку», а Вадик ехал, лёжа поперек коленей пассажиров заднего сиденья? И как потом мою матушку спускали с этой горки по дороге назад?»

Тётя смягчилась и махнула рукой: «Ладно, «пельменник», пошли!» И мы двинулись через лес, забирая правее от нашей тропы, в сторону озера.

На самом деле, строго говоря, это было не озеро, а большой пруд, но не тот, который был устроен ещё в конце девятнадцатого века, когда владельцы замка Мейендорф перегородили речку Самынку дамбой рядом с усадьбой и парком, а ниже по течению, где построили ещё одну запруду уже в шестидесятые годы века двадцатого, и вот его-то все местные стали называть «санаторским озером» потому, что вода в нем была чистой и прозрачной, как в горном озере, а сам он находился в непосредственной близости от ворот для въезда на территорию цековского санатория «Барвиха», у которых круглосуточно дежурила вооруженная охрана.

Вскоре тропинка прошла между двумя утоптанными волейбольными площадками, умостившимися среди высоких сосен, на которых скакали и с уханьем звонко лупили крепкими ладонями по мячу мужчины и женщины всех возрастов в майках и спортивных трусах, мелькавших между коричневыми стволами. Потом дорожка потянулась вверх, и через десять минут мы уже карабкались на вершину заросшего соснами холма, с которого открывался вид на озеро и его живописные берега.

На противоположном от нас пологом берегу был обширный пляж, где трава шла вперемешку с песчаными проплешинами, и там на полотенцах валялись, читали, играли в карты и распивали алкогольные напитки большие шумные компании, семейные пары с детишками и одинокие пенсионеры. Девушки заахали при виде открывшейся красоты: «Ой, прямо Швейцария, Швейцария!» «Да, — сказал я, гордо подбоченившись под плащом, — тут у нас очень красиво!»

Мы решили не ходить на пологий пляж, а спуститься здесь под крутой бережок, где почти никого не было, расположиться прямо у воды и искупаться. Я широким круговым движением тореадора скинул с себя на траву плащ-палатку и снова превратил его в подстилку, на которую усадил девушек и Тётю, и вытащил из сумки нашу закуску и нескончаемую бутыль.

Девушки тоже скинули с себя всё лишнее и, оставшись в бикини, пошли в воду. Да, всё-таки и в бикини брюнетка выглядела явно привлекательнее высокой и ногастой, как цапля, Светы. Ну, может быть, только грудь была немного великовата на мой вкус. На мой вкус, грудь не должна быть больше третьего размера. Впрочем, тут важен не столько размер, сколько форма – она должна быть красивой! Красивой в своей естественности. И гордой! А если грудь шагнула за третий размер, то, как бы она ни хотела, как бы ни пыжилась, гордой она уже смотреться не сможет. Да.

Ну, а мне раздеваться не понадобилось, я с утра был в одних плавках и плаще поверх них, который я уже скинул, поэтому я тоже поспешил за девушками в воду, так как, несмотря на свежесть, оставленную прошедшим ливнем, солнце уже опять прочно обосновалось в совершенно очистившемся от туч зените и припекало так, как и положено ему в середине июля, и я, пока гулял в плотном непромокаемом плаще, порядочно спарился.