Мотыльки Психеи

Строчки книги стали медленно расплываться…

… У меня закружилась голова, в ушах появился сильный звон, я отчетливо почувствовал запах ландышей, вдруг смешавшийся с ароматом амбры, и на секунду мне показалось, что я нахожусь одновременно в двух разных местах – здесь, у дверцы в тоннеле, и где-то снаружи, на солнечном, заросшем высокой травой берегу большого пруда. Но потом всё прошло, я ощутил удивительную легкость, прилив бодрости и радостного светлого настроения.

В левом конце тоннеля, откуда исходил свет, я отчетливо увидел кусты и сквозь них водную гладь. «Откуда здесь вода?» — удивился я. Повернулся и заглянул обратно внутрь сарайчика, но никого не увидел, ни Тёти, ни девушек, только щель приоткрытой входной двери, в которую падал свет снаружи. Я отвернулся, ещё раз огляделся и… пошел дальше по тоннелю на свет и воду, меня туда неудержимо тянуло. Вернее, не пошел, а скорее стал пробираться, согнувшись и осторожно ступая резиновыми шлепанцами по крошеву из сухих листьев, сучьев и мелких камней, придерживаясь за шершавые стенки, которые были, к моему удивлению, довольно теплыми, сухими и умеренно грязными.

Когда я вышел из тоннеля, продравшись сквозь заросли кустов на выходе, то очутился на берегу пруда, а позади меня, надо мной на горке возвышался… замок Мейендорф! Господи, как я мог сюда попасть из того оврага, где раскинулся «город гномов»? От оврага до замка как минимум километр, а я сделал по тоннелю от силы пару десятков мелких шагов! Я стоял под солнцем и оглядывался обалдело. Да, я был на берегу «барского» пруда, мимо меня шла ухоженная дорожка для санаторных прогулок, и в любой момент могла появиться бдительная охрана, с которой лучше не связываться.

И я поспешил вдоль забора берегом пруда, держась ближе к кустам и железной изгороди, в которой, как я помнил ещё с детства, где-то в районе «Красного моста» должны быть слегка разогнутые прутья, сквозь которые мы лазали на браконьерскую рыбалку. Не доходя до моста, я довольно быстро нашел эту заветную щель, но тут меня как громом ударило: «Господи, да ведь я пролезал в эту щель почти тридцать лет назад, когда был ещё пацаном – теперь я едва ли в неё пролезу, можно даже и не пробовать!»

Я стоял и тупо, как баран, смотрел на эти изогнутые прутья. И что у меня с головой? Чего я вообще сюда попёрся? Перелезть через высокие острые пики изгороди я тоже не смогу. Я заметался – что делать? Ведь, не дай бог, прихватят меня здесь – пришьют какой-нибудь терроризм, не отмоешься! Как глупо! Остается одно – двигаться обратно! Как мне это сразу не пришло в голову, я будто в ступоре каком-то пребывал! Я скоренько зарысил обратно вдоль забора к дыре, из которой я недавно вылез, прижимаясь к зарослям кустов.

Чудом разыскал заросшую кустами дыру и нырнул в её мрак, двигаясь согнувшись и наощупь. Когда глаза привыкли к темноте, я понял, что проскочил мимо дверки в сарайчик и «добежал» почти до противоположного конца тоннеля, который поначалу принял за тупик. Но это был не тупик. В этом конце тоннеля была мощная массивная дверь из почерневшего дерева, обитая поперек и по периметру толстыми полосами из такого же черного ржавого железа. Ни замка, ни ручки на двери не было. Я потолкал её, но она не шелохнулась и казалась просто окаменевшим древним монолитом.

Я двинулся обратно вдоль левой стенки и вскоре нащупал неплотно прикрытую дверку в сарайчик. Но всё-таки прикрытую. Не помню, чтобы я её прикрывал, уходя в тоннель. Толкнул её, услышал знакомый противный скрип и хруст петель и протиснулся внутрь деревянного домика. Женщин ни в сарайчике, ни у внешнего входа не было. Я выбрался наружу и обнаружил Тётю с девушками, обрывавшими спелые темно-красные ягоды малины с куста, перегнувшего свои колючие ветки через изгородь соседнего участка.

