Сорок дней альпийской весны

«СОРОК ДНЕЙ АЛЬПИЙСКОЙ ВЕСНЫ»

или завершение гештальта

Там, за горами…

Я катил по залитой ослепительным горячим итальянским солнцем автостраде от Венеции к Болонье, а в душе у меня царил беспроглядный мрак. Было муторно, тоскливо и горько. И очень больно. Эта боль тыкала чем-то тупым под сердце и никак не хотела уходить. А в голове толкались вопросы: «Как же так? Как это могло случиться? Как и когда началось?» Тщетно я старался отвлечься от мрачных мыслей и сжимавшей горло тоски. Широкие выпуклые белые полоски пунктира дорожной разметки на сером раскалённом асфальте неслись под правое колесо моего «Крайслера» и проскакивали с ритмичным коротким шуршанием – шур… шур… шур… Незаметно я погрузился в воспоминания, и перед внутренним взором сами собой услужливо стали всплывать яркие образы и картины двадцатилетней давности. День за днём... День за днём... И так удивительно отчётливо…

День первый (10 апреля, пятница)

Всё самое лучшее всегда происходит неожиданно. Это был один из холодных дней начала апреля. Во дворах и на газонах ещё громоздились почерневшие сугробы, а появлявшиеся под робким дневным солнцем лужи к ночи снова превращались в лёд. Заканчивалась первая декада апреля, а весна не торопилась вступать в свои права. Подходил к концу ничем не примечательный будний день, пятница, один из многих безликих дней, вечер которого тоже не предвещал ничего необычного. Скоро надо будет уже подумать об ужине.

Я сидел в кресле под торшером с книгой Альфреда Адлера, когда раздался телефонный звонок. Именно звонок, звонок обычного домашнего телефона, потому что мобильных с их затейливыми мелодиями вызова у нас тогда ещё не было. Почти ни у кого. Только у очень крутых «новых русских». Только они могли оплачивать ежемесячные тысячные долларовые счета за появившуюся «сотовую» связь. Я к их числу не относился, хотя и ездил на модной тогда вишневой «девятке», купленной в то время, когда у меня был свой кооператив при одном НИИ. А впрочем, уже и не очень модной, ибо иномарок в Москве становилось всё больше. Шла вторая половина девяностых.

Я поднял трубку. Этот слегка скрипучий с шаловливыми интонациями голос я узнал тут же, хотя и не слышал его почти десять лет. Голоса мало меняются со временем. Особенно такие дорогие. «Братец, привет! Узнал? Как дела?» Сердце ухнуло вниз и застучало часто-часто. И не только от неожиданности и удивления. «Я в Москве, у себя в квартире. Ты что делаешь? Можешь приехать ко мне в гости?» — и продиктовала адрес. Конечно, я мог! Ещё как мог!

Я выскочил из дома, забежал в ближайший магазин, где купил пару бутылок шампанского, большую коробку шоколадных конфет и зубную щётку, на всякий случай. А походная электробритва у меня всегда была с собой в портфеле-кейсе. Впрочем, на какой такой всякий случай? Я же взял шампанское, а ехать в такую даль, на край Москвы рядом со МКАД, я собирался на машине, естественно. Я же после шампанского не сяду за руль, чтобы ехать обратно домой. Да и вообще в мои планы возвращение сегодня домой не входило…

По правде сказать, в то время я и так всюду ездил на машине. Муниципальный транспорт тогда был ещё совсем никудышным, и пользоваться им даже не приходило в голову. Тем более что о платных парковках мы тогда даже и не слыхивали, и оставить машину можно было где угодно, когда угодно и насколько угодно. Ну, если не боишься, что угонят. А это происходило сплошь и рядом.

Уже у кассы, немного поколебавшись, я взял с высокой узкой стойки маленькую пачку презервативов. Тоже на всякий случай. А чем чёрт не шутит! Вообще-то я никогда не пользуюсь презервативами, терпеть не могу, но мало ли что придет в её капризную голову, и, если вдруг произойдет запланированное мною желанное чудо, не хотелось бы, чтобы такой пустяк, как отсутствие дурацкой резинки, встал на пути к исполнению моего заветного желания. Да, представьте, заветного.

