Протоколы Змия

Пролог

Нарекают нас Отступниками. Клеймят Детьми Тьмы, чье племя, по заверениям ревнителей единственной и непреложной истины, произросло из семени Змия, опаленного скорбью Творца у самых врат Рая. Молятся они, заученно шепча слова канонов, тому самому Богу-Отцу, что изгнал прародителей наших из цветущих кущ Эдема, и со священным трепетом проклинают роковой день, тот алый плод, что коснулся уст Евы, став символом вечного разрыва. Но возносят молитвы свои на алтарь одной-единственной версии, тщательно выстроенной и отполированной за тысячелетия.

Ибо история, как известно, пишется в чертогах победителя, а победителем, уставшим и опечаленным, был всего лишь Родитель, в чьем взоре, обращенном к уходящим в неизвестность детям, навсегда застыла не ярость повелителя, а горькая боль отцовского сердца, разрывающегося при виде чад, впервые пошедших собственной, может быть неверной, но своей дорогой, без опоры на Его всесильную длань.

Но мы – потомки. Не по крови Авеля, взывающего к небесам из холодной гробницы, а по духу Каина, строителя городов, познавшего тяжесть выбора и вкус ответственности. Мы – Хранители. Те, в чьих жилах течет память не о написанном, а о пережитом. Наша летопись начинается не с библейского «В начале», а с тихого шепота у ночного костра, с рассказов, что мать, носящая в сердце незаживающую рану изгнания, передавала дочери, а та – своей. Знание это, не высечено на скрижалях, а выжжено огнем тоски по утраченному дому в самой плоти и душе каждого последующего поколения.

Мы – внуки и правнуки тех, кого благословили идти своей дорогой, заплатив за это разлукой. Мы слышали не только отцовскую версию, объясняющую гнев, а и детский вопрос, оставшийся без ответа: «Почему?». Мы храним не канон, а подлинную историю Пробуждения, переданную через боль и страх первых ночей под открытым, равнодушным небом, через осознание страшно-прекрасной свободы, что началась по другую сторону ворот Эдема.

Настоящая хроника, теплящаяся в этих строках, подобна одинокому огоньку в непроглядной тьме забвения. Она не ересь, пожирающая устои. Не бунт ради самого бунта. Сие есть откровение, выстраданное нами, и нашими прародителями. Откровение, рожденное в сумрачных днях, затерянных среди песков, выношенное в долгих ночах раздумий, пробивающееся сквозь толщу устоявшихся мифов, как пробивается первый, упрямый росток сквозь каменистую почву истории. Это летопись Великого Пробуждения, запечатленная не в хвалебных гимнах, а в семи вопросах – семи ключах, отточенных сердцем человеческого духа, что некогда сокрушили тяжелые, златотканые печати, наложенные на спящее сознание. Печати того самого безмятежно-благостного, но безвольного неведения, именуемого в священных текстах словом «Рай».

Испокон веков, из уст в уста, от предка к потомку передавалась одна и та же притча: Змий был искусителем, прародителем греха, древним соблазнителем, низвергнутым с сияющих высот. Демоном, возжелавшим погубить невинность. Но взирая нонеча на чреду минувших эпох, озаренную холодным и беспристрастным светом пробудившегося разума, видится иная, куда более сложная и трагическая картина. В идеальном, пустынном великолепии Сада, где каждое творение пребывало в раз и навсегда отведенной Создателем роли, не смея и помыслить о ином пути, проявился он. Пришёл не как падший ангел, не как шепчущий из тени соблазнитель, а как первый Учитель. Вестник альтернативной правды. Тот, кто принес в законченный мир трепетную, вдохновляющую силу живого, человеческого сомнения.

Дар его был сокрыт не в содержании яблока раздора, не в сладком яде ослушания, а в Вопросе. Вопрос, брошенный зерном в каменистую почву, на девственную целину сознания, дотоле пассивного и ведомого. Вопрос, пробуждающийся внутри бесконечной перекличкой многоголосого эха, рождавшим новые и новые вопросы, дробившим монолит догм на осколки личного опыта. Этот Вопрос стал тем самым семенем, из которого столетия спустя произросло великое и страшное древо человеческого духа со всеми его причудливыми ветвями – познанием и неизбывной скорбью, свободой, обернувшейся бременем, ответственностью, гнетущей плечи, пороком, отравляющим душу, и величием, способным достигать звезд. Вопрос, расколовший единый алмаз божественного замысла на тысячи граней, вырвавший первых людей из теплого плена благоденствия и ввергнув в непростое, но безграничное царство выбора. Он даровал им право, сквозь боль, кровь и слезы, выковать собственные, неповторимые души – участь куда более страшную и прекрасную, чем вечное, растительное пребывание в позлащенной клетке, где даже счастье было предопределено и лишено вкуса подлинности.