Я стал горячо зазывать их пойти посмотреть этот чудо-тоннель, но, увидев меня в паутине, мусоре и со странно горящими глазами, Тётя встревожилась и отказалась наотрез, мол, не полезу я в эту помойку, а девушки, с испугом глядя на мою увенчанную пылью и плесенью башку, тоже не проявляли особого энтузиазма. Я махнул рукой – не хотите, как хотите, отряхнул с себя мусор и стал спускаться к ручью, приглашая остальных продолжить путь к замку.

…опять 14 июля, воскресенье, вечер

Закончив осмотр замка и его окрестностей, выслушав мои рассказы о мытарствах Казакова-младшего на съемках «Графини де Монсоро» и о поедании курицы под дубом, насладившись тишиной, покоем и благодатью этого места и спустившегося летнего вечера, мои спутницы почувствовали, очевидно, что экскурсионная программа подошла к концу и всем пора двигаться в сторону дома.

Мы в удивительно светлом, умиротворенном состоянии снова прошли по тихой тенистой улице «санаторского» поселка, но уже в обратную сторону, пересекли шоссе и, пройдя по маленькому мостику, вышли на поле, на дорогу, поднимавшуюся к нашей деревне Шульгино, где на окраине краснел крепким свежим кирпичом надежно укоренившийся на своем месте частный продовольственный магазин, пришедший на смену старому голубому домику советского «сельпо».

В этот момент я вдруг опять неожиданно почувствовал легкое головокружение и снова явственно ощутил запах ландыша, смываемый тонким ароматом амбры.

Поднявшись по дороге через поле, мы вышли как раз к магазину и остановились на небольшой площади перед входом в красное здание. Начинало смеркаться. Я полон энергии и замечательных предчувствий, говорю девушкам: «Барышни, вы спрашивали, так вот, эта дорога от деревни дальше вниз к тому сосновому бору приведет вас прямиком на станцию «Раздоры». Но зачем вам ехать в ночь в Москву? Оставайтесь у меня, переночуете. Условий особых обещать не могу, но лечь вам будет на что». Девушки немного отошли пошептаться, а на меня напустилась Тётушка: «Ты что, с ума сошел? Куда ты их тащишь? Ты их знаешь? Кто они такие вообще? Может, они проститутки или воровки какие? А может, больные? Мало ли что можно подцепить? И как на это отреагирует хозяйка Анна Ивановна?»

Я добродушно рассмеялся: «Эх, Тётушка, всё в порядке! Да если бы я так думал при встрече с каждой незнакомой женщиной, то я до сих пор ходил бы девственником, бездетным и ни разу не женатым! Оставь, нормальные девки!» Девицы в это время тоже пришли к общему решению и подошли к нам: «Вы уж извините, но мы, наверное, всё-таки лучше поедем». Думаю, они услышали приглушенный, но горячий Тётушкин монолог. А впрочем, по одной только её активной и резкой жестикуляции и недовольному виду уже можно было понять, что им тут не рады. Я замахал руками: «Да бросьте вы, всё нормально, разместимся все, я сейчас куплю винца, выпьем, закусим – Тётушка приготовила такое мясо с овощами, язык проглотите! Давайте, давайте, куда вы пойдете в темный лес на ночь глядя!»

Девушки смешались, и Ирина сказала неуверенно: «Ну, если ты настаиваешь, и если это правда вполне удобно и никого не стеснит, — она покосилась в сторону Тётушки, — то мы, пожалуй, могли бы остаться до утра», — и сжала руку Светы выше локтя. Я радостно раскрыл им объятья, являя образец искреннего гостеприимства, а Тётушка фыркнула и отвернулась, всей своей фигурой показывая, как она недовольна и как она не одобряет такое развитие событий и такое легкомысленное поведение. Их или моё? Я устремился в свет приветливо распахнутых дверей магазина и купил ещё водки, пива, вина, мясной нарезки, копченой скумбрии, рыбных консервов, и, загрузив всю эту снедь по пакетам, мы дружно двинулись к дому.

Шли вдоль бревенчатых деревенских домов, прятавшихся за густыми кустами сирени и акации, высаженными вдоль заборов, а я бодро рассказывал спутницам про старый колодец, мимо которого мы проходили, с изумительно чистой, вкусной и всегда очень холодной водой, доставаемой из глубин колодца, где лед на стенках не сходил даже в самые жаркие дни лета, и если заглянуть в колодец, то можно увидеть далеко внизу этот ледяной гладкий хрустальный воротник, висящий над темной водой по периметру деревянного сруба.

Войдя в калитку и подойдя к дому, мы обнаружили на крыльце аккуратно разложенные свежие помидоры, и я поведал, что это мой сосед-алкоголик Витька Касимовский из дома напротив, которого я знаю со времен совместных детских игр, в основном в футбол, рискуя здоровьем и свободой, честно ворует их из парника санаторского хозяйства, чтобы вернуть таким образом долг, который у него образовался из-за моего мягкосердия, когда я давал ему деньги на опохмел, а вернуть их он мне не мог никак, потому что у него не было ни копейки, и я об этом знал.

И, ссужая его деньгами, я надеялся, что он перестанет ко мне ходить, так как вернуть деньги не сможет, но он, паразит, придумал возвращать мне долг ворованными помидорами. Я ему уже объяснял, что не ем ворованных помидоров, но он только глазами хлопает, не понимая, о чем это я, и продолжает носить.

«А ведь подумать только, он продал участок и дом в Жуковке, полученный от совхоза, продал весь родительский участок здесь, в Шульгино, оставив себе пару соток, на которых стоит его старый дом, и все эти колоссальные деньги тупо пропил! Ну, правда, поначалу он купил себе «Волгу», но через полгода, за которые успел пару раз въехать на ней спьяну в столб, пропил и её!»

Зайдя в дом, смирившаяся Тётя разогрела приготовленное ею накануне мясо с овощами, девочки настригли помидорчики-огурчики и приготовили салат, а я почистил скумбрию, открыл консервы, и мы сели на веранде пировать. Ужин удался, даже спели негромко, чтобы не разбудить хозяев за стенкой: «Ночь яка мисячна, зоряна, ясная, видно хоч голки збирай. Выйди, коханая, працею зморена, хоч на хвылыночку в гай…» С непосредственным участием моей музыкальной Тётушки, любительницы украинских песен. По окончании ужина Тётушка со Светой занялись мытьем посуды, а я пошел проводить Ирину в сгустившейся темноте в дальний конец уснувшего участка, до нашего летнего душа. Душ представлял собой дощатую будку, вроде туалетной, с такой же дощатой дверцей и черной железной бочкой с прогревшейся за день водой на крыше.

Ирина зашла в душ и через минуту высунулась из двери, прикрываясь полотенцем, и попросила помочь ей пустить воду – ей не удавалось отвернуть вентиль на трубе душа под потолком. Его действительно иногда заклинивало, особенно когда хозяин Виктор Николаевич затягивал его покрепче, чтобы не капала вода. Я снял майку, на всякий случай, зашел в душ и ослабил вентиль, из которого тут же побежала струйка теплой, прогретой солнцем воды. Я отстранился от струйки в тесном пространстве душа и оказался вплотную к Ирине, которая стояла у стенки, придерживая на груди синее банное полотенце.

Я встретил её глаза и, несмотря на сгустившуюся темноту, увидел в её влажном взгляде то, от чего кровь ударила в голову, а сердце отчаянно заколотилось. Я взял её за щеки и, приблизив эти темные бархатные глаза к своим, мягко и нежно прихватил своими губами её приоткрывшиеся пухлые губы. Глаза закрылись. Полотенце еле слышно прошуршало, падая вниз на пол, и Ира обхватила меня руками за шею. Я прижал её к себе и почувствовал на своей груди её большие теплые груди. Мои руки скользнули вниз по её талии к ягодицам. Теплая струйка воды тихо стучала мне по темени и стекала на шею и спину, но в следующее мгновение я уже перестал её чувствовать. Все мои чувства были заняты другим.

Вернувшись к дому, мы застали Тётю со Светой, сидящими рядом на крыльце веранды. Тётя что-то рассказывала о сыне Ромке и его собаке, а Света смеялась и трясла головой. Завидев нас, Света перестала смеяться и уставилась на Ирину с кривенькой улыбочкой, за которой читался немой вопрос: «Неужели?» Но вслух было произнесено: «Ну как водичка? Теплая?»

Время было позднее, двор был темен, только свет из открытой двери веранды освещал дорожку от крыльца к калитке. Все зашли в дом и под пару тихих колких реплик Тёти, понятных только мне, стали устраиваться на ночлег. Мы с Ириной без лишних слов, как само собой разумеющееся, разместились в большой комнате на всегда разложенном широком двуспальном диване, Тётя на своем месте в проходной комнате, а Свету положили на диван на веранде.

А когда среди ночи вдруг опять зашумел проливной дождь, громко колотя по железной крыше и по плитке дорожки, мы с Ирой решили освежиться после жарких объятий в душной июльской ночи, и, чтобы не проходить мимо Тёти, спящей в проходной, и Светы на веранде, вылезли через окно прямо в тьму палисадника перед домом, где росли могучие высокие березы, и пустились танцевать там голышом под тугими струями теплого летнего дождя.

Мы кружились, как суфии, в восторге от чуда жизни, подняв руки к темному льющемуся на нас небу, растворенные в природе, слитые с дождем, шлепая босыми ногами по вымокшей траве. Ирина, хотя её и нельзя было назвать гибкой тростинкой, двигалась рядом настолько раскованно, естественно и радостно, с удивительной мягкой, плавной, женственной грацией, что я вдруг отвлекся от своих восторгов слияния со стихией и залюбовался её танцем, насколько это было возможно в ночной темноте.

Внезапно желание обнять её, как острая боль, пронзило меня, и я подшагнул к своей партнерше по этому счастливому танцу жизни и, обхватив её сзади, поймал её большие тяжелые танцующие груди, приподнял их и, поигрывая пальцами и сжимая соски, крепко прижал её к себе мокрой спиной и холодной мягкой попой и уткнулся носом в её густые мокрые волосы, которые пахли дождем и ещё чем-то теплым. М-м-м, как это хорошо, и как это правильно! И насколько это лучше моих прежних счастливых танцев здесь в одиночку. И, похоже, я уже начинал привыкать к её богатым формам.

Вода собиралась озерцом в ложбинке, образованной её ягодицами и моими бедрами. Когда смыкание немного ослабевало, вода устремлялась вниз, щекоча ей между булочек, а мне в паху и ниже. Ирина стояла, замерев, наслаждаясь лаской, а потом повернулась и подняла ко мне лицо, по которому быстро катились капли дождя. Дождь стекал по её волосам на плечи и между её полными грудями, которыми она теперь прижималась ко мне.

Мы стояли в темноте, и по отблеску в её зрачках светлячка далекого желтого фонаря на деревенской улице я понимал или, скорее, угадывал, что она пытается заглянуть мне в глаза своими влажными темными глазами. Потом она потянулась губами к моим губам, я ответил, и мы, слившись в тесном объятии, медленно поплыли по кругу в новом парном танце под потоками воды, льющейся на наши головы, шелестящей по листве берез и сирени, и этот шелест сливался с неровным шелестом наших ног в мокрой траве.

В какой-то момент мы поняли, а вернее, почувствовали, что хотим перенести продолжение танца в теплую постель. Нам предстояло проделать обратный путь опять через окно, но от земли до окна высота была уже побольше, чем изнутри дома от пола до подоконника, поэтому мне пришлось помочь Ирине – сначала я подставил плечо, чтобы она оперлась на него и взобралась на завалинку, пока я придерживал её рукой за скользкую плотную талию, а затем, когда она закрепилась на завалинке, схватившись руками за раму, подсел на корточки и, подхватив её под ягодицы, осторожно подтолкнул вверх её круглую попу, отсвечивающую своей белизной, как полная луна, нет, как две полулуны, помогая подняться коленями на подоконник.

И это простое движение, и это очаровательное зрелище крупным планом восхода полной луны в раме темного окна ещё добавило мне сердцебиения и желания поскорее добраться с этим небесным телом до постели. К счастью, пара сухих полотенец висела на спинке стула рядом с окном, и взаимное обтирание, перемежаемое поцелуями, потискиваниями и поглаживаниями особо чувствительных мест, не заняло много времени, и скоро мы были уже под одеялом, а в соседней проходной комнате ворочалась Тётушка. И как ей удавалось простой сменой позы во сне так ощутимо транслировать свое недовольство? А с веранды доносились скрипы и позвякивания пружин продавленного дивана, на котором, по нашим расчетам, должна была спокойно спать Света.

…опять 15 июля, понедельник, утро

Наутро, позавтракав и освежившись пивом, чтобы привести в порядок заторможенную после вчерашних продолжительных возлияний голову, девушки стали собираться домой, где их якобы ждали важные и неотложные дела, а мы с Тётушкой на речку. Стояло солнечное и уже жаркое утро. Ира поцеловала меня и шепнула: «Спасибо». Я немного удивился: «За что?» Она помедлила мгновение: «За дождь!» — блеснула на меня своими черными глазами и сунула мне клочок бумаги, на котором был написан телефон.