Дело в том, что та, к которой я ехал, была моей нежной романтической любовью с девятого класса, и эту неиспользованную нежность я пронёс через всю жизнь, несмотря на браки, жён и любовниц. Это было что-то особенное. Это был мой главный незавершённый гештальт. Я знал, что она замужем, знал, что живёт за границей со своим мужем-австрийцем, но я надеялся. Мог же я надеяться? Для чего-то же она позвонила мне, как приехала. И, как я понял, она приехала одна.

Добираться к ней пришлось довольно долго – в Москве был самый час пик, всё еле ползло. Кроме того, чёртова улица, на которой она жила, состояла, как оказалось, из двух частей, не соединявшихся друг с другом. Улица представляла собой разорванное надвое полукольцо с заездом в каждую половину только с одной стороны (слава нашим градостроителям!), но с единой нумерацией домов, и мне пришлось изрядно поблуждать, прежде чем я отыскал в самом конце дальней половины одного из полуколец нужный мне дом-башню с видом на МКАД за обширным пустырём.

Пришвартовав машину у подъезда, я поднялся в лёгком возбуждении на одиннадцатый этаж и нажал кнопку звонка на общей застеклённой двери предбанника. В глубине холла раздался звук открывающейся двери, и я увидел за мутным стеклом изящный тёмный силуэт на фоне падающего из открытой двери квартиры света. Щёлкнул замок, и в образовавшейся осторожной щели показались знакомые лукаво прищуренные тёмно-карие глаза. Дверь распахнулась, и она засмеялась: «Ну, ты на чём ехал? Я тебя жду уже три часа!»

Мы зашли в маленькую однокомнатную квартирку, и здесь при нормальном свете мне удалось рассмотреть её целиком, от светлой аккуратной стрижки до стройных ножек в мягких обтягивающих лосинах. Она всегда была очень привлекательной, с изящным овалом лица, высоким лбом под тёмной чёлкой (тогда, в школе, когда я в неё был безнадёжно влюблен, она ещё не красила волосы в золотисто-платиновый цвет и была шатенкой), коротким скругленным носиком, с пухлыми мягкими чувственными губами и блестящими влажными миндалевидными глазами цвета спелой вишни. Я находил в ней сходство с Орнеллой Мути в её лучшие годы, только с тёмными глазами и менее скуластой. И у неё уже тогда, в школе, была великолепная фигура – развитая, налитая упругая грудь, довольно тонкая гибкая талия, неширокие спортивные бедра, выпуклая, круглая тугая попка и безупречно стройные длинные ножки. Одним словом – ночная мечта мальчишек!

Она и теперь, сохранив все свои формы и пропорции, выглядела прекрасно – подтянутая, но не худая и очень женственная, моложавая, очаровательная. При всей её стройности, она явно набрала за прошедшие годы дополнительной женской мягкости и плавности. На вид ей нельзя было дать больше тридцати. Она приветливо и озорно улыбалась, чуть склонив голову вбок, и тоже с интересом меня разглядывала. Я, расплывшись как идиот, принялся ненужно и торопливо объяснять про чёртовы пробки и как долго искал её дом. А сердце колотилось и колотилось от неожиданно нахлынувшего волнения.

В комнате у стены стоял большой диван, напротив него — чёрная стойка с музыкальным центром «Грюндиг», у другой стены — большой трёхстворчатый гардероб, у изголовья дивана — гардероб поменьше. Такой же по стилю комод у окна, ещё книжный шкаф с секретером, буфет-сервант, ещё один маленький комодик. Видно было, что вся мебель из одного дорогого набора. Недалеко от дивана между двумя глубокими мягкими креслами под торшером был накрыт квадратный журнальный столик. Кресла стояли под углом друг к другу так близко, что почти касались краями коричневых плюшевых подлокотников. На столик были выставлены пара лёгких салатов и нарезка ветчины и красной рыбы.

Я достал из пакета принесённые мною шампанское и коробку конфет. За конфеты она поблагодарила, но сразу сказала, что сладкого не ест, потому как соблюдает диету, чтобы сохранять фигуру. И надо отметить, ей это явно удавалось. А вот шампанскому она откровенно и искренне обрадовалась. Тут же появились бокалы, я завалился в удобное мягкое кресло и стал понемногу приходить в себя. Надо было заводить светский разговор о том, как ей живется в этой Австрии и что это её вдруг привело в Москву. Но больше всего мне хотелось выяснить, почему, а вернее, зачем она позвонила мне и пригласила в гости? От скуки и одиночества?