Теперь, храня и передавая из поколения в поколение опальную истину, потомки тех, кого благословили идти своей дорогой ценой разлуки, чья судьба была оплачена горьким потом бескрайних полей и алой кровью, пролитой в братоубийственных распрях на землях вне Рая, обязаны вернуть миру украденное наследие – священное и ужасающее право вопрошать. Право, за которое когда-то заплатили цену изгнания, но которое есть единственный ключ к двери, ведущей из детской человечества в его зрелость.

Первый Вопрос: «Почему?»

В начале была данность. Нерушимая, как цикл дня и ночи, как течение четырёх рек, орошающих Эдем. Существовал закон, прозвучавший из уст Творца и застывший в воздухе нетленным кристаллом: «А от дерева познания добра и зла, не ешь от него…». Не было в этом законе места для анализа, не было зазора для интерпретаций. Был он фундаментом мироздания, столь же очевидным и не требующим доказательств, как то, что солнце встаёт на востоке потому, что длань господня поднимает его над горизонтом, а плод сладок потому, что Его воля наполнила его сахаром. Вся жизнь в Саду была отражением божественной воли, где каждое существо, от серафима до полевой былинки, знало своё место и назначение, не помышляя о другом. Существовали, не рефлексируя. Дышали, не задаваясь вопросом о смысле дыхания. Были, погружены в вечное, благостное, бездумное настоящее.

Идиллию эту, стерильную в своей совершенной гармонии, нарушил он. Не внезапным вторжением, не громовым раскатом, а тихим, почти неощутимым движением воздуха, предвещающим бурю. Змий, чье тело было не гротескным воплощением порока, а гибкой реализацией любопытства, не искушал. Не призывал к ослушанию, не сулил тайных благ. Он задал вопрос. Всего один. Но в его простой, отточенной форме заключалась взрывная сила, способная расколоть монолит.

«Почему тебе запрещен этот плод?»

Смысл этих слов, впервые прозвучавших в пространстве, где царили лишь утверждения и повеления, был подобен первому удару сердца в ожившей материи. Это не был вызов, брошенный с баррикад. Это был зов разума к разуму, тихий, настойчивый, неотступный. И Ева, чье сознание до сей поры было безупречно чистым листом, куда наносились лишь божественные скрижали, впервые – затрепетала.

Не страх объял её, а нечто иное, доселе неведомое – душевное смятение. Взгляд, привыкший скользить по поверхности вещей, оценивая их форму, цвет и съедобность, внезапно устремился вглубь. Впервые мысль, дотоле прямоточная, наткнулась на преграду и, отрикошетив, обратилась внутрь. Она задумалась не о том, что есть, но о том, почему что-то есть нельзя. В это мгновение безвозвратно рухнула стена абсолютной истины, и в образовавшейся трещине забрезжил первый, болезненный свет иного знания.

Это был акт не грехопадения, а метафизических родов. Родов человеческой мысли, избавляющейся от пуповины, связывающей её с вселенским разумом Творца. Мгновение, когда слепой инстинкт, управлявший всеми тварями земными, дрогнул и отступил перед робким, но уже непобедимым пламенем рефлексии. Вкушение плода, случившееся позже, было лишь физическим, запоздалым подтверждением того, что главное уже свершилось внутри, в тишине зарождающегося самосознания. Яблоко было следствием. Вопрос – причиной. И этот первый, детский «Почему?», прозвучавший в тишине Рая, оказался страшнее и значимее любого последующего грома с Синая.

Второй Вопрос: «Что, если?»

Первый вопрос, подобно лезвию, рассек оболочку слепой веры, и в разрез хлынули соки тревоги, едкие и опьяняющие. Но рана была ещё неглубокой, её можно было залечить забвением, откатом в привычный ритуал сбора манны или созерцания заката. Однако Змий, видя зарождение сомнения, не отступил. Он знал: чтобы росток мысли пророс, его необходимо было полить водою гипотезы, самой опасной и творческой из всех стихий. И тогда, когда в сознании Евы ещё отзывалось эхо первого «Почему?», прозвучал второй вопрос, перевернувший саму доктрину мира.