Мы с Тётей проводили девушек через неподвижный, напоенный разогретым хвойным духом сосновый бор до станции «Раздоры», тепло и с грустинкой с ними попрощались и звали приезжать ещё. Ну, то есть я грустил и звал, а Тётя была подчеркнуто вежлива и немногословна. Когда электричка, пошипев дверями, поглотила наших новых знакомых и с гудением покатилась от перрона, мы с Тётей проследовали дальше на речку, но в этот день не произошло ничего интересного, даже погода оставалась ровной, спокойной и жаркой до самого вечера.

Ночью опять пошел дождь, но танцевать под его струями я уже не пошел, что-то настроения не было. Зато у Тётушки настроение весь день было превосходным, и надо отдать ей должное — ни слова обсуждения по поводу неожиданных ночных гостей произнесено не было.

…16 июля, вторник, день

На следующий день Тётушка, состряпав мне большущую кастрюлю своего потрясающего рассольника, засобиралась в Москву, решив, очевидно, что вполне выполнила свой социальный долг по моральной поддержке и подкормке временно беспризорного племянника. Я проводил её до станции, а сам направился к речке, надеясь в покое вернуться к чтению «Пространственно-временных парадоксов». Признаться, текст очень меня заинтересовал и даже как-то взволновал.

«Но вот ещё интересный вопрос: а что мы знаем о нашем «настоящем», как оно возникает, как оно влияет на будущее? Может быть, сначала попробовать разобраться с ним? С этим мгновенно исчезающим моментом, в котором мы, в сущности, только и живем. Как этот момент возникает, как он формируется под воздействием прошедшего мгновения и как он определяет следующее мгновение?

Можно предположить, что человек обладает пресловутой свободой воли, то есть не детерминирован в выборе своих действий, шагов и поступков, но если это и так, то это может быть справедливо только в очень узком коридоре возможностей. Но вот с философской точки зрения даже такая суженная свобода выбора — это всего лишь иллюзия, ибо сиюминутный выбор человека окажется строго детерминирован его текущим психоэмоциональным состоянием, к которому он подошел в результате предыдущих «выборов» и которое есть суть всего предыдущего опыта и всех пережитых им событий.

Но если поискать доступный для понимания образ, то выбор или просто жизнь человека представляет собой свивание нити своей жизни из волокон представляющихся ему вариантов будущего и затем вплетение этой нити в общую ткань жизни Вселенной. А в случае существования множества параллельных вселенных с множеством вариантов развития событий и множеством этих «нитей жизни» выходит, что в случае неожиданной флуктуации причинно-следственных связей, то есть отклонения от детерминированного выбора, сознание может оказаться скачкообразно на другом волокне вариантов или просто даже на другой параллельной нити в ткани бытия.

И если оно окажется в моменте относительного прошлого по сравнению со своей нитью, то, имея опыт проживания подобного события в своей жизни, сможет воздействовать на сиюминутный выбор конкретного волокна этой нити субъектом (его «параллельным Я»). Может быть, так примерно и действуют наши Ангелы-хранители, видящие варианты развития событий и оберегающие нас таким образом от неприятностей и опасностей?»

Я встрепенулся, будто бы ото сна, и уставился на раскрытую книгу, лежащую передо мной на подстилке. У меня было ощущение какого-то провала во времени. На всякий случай я вытащил из сумки часы и посмотрел на циферблат. Я был на пляже чуть больше двух часов, я купался, загорал и читал. На сколько же я мог «выпасть»? Легкий ветерок зашелестел страницами книги, и я прижал их ладонью. Под пальцами были строки:

«После закладывания образного «фундамента» будущего в некоторых частях информационного поля и коллективной реальности начинают происходить события, которые уже нельзя назвать случайными и которые способствуют осуществлению планов или намерений фантазирующего индивидуума. То же и с прошлым. Именно вы своими мыслями притягиваете в настоящий момент те варианты из бесконечного количества «прошлых», которые соответствуют вашему состоянию в «сейчас». При этом прошлому свойственно оставлять материальные следы, легко обнаруживаемые в настоящем, начиная от египетских пирамид и кончая вчерашней газетой. А ещё следует учесть, что вашим вниманием может управлять «высшее Я» (дух), которое сознательно участвует в притяжении и выборе этих версий реальности».