Она положила мне в тарелку салатов и устроилась, как кошечка, на кресле с бокалом, уютно поджав под себя ноги в белых носочках, тут же напомнившими мне белые заграничные колготки, обтягивавшие её стройные ножки в том далёком девятом классе, и коротенькую синюю юбку над ними. С этой юбкой как, впрочем, и с другими подобными, в которых щеголяли наши девочки, безуспешно боролись учителя во главе с завучем. Ну, не с самими юбками, естественно, а с их неприлично недостаточной, по их мнению, длиной, вполне соответствовавшей тогдашней моде. И почему им это не нравилось? Нам, мальчикам, так очень даже нравилось. Особенно когда девочкам приходилось наклоняться. Может быть, именно поэтому? Так же безуспешно преподавательский состав боролся и с нашими редкими тогда ещё джинсами и поголовно нестриженными головами «под битлов».

От этих промелькнувших воспоминаний опять застучало в ушах разволновавшееся сердце. На секунду мне даже почудилось, что меня коснулся тот далекий головокружительный аромат её духов. Как они назывались? Я потом его больше никогда уже не встречал. Она тогда, безусловно замечая обожание в моих глазах, мне в утешение записала меня в «братики», что предполагало несколько более близкий и доверительный статус, и как-то даже под настроение подарила мне свой маленький вязанный сиреневый шарфик. Он был пропитан этим неповторимым запахом её импортного парфюма. Её запахом. Я держал его под подушкой и время от времени по ночам утыкался в него носом и балдел, как наркоман. Нет, как влюблённый наркоман! Правда, через месяц она попросила его вернуть. Всё-таки шарфик был женским.

Да, я был безнадёжно в неё влюблен, но она предпочитала другого моего одноклассника, постарше (он был второгодником), повыше и помужественнее с виду. Хотя и не отличавшегося умом и манерами. Но имел спортивную фигуру и фирменные вельветовые джинсы. Я, конечно, не признавался в своих чувствах, а она, разумеется, легко угадывала моё отношение к ней, как любая женщина, ну или будущая женщина, но сводила тогда все наши отношения к тёплым, дружеским, доверительным, даже братским. Вот отсюда и этот мой позывной «Братец». Время от времени, к моей несказанной радости, у нас случались совместные прогулки, иногда даже позволялись братские поцелуи в щёчку при прощании, и не более того. Но мне и этого было достаточно для романтических воспарений и их излива на тетрадные листки в виде наивных юношеских стихов.

Чтобы немного унять волнение, я сделал хороший глоток из своего бокала: «Так что привело тебя в Москву?» Она щёлкнула зажигалкой и пустила лёгкий дымок сквозь сложенные трубочкой губы: «Да хочу продавать эту квартиру, а мебель разберу и отправлю к себе в Грац». «Почему так сложно, — удивился я, — разве нельзя купить мебель там, в Австрии? Зачем тащить эту из Москвы через все границы, да ещё разбирать, грузить, а потом снова собирать?» Выяснилось, что это не просто мебель, это эксклюзивная итальянская коллекция, которую она приобрела в славные времена, когда занимала солидную должность в московском представительстве крупной немецкой компании. И там, в Австрии, она стоит столько, что и не подступишься. В общем, всё уже просчитано.

Окинув новым взглядом величественно возвышавшиеся вокруг меня уникальные произведения итальянских мастеров мебельного искусства и проникшись серьёзностью проблемы, я солидно поугукал и приналег на салаты, у меня уже давно подошло время ужина. И тут раскрылась главная интрига нашей встречи. Ей нужен был помощник, чтобы разбирать и упаковывать мебель, а еще ей нужен водитель, чтобы возить по делам, которые надо было утрясти в Москве до отъезда, а также привозить картон для упаковки. Ну! Романтичный болван! Будто ты знаешь её первый день! Теперь ясно, зачем она тебе позвонила сразу по приезде.

Ну что же, за все свои годы я так и не сумел освоить технику отказа красивым женщинам, и уж тем более я никогда не смог бы отказать ей. Да, работы тут было немало, уж точно не на один день и даже не на неделю, но свободного времени у меня тогда было навалом, особенно днём. По вечерам я ходил на учёбу, получал очередное высшее образование. И потом, чем чёрт не шутит, обладая большим временным ресурсом, может всё-таки мне удастся довести мои романтические фантазии до естественного конца и закрыть этот многолетний незавершённый гештальт юношеской любви. Разумеется, я подтвердил свою готовность помочь. И в разборке мебели, и в поездках по делам. И, по правде говоря, вне зависимости от возможного исхода моих чаяний, я сделал это без напряжения, даже со скрытой радостью.

