Приключения Тишки

Тишка и Золотое Пёрышко

В самом уютном уголке Большого Леса, под раскидистым старым дубом, жила-была большая семья Зайцев. Главу семьи, самого серьёзного и мудрого зайца, звали папа Зайцевич. Его жена, добрая и заботливая, была просто мама Зайчиха. А ещё с ними жила древняя старушка, которая знала всё на свете – бабушка Фёкла (поскольку она была самой старой, все звали её просто по имени, без лишних добавлений).

В этой шумной компании было пятеро зайчат. Единственная дочка, красивая и ласковая, которую все берегли и любили, звалась Заечка. Четыре брата-погодка, которые только и делали, что бегали, прыгали и иногда баловались, носили имена: Пушок, Шустрик, Топотун и Рваное Ухо (прозвище прилипло к нему после встречи с драчливым ежонком, хотя ухо давно зажило).

А нашего главного героя – самого маленького, но самого любопытного и доброго зайчонка – звали Тишка.

Пока братья возились и пихались, а Заечка плела веночек из одуванчиков, Тишка мог сидеть и полчаса смотреть на муравья, тащившего соломинку, или слушать, как стучит дятел где-то высоко на сосне.

Однажды утром он отправился на опушку, где рос куст ежевики. Ветки были колючими, но ягоды – самыми сладкими, и мама Зайчиха обещала испечь ежевичный пирог, если Тишка наберёт полную корзинку. Вдруг он услышал странный звук: тоненький писк, похожий на плач комарика, но жалобнее и тише.

Тишка раздвинул траву и увидел маленькую серую пташку. Она сидела на земле, прижав крылышко, и дрожала.

– Ты чего плачешь, малышка? – спросил Тишка, присаживаясь на задние лапки и осторожно протягивая нос, чтобы понюхать птичку – вдруг она больная?

– Я упала из гнезда, – пропищала пташка. – Ветка была скользкой после дождя. А мама меня ищет, я её слышу, вон она кричит, но подняться не могу – крылышко болит.

Тишка очень хотел помочь, но как? Он же не умеет летать, да и ветки высоко. И тут он заметил под кустом нечто необычное – длинное, блестящее, оранжевое с чёрным кончиком.

– Ой, смотри, что это? – спросил он у пташки, подталкивая находку лапкой.

– Это Перо, – ответила птичка, склонив голову набок. – Золотое перо. Наверное, его обронила та большая красивая птица – Сойка-Златокрылка, что пролетала утром. Оно тёплое, потрогай.

Тишка осторожно взял перо в лапки. Оно и правда было тёплым и чуть-чуть светилось на солнце, переливаясь золотом. И тут ему в голову пришла замечательная мысль. Он сунул перо птичке в клювик.

– Держись крепче! Не вырони!

А сам, привстав на цыпочки, изо всех сил потянулся вверх, высоко-высоко подняв перо с птичкой. Крылышко у пташки болело, но лапками она смогла перебирать, цепляясь за шершавую кору. Тишка подпрыгивал, тянулся, даже встал на пенёк, но всё равно было высоко.

– Давай, ещё немножко! – подбадривал он птичку.

Так, шаг за шагом, с помощью Тишки и волшебного пёрышка, пташка забралась обратно в своё гнездо, которое было спрятано в развилке ветвей. Она буквально упала в него от усталости, но была дома.

– Спасибо тебе, храбрый Заяц! – прощебетала мама-птичка, которая как раз прилетела к гнезду и чуть не сошла с ума от радости. – Как тебя зовут?

– Я Тишка, – смутился зайчонок, вытирая лапкой пот со лба.

– Запомни, Тишка, – сказала птичка, – добро всегда возвращается!

В этот день он пришёл домой весь перемазанный землёй, с колючкой в ухе, с оторванным листочком на хвостике и… с пустой корзинкой. Ни одной ягодки.

– Опять витал в облаках! – покачал головой папа Зайцевич, откладывая газету «Лесные вести».

– Я помогал! – возразил Тишка.

– Кому? Опять муравьиный домик строил? – засмеялся Пушок.

– Нет, – тихо сказал Тишка, – Птичке. Она упала из гнезда.

Братья переглянулись и прыснули со смеху. Но тут в норку влетело лёгкое дуновение ветерка, покружилось над столом, и на пол мягко упало… Золотое Пёрышко. Оно лежало у лап Тишки и мягко светилось в сумерках.