Да-да… что-то по поводу материальных свидетельств… Но что? И в связи с чем? Что-то не соображу…

Я пошел и занырнул в прохладную, ласковую, легкую речную воду, чтобы охладить голову и подгоревшее на солнце тело и, главное, стряхнуть какое-то непонятное мозговое оцепенение и смутное ощущение, что упустил что-то важное, но что – никак не вспомнить. Это как сильное впечатление от яркого сна, который быстро стирается из памяти, и через минуту уже не можешь вспомнить сам визуальный ряд образов сна, и остается только то самое, медленно истончающееся ощущение чего-то упущенного и значимого.

…16 июля, вторник, вечер

Вернувшись с пляжа, я завалился на диван с приятной, легкой усталостью, которая бывает не от интенсивной работы, а от ленивой праздности. Сейчас немного поваляюсь и разогрею себе Тётушкин рассольник. Тётушка у меня – золото! Вот только с этими девушками малость обломала. Но, может она и права? Чего искали эти девушки в Барвихе кроме приключений? Знакомств с олигархами? Но я-то уж точно им в этом случае не подходил. А выпили мы изрядно и прогулялись в замок хорошо. Да, славно! А ещё этот странный домик с тоннелем. Надо будет туда сходить ещё раз как-нибудь. Может, завтра? Если будет настроение. И надо ещё заняться конспектами, давно уже к ним не подходил. Давно собираюсь, и даже взял сегодня с собой на пляж тезисы и темы, чтобы пробежаться и понять, что помню, а что надо почитать и освежить. И вот, в результате, что полезного я сделал сегодня? Да ничего – пробалдел себе целый день на пляже, на солнышке, пиво попивал, да читал книжку.

Да-да-да, книжку. Что-то важное связано с этой книжкой. Что? Мысли автора мне в целом импонируют, и взгляды на природу времени вполне совпадают с моими. И соображения по поводу множественности вариантов развития событий и нитей возможностей, и этой ткани, и всего прочего мне очень близки. А что-то ведь там было новое и очень важное. И что? Надо глянуть.

Я с усилием встал с дивана, обошел стол, полез в пляжную сумку, которую по приходу бросил на стул, и извлёк книгу. Когда я двинулся обратно к дивану, увидел на буфете клочок бумаги с какими-то цифрами — семь цифр. Я взял бумажку в руки и вгляделся — это явно был телефонный номер. Но чей? Тётя, что ли, записала? Кому? Мне? Когда и для чего? И ни имени, ни фамилии. Интересно, давно он тут лежит? Чёрт его знает, но вчера, вроде, не было. Или уже был? Надо будет узнать у Тёти. Я сунул бумажку под обложку книги, улегся на диван, раскрыл её наугад и с первого попавшегося абзаца начал читать.

«А в случае существования множества параллельных вселенных с множеством вариантов развития событий и множеством этих «нитей жизни» выходит, что в случае неожиданной флуктуации причинно-следственных связей, то есть отклонения от детерминированного выбора, сознание может оказаться скачкообразно на другом волокне вариантов или просто даже на другой параллельной нити в ткани бытия…»

На меня стала накатывать лёгкая дрема…

…и опять 16 июля, вторник, вечер

Вернувшись с пляжа, я завалился на диван с приятной легкой усталостью, которая бывает не от интенсивной работы, а от ленивой праздности. Немного повалявшись на продавленном диване на веранде, я вдруг вспомнил, что где-то остался телефон Ирины. Почему я вспомнил, не знаю, ведь сегодня у меня и мысли не было, чтобы ей позвонить. А правда, почему не было? Не зацепила или не успел соскучиться? Да нет, ничего подобного – просто не было мысли, и всё.

Но я решил встать и найти бумажку с её номером. Куда я её положил? Вот она меня целует тут на веранде и суёт бумажку. Я беру бумажку и… не помню! Постой, вроде я кладу её вот сюда, на старый буфет. Но её здесь нет! И куда она могла деться? Мог я её прибрать куда-нибудь?

Теоретически мог, конечно, но не помню… И зачем мне её прибирать? Спрятал куда-нибудь понадежнее? Но куда? Лежала бы здесь и лежала. Может, сдуло сквозняком на пол? Не видать. Может, Тётя прибрала? Вообще-то, она могла! Вот чего ей блюсти мою нравственность и чистоту? Видно, девки ей не понравились конкретно. А когда ей какие девки нравились? Ладно. Надо будет поискать потщательнее потом. Но вообще интересно – всякий хлам, салфетки, старые газеты лежат, а моей бумажки нет.