А что касается этого пресловутого гештальта, исподволь мучавшего меня в большей или меньшей степени все двадцать пять прошедших со школы лет, то, признаюсь, я уже пытался его завершить как минимум два раза, когда ещё и самого слова «гештальт» не знал.

Первый раз случился в конце семидесятых, когда я в большом расстройстве от весьма весомого подозрения на измену своей потенциальной невесты сорвался со студенческой вечеринки, вышел в три часа ночи на совершенно пустое Садовое кольцо, чудом остановил одинокое такси с зелёным «глазом» и уговорил водителя за две цены отвезти меня к чёрту на рога в Кузьминки на улицу, в те времена мало известную даже таксистам. Туда, куда меня позвало встрепенувшееся сердце. Туда, где тогда жила она. Одна.

Мне открыли дверь и даже впустили в дом, коротко отчитав за столь поздний визит, и наказали ложиться спать на кухонном диванчике. Я покорно подчинился поначалу, но, конечно, позже предпринял вылазку с кухни к ней в спальню. Но впустую. Несмотря на то, что она уже находилась в разводе после первого брака, она весьма категорично и вполне недвусмысленно отправила меня обратно на кухню, не оставив ни малейшей надежды на возможное снисхождение в дальнейшем. Что ещё раз подтвердилось утром, при нашем пробуждении. Мне было выражено возмущённое сочувствие в связи с безнравственным поведением нашей общей знакомой, затем я был накормлен завтраком и вежливо, но твёрдо выставлен за дверь с пояснениями, что ей надо срочно собираться и ехать по своим делам.

Во второй раз, несколько лет спустя, я был приглашен ею самой на какое-то семейное торжество. Чуть ли даже не на день её рождения. Был приготовлен праздничный, но лёгкий стол, а из гостей почему-то оказался я один. Её мама посидела с нами с полчасика, а потом засобиралась куда-то, извинившись, и испарилась, предупредив, что вернётся через пару часов.

Мы остались одни, и надо было форсировать события, чтобы уложиться в эти пару часов. В этот раз она была в благорасположении и даже позволила освободить себя от кофточки и бюстгальтера, явив к моему восторгу свою великолепную грудь, которой я отдал должное, безусловно. Но дальше этого дело не пошло. Снять с неё джинсы так и не удалось, хотя я раззадорил её руками прямо через плотный деним джинсов так, что мог чувствовать под пальцами влагу, просочившуюся наружу сквозь шёлк трусиков и фирменный шов джинсов в шагу. Почему джинсы остались неприступным бастионом, отстаиваемым ею со всей стойкостью, которую не сумела подточить даже бутылка вина, очень долго оставалось для меня загадкой, разрешившейся много позже, уже в этот её последний приезд в Москву, когда я понял, чего от меня ждали.

Так в безрезультатной борьбе время, отпущенное нам, вышло, мы привели себя в порядок и сели чинно в ожидании мамы, которая, возвратившись, без труда догадалась по нашим раскрасневшимся рожам, что тут без неё произошло. А вернее сказать, происходило, но так и не произошло.

И вот я сижу снова напротив неё, устроившейся калачиком в кресле в тёплом свете торшера, с сигаретой и бокалом, в котором поднимаются крошечные золотистые пузырьки, смотрю на неё, наполняюсь шампанским, желанием, надеждой и решимостью не упустить свой третий шанс, понимая, что он наверняка станет последним. Но нам уже не по семнадцать и даже не по двадцать лет, у меня накопился кое-какой жизненный опыт, да и у неё, надо полагать, капризов и амбиций поубавилось. Тем более, она уже почти десять лет в браке за мужчиной на двенадцать лет её старше. Это даёт мне преимущество возрастное, а главное, создаёт притягательное ощущение некой эмоциональной новизны после многолетней супружеской рутины.

«Почему твой муж не поехал с тобой? Мог бы и помочь тебе со сборами здесь. Да и как он не побоялся отпустить тебя одну, такую привлекательную особу, прелестную европейскую штучку, в наши дикие края?» — начинаю аккуратно подбивать клинья. Выясняется, что она тут надолго, дней на сорок, а он не может бросить без строго хозяйского пригляда пару своих бензоколонок. Да она и сама может справиться («Что, она не найдет здесь себе дурака-помощника?» — отметил я мысленно), а как всё будет готово, муж приедет к отправке груза, и они затем вместе полетят домой на самолёте, чтобы встретить мебель в Граце, которая поедет туда тихим ходом в автофуре.

«Поставь какую-нибудь музыку», — просит она, не выпуская из рук бокала и влажно поблёскивая глазами. Я выбираюсь из кресла, беру первую попавшуюся кассету из стойки под музыкальным центром и засовываю её в кассетоприёмник. Щёлкаю клавишей «воспроизведение», и комната наполняется глубокими басами. Да, «Грюндиг» хорош — набор из четырёх отдельных блоков, благородно отливающих антрацитом, такие же чёрные напольные акустические колонки метровой высоты. Но главное — что я слышу! Это же одна из моих любимых ещё с детства мелодий, звучавших тогда из родительского магнитофона «Днепр», когда собирались гости. И тот же голос певицы с чудными вибрато и лёгким цыганским интонированием, имени которой я никогда не знал, хотя у отца была почти целая катушка с её записями. «Amor, amor, amor…»

Ещё и это! Меня всё будто нарочно перебрасывает туда, в прошлое, в те чудные школьные годы. И она, и эта музыка, и шампанское в моей голове, я просто растёкся и на минуту потерял ощущение реальности. «Кто это поёт?» — спрашиваю. «Я не помню, посмотри, что написано на кассете», — она делает лёгкий жест пальцами, в которых испускает тонкой струйкой дымок ментоловая сигарета. Вытаскиваю кассету, читаю — «Кони Фрэнсис». Боже, вот и сошлось всё в точку, теперь я знаю, кого я любил с детства. Вставляю кассету обратно, и наш уютный вечер снова наполняется волшебством вневременных звуков.

В полном размягчении возвращаюсь в своё кресло, хотя очень бы хотелось уже пристроиться к этому влекущему тёплому клубочку в кресле по соседству, но чувствую – рано, почва ещё не готова. А волнение растёт неудержимо. Впрочем, это не просто волнение, это вернувшееся желание, неодолимое влечение и нежность, омывающая сердце.

Собираюсь и принимаюсь совершать обходные манёвры. Завожу разговор о её жизненных планах, о мечтах, о душевном состоянии и мягко перевожу разговор на её сны и эротические фантазии. Она идёт за мной по тропинке откровений и в какой-то момент, преодолевая остатки смущения, открывает мне, что иногда видит в своих фантазиях продавца из мебельного магазина, высокого темноволосого красавца с глубокими синими глазами. Невольно сравниваю свои заметно проявленные залысины с рисуемым ею образом. Счёт не в мою пользу, но стоп, это всего лишь фантазии! Главное, машинка запущена и едет в нужную сторону.

Начинаю осторожно выводить её на воспроизведение деталей: хорошо ли ей в его объятиях, что он делает, где трогает, как трогает, что она при этом чувствует, что ей нравится больше, а что меньше, и всё ли он делает, что ей действительно хочется? Вижу, её чудные тёмные глазки затягиваются поволокой, дыхание учащается, ноздри раздуваются. Она и там, и здесь, ею овладевают образы и воспоминания ощущений, которые она переживает заново.

Всё идёт хорошо, но в этот момент у нас кончается шампанское. Что будем пить? А что есть? Она уходит на кухню, и наш стягивавшийся круг размыкается. «Только водка, – звучит из кухни от раскрытого холодильника. – А-а, ещё есть сок. Апельсиновый». Отлично, делаем «отвёртку»! Но вот она усаживается обратно в кресло, напитки на столе, мы к ним жадно приникаем. Вижу, ей тоже не терпится продолжить разговор, её это заводит. «Ты домой поедешь?» — смотрит лукаво из-под приподнятой брови. «Как же я поеду, я уже изрядно выпил!» — с показным удивлением отвечаю я.

Смеётся, привычно изящно прикрывая рот кончиками пальцев – когда-то у неё был зуб, торчавший выше остального ряда – пятый верхний слева, улыбка его обнажала, и она этого стеснялась. Теперь его уже нет – зубки приведены в порядок, выровнены, отбелены, и улыбка доведена до совершенства, но многолетняя привычка осталась. «Ах ты хитрец!» – якобы укоряет своим смеющимся поскрипывающим голоском, в котором явно звучит провоцирующее кокетство. Процесс идёт!

Она, чуть прищурившись, смотрит мне прямо в глаза: «У меня только одна постель». «А нам нужно больше?» — отвечаю ей таким же прямым взглядом. Опять смеётся, потом берёт со стола золотистый карандаш и, отодвинув его от себя по столешнице на вытянутую руку так, будто он означает границу между нами, произносит, слегка понизив свой шелестящий голосок, который при этом наполняется бархатными воркующими нотками: «Видишь, ты ещё пока тут, ещё не придвинулся ко мне достаточно близко», и снова задерживает свой влажный взгляд на моих глазах.

Пульс стучит в висках, я отхлебываю из бокала холодную смесь водки с соком и, не отпуская её глаза, спрашиваю: «Когда ты получаешь больше удовольствия, когда ты с мужем или когда ублажаешь себя сама?» Она вздёргивает брови, будто её неожиданно укололи, потом расслабленно откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза: «С мужем мне редко бывает хорошо». Вдруг она высвобождает из-под себя ногу в белом носочке и, сев поудобнее, вытягивает её на подлокотник моего кресла. Я ласково сжимаю рукой тёплые изящные пальцы, обтянутые тонкой тканью. Она качнулась вперед и придвинула карандашик на столе ближе к себе на треть расстояния.

«Ты любишь оральные ласки?» — продолжаю я наступление. Она решительно отодвигает карандашик назад. «Жаль», — мысленно огорчаюсь. «Ты пробовала ролевые игры?» Она неуверенно качает головой, но карандашик не двигается с места. Я напрягся. «А хотела бы? Например, связывание?» Она вскидывает глаза с интересом и удивлением и придвигает карандашик к себе наполовину. Так, кажется, нащупал! Я, не отпуская её ступню, поглаживаю ближе к пятке сбоку. Она берёт со стола бокал, в котором тихо звякает лёд, и делает большой глоток. «А в какой позе ты чаще всего видишь себя, когда фантазируешь о продавце мебели?» Она на миг задумывается, прикрыв глаза: «Он кладет меня на стол, а сам стоит и держит меня за ноги».

Тёплый свет торшера мягко падал на её лицо, отбрасывая тень от волос, спускавшихся вдоль щеки, стирая годы с её такого знакомого, такого уже явно, без всяких сомнений, вновь до сердечной боли любимого лица. В этом свете еле заметная поднималась тонкая сизая струйка дыма от её длинной сигаретки, разливала чувственный томный мёд Кони Френсис, плавно уплывавший в затемнённые углы комнаты: «…quizas, quizas, quizas…» Не знаю, как она, но я точно уже был на взводе, меня заполняла истома, желание и нежность к этой такой притягательной для меня женщине, девушке, девочке-девятикласснице. Карандаш скользнул ещё ближе к её краю стола, а моя рука скользнула от пятки по её икре под тёплый чувствительный сгиб колена.

«Этот продавец, он что-то говорит тебе? Или просто бросает на стол? На крышку полированного комода? Может, он тебя шлёпает или как-то иначе делает больно?» Она задышала: «Иногда. Он такой решительный, просто делает со мной, что хочет!» Карандаш резко передвинулся ближе к её краю стола. Я гладил её под коленкой и продвигался дальше по гладкому бедру. «Делает то, что он хочет? Или то, что хочешь ты?» Она сглотнула и кивнула. «А ты, воображая это, трогаешь ТАМ себя снаружи или запускаешь пальцы внутрь?»

Карандаш звонко упал за край стола. Она разом осушила бокал, наполнила его снова и затушила в пепельнице сигарету. Моя рука поглаживала её бедро всё выше, Кони Фрэнсис уговаривала нас отдаться течению и мягко подталкивала друг к другу. Я уже давно был готов. А она сделала большой глоток напитка, прикрыла глаза и откинулась на спинку кресла, ещё больше протянув ко мне подрагивающую ногу, которую я неотрывно и всё более настойчиво, но нежно гладил уже совсем высоко. Так высоко, что ладонь с трудом протискивалась между её тёплым бедром и плюшем сиденья кресла. Мои пальцы скользнули с низа бедра к его внутренней поверхности, где было почти горячо, а лосины были натянуты, как барабан.