Все замерли. Даже Шустрик перестал хихикать.

Бабушка Фёкла сняла очки, протёрла их и улыбнулась своим морщинистым заячьим ртом:

– Кто помогает слабым, тому даже лес дарит подарки. Положи-ка это перо, внучек, в свою коробочку с сокровищами. Такие вещи просто так не валяются.

С тех пор Тишка часто смотрел на пёрышко перед сном и вспоминал, что даже самый маленький зайчонок может сделать большое и важное дело. А Заечка попросила брата иногда давать ей пёрышко подержать – "просто помечтать".

Тишка, Бобрович и Мост Дружбы

Прошло несколько дней. Золотое пёрышко лежало в коробочке под кроватью Тишки, а сам он сидел на берегу Лесного ручья и болтал ногами в прохладной воде. Рядом журчала запруда – целое инженерное сооружение из веток, ила и камней. Здесь, у самой плотины, жил его лучший друг – Бобрович (полное имя было Бобр Бобрович, потому что его папа был тоже Бобр Бобрович, но для друзей он был просто Бобрович). Это был важный и деловой бобрёнок, который вечно что-то строил, чинил и таскал в своей зубастой пасти.

– Бобрович! – крикнул Тишка, увидев знакомую круглую голову. – Бросай свои палки, пойдём в салочки играть!

Из воды показалась мокрая круглая мордочка с огромными оранжевыми зубами.

– Некогда, Тишка, – деловито ответил Бобрович, вылезая на берег и отряхиваясь так, что Тишку обдало тысячью брызг. – Видишь, ветки кончились? А плотину чинить надо. Вон туча идёт, скоро дожди польют, воду в запруде держать нужно, иначе мою хатку затопит.

Бобрович тяжело вздохнул и посмотрел на другой берег ручья, где лежала огромная куча отличных веток, которые принесло течением после бури.

– Вон они, ветки – красотища! Рядом, а не достать. Старая переправа развалилась, а мне вплавь туда – тяжело. Я же не рыба, в лапках ветки не удержать, плыть далеко, захлебнуться можно.

Тишка посмотрел на груду веток, потом на расстроенного Бобровича, потом снова на ветки, и его уши слегка затряслись – это значило, что в голову пришла идея.

– А давай мост построим? – предложил он.

Бобрович удивлённо посмотрел на друга.

– Из чего? Ты чего, Тишка? У меня тут ни одного брёвнышка лишнего. И доски не растут на деревьях.

– А мы не из брёвен, – Тишка подпрыгнул от радости, чуть не упав в воду. – Мы из нас! Живой мост!

И он начал объяснять свой план. Бобрович слушал, и его бобриные глазки становились всё круглее и круглее, а потом и вовсе засияли.

Через полчаса на берегу ручья было столпотворение. Прибежали все братья Тишки: Пушок, Шустрик, Топотун и даже Рваное Ухо, который как раз дрался с лопухом и был рад отвлечься. Прискакала Заечка (ей было просто интересно, и она захватила с собой пирожок для всех), и даже папа Зайцевич вышел из норы посмотреть, что за шум на воде.

– А ну, становись цепочкой! – скомандовал Тишка, чувствуя себя главным строителем.

Зайчата выстроились в живую цепочку от самой кучи веток до самого края воды. Первым стоял Тишка. Он брал ветку, которую Бобрович ловко сгружал с кучи, и передавал её Пушку. Пушок – Шустрику. Шустрик – Топотуну. Тот – Рваному Уху. Рваное Ухо – Заечке (она стояла ближе всех к воде). А Заечка аккуратно протягивала ветку прямо в лапы Бобровичу, который тут же укладывал её в плотину.

– Эй, на берегу, веселей, не засыпай! – кричал Бобрович, работая хвостом, как мастерком.

– Принимай, работяга! – кричали зайчата, передавая ветки.

Работа закипела не хуже, чем на настоящей большой стройке. Даже Заечка не капризничала – она чистила ветки от лишних листочков, чтобы Бобровичу удобнее было их укладывать в стену. Папа Зайцевич сначала просто стоял, важно задрав голову, но потом незаметно пододвинул лапой пару тяжёлых брёвнышек поближе к цепочке, чтобы малышам было легче.

К вечеру, когда солнце коснулось верхушек деревьев, а туча так и не пролилась дождём (видно, ждала, пока закончат работу), плотина была готова. Даже лучше, чем была. Бобрович сидел на ней верхом, важный и довольный, как настоящий хозяин запруды.

– Спасибо, братва! – сказал он зайчатам, сияя своими зубами. – Теперь мне тут на месяц работы хватит. А хотите, я вам… секрет покажу?

Глаза у зайчат загорелись. Бобрович нырнул в воду, долго не появлялся, а потом вынырнул с большим зелёным листом кувшинки, на котором лежала целая горсть сладкого речного миндаля – лакомства, которое бобры прячут на дне в особых кладовках.

– Угощайтесь. За работу. Честная бригада!

В этот вечер Тишка, перемазанный илом, с мокрыми лапками, с веточкой в ухе и счастливой улыбкой до ушей, шёл домой во главе своей команды. В корзинке у него лежало угощение для всех – и для папы Зайцевича, и для бабушки Фёклы, и для мамы Зайчихи, которая, кстати, уже начала волноваться, куда это запропастились все её зайчата, да ещё и с Заечкой вместе.

– Стройка у нас была, мама, – важно сказал Топотун, отдуваясь. – Мост.

– Живой мост, – добавил Шустрик.

– Дружбы мост, – тихо улыбнулся Тишка.

И мама Зайчиха, увидев счастливые мордочки своих зайчат и заметив, что Заечка не простудилась, а братья не подрались ни разу за весь вечер, конечно, сразу же их всех обняла, усадила за стол и поставила большую миску с горячим морковным чаем и ежевичным пирогом (ягоды для которого папа Зайцевич всё-таки насобирал, пока наблюдал за стройкой).

Тишка и Потерянный голос

В Большом Лесу наступило утро, но какое-то странное. Обычно ещё до того, как солнце поднималось выше самых высоких сосен, лес наполнялся птичьим пением. А сегодня было тихо. Подозрительно тихо.

Тишка как раз проснулся, потянулся всеми четырьмя лапками, зевнул и прислушался.

– Мам, а почему птички не поют? – спросил он, вылезая из-под одеяла из сухих листьев.

Мама Зайчиха замесила тесто и тоже навострила уши.

– И правда, странно… – протянула она.

За завтраком обсуждали только это. Пушок предполагал, что птицы улетели на юг пораньше. Шустрик думал, что они просто охрипли после вчерашнего концерта. А Рваное Ухо заявил, что ему всё равно, потому что от птичек шум один.

– Нехорошо, – покачала головой бабушка Фёкла. – Без птичьего пения и лес не лес. Надо бы сходить, проведать.

Тишка доел морковку быстрее всех и выскочил из норы. Он побежал не куда-нибудь, а к большому дубу, где жила его знакомая птичка – та самая, с Золотым пёрышком. Её звали Зинька.

– Зинька! – крикнул Тишка, задрав голову. – Ты тут?

Из гнезда показалась знакомая серая головка. Зинька открыла клювик, но оттуда вырвался только тихий хрип.

– Кхе… кхе… – попыталась она сказать, но ничего не получилось.

– Ты чего? Заболела? – испугался Тишка.

Зинька замотала головой, спустилась пониже на ветку и жестами начала объяснять (лапками и крыльями показывать). Тишка смотрел очень внимательно и пытался понять. Сначала он подумал, что Зинька показывает, будто кто-то украл у них голоса. Потом – что они утонули в ручье. Но в конце концов разобрался: оказывается, все птицы в лесу потеряли голоса! И не просто так, а потому что перепили холодной росы утром с замёрзших листьев. Горлышки замёрзли, и теперь никто не мог спеть ни ноты.

– Ой-ой-ой, – сказал Тишка. – А как же вы теперь? Без песен?

Зинька грустно пожала плечиками.

Тишка задумался. Он знал, что в лесу есть один зверь, который умеет лечить горло. Это был старый филин Филимон, который жил в дупле на самой высокой сосне и знал тысячу секретов про травы и корешки. Но Филимон был очень сердитый и не любил, когда его беспокоили днём, потому что днём он спал.

– Ладно, – сказал Тишка Зиньке. – Я придумаю.

И он побежал к Бобровичу.

– Бобрович! Беда! – закричал он ещё издалека.

Бобрович как раз чистил свою плотину от лишних веток.

– Какая беда? Вода уходит? – насторожился он.

– Нет, хуже! Птицы не поют! – выпалил Тишка.

Бобрович удивился. Для него, конечно, плотина была важнее, но он знал, что если Тишка говорит "беда", значит, действительно беда.

– И чего делать? – спросил он, отложив ветку.

– Надо к Филимону. Но он днём спит. А если его разбудить, он сердится и клюётся.

Бобрович почесал за ухом.

– А ты его не буди. Ты ему записку оставь.

– Какую записку? Я писать не умею, – вздохнул Тишка.

– А зачем писать? «Можно нарисовать», —сказал Бобрович. – Давай вместе нарисуем.

И они принялись рисовать. На большом листе лопуха Тишка нацарапал палочкой птичку с открытым клювом, а из клюва нарисовал ноту. Потом зачеркнул ноту – значит, не поёт. А рядом нарисовал вопросительный знак (Бобрович показал, как он выглядит).

Получилось очень понятно.

Они отнесли листок к высокой сосне, прижали камешком у самого входа в дупло и убежали подальше, чтобы не разбудить филина.

Весь день Тишка места себе не находил. А вечером, когда солнце село и лес потемнел, они с Бобровичем снова пришли к сосне.

Из дупла высунулась круглая голова с огромными жёлтыми глазами. Филимон Филимонович (так его звали полным именем) посмотрел на зайчонка и бобрёнка сверху вниз. В клюве у него был пучок сухой травы.

– Угу-мгу, – сказал он басом. – Это кто тут рисовать мастак?

Тишка оробел, но Бобрович подтолкнул его вперёд.

– Я, – пискнул Тишка. – Дяденька Филимон, птички заболели. Горлышки замёрзли. Помогите, пожалуйста.

Филимон посмотрел на него долгим взглядом, потом угукнул и бросил пучок травы вниз.

– Тимьян это. Болотная мята. Велите птицам жевать по листочку три раза в день и спать в гнёздах, носы не высовывать. К утру запоют.

И снова спрятался в дупло.

Тишка схватил пучок и помчался к Зиньке. А Зинька уже разбудила всех птиц в округе. Вместе они разобрали травку, и каждый унёс по листочку в своё гнездо.

А наутро… Лес просто взорвался песнями! Птицы заливали на все голоса – звонко, радостно, так, что даже папа Зайцевич, который любил утром поспать подольше, проснулся и улыбнулся.

К гнезду Зиньки прилетела Сойка-Златокрылка – та самая, что обронила Золотое пёрышко. Она покружилась над норой зайчат и что-то уронила.

Тишка выбежал на улицу и нашёл на траве маленький мешочек из берёзовой коры. Внутри были три ягодки – не простые, а лесные изюминки, сладкие-пресладкие.

– Это тебе от всех птиц, – прощебетала Зинька, сидя на ветке. – Спасибо, Тишка!

В этот день Тишка угостил ягодками всех: Заечку, братьев, Бобровича, маму Зайчиху, папу Зайцевича и бабушку Фёклу. А одну ягодку оставил – положил в коробочку, рядом с Золотым пёрышком. На память о том, как важно помогать тем, у кого нет голоса.

Тишка и Непрошеный гость

Однажды в Большом Лесу случилось происшествие, которое взбудоражило всех от мала до велика.

Всё началось с того, что Шустрик прибежал домой завтракать с выпученными глазами.

– Там! Там! – кричал он, запыхавшись. – Чудовище!

– Где? – подскочил Рваное Ухо, сразу готовый к драке.

– У старого пня! Зелёное! Страшное! С хвостом!

Папа Зайцевич нахмурил брови.

– Прекрати выдумывать, Шустрик. В нашем лесу нет чудовищ.

– Но я видел! – не унимался Шустрик. – Оно сидело и дышало!

– Наверное, показалось, – сказала мама Зайчиха, разливая по мискам суп из одуванчиков.

Но Тишка задумался. Он знал Шустрика – тот, конечно, любил приврать, но, чтобы так испугаться… Надо было проверить.

После завтрака он позвал с собой Топотуна (самого спокойного из братьев), и они отправились к старому пню.

И правда – там кто-то сидел. Зелёный. С хвостом. И дышал, громко так, с присвистом.

Тишка и Топотун спрятались за кустом и стали наблюдать. А через минуту подошёл Бобрович (ему сорока на хвосте принесла новости про чудовище).

– Ну и кто это? – шепнул Бобрович.

– Не знаю, – так же шёпотом ответил Тишка. – Но на чудовище не похож. Маленький какой-то.

И правда, зелёный зверь был не больше самого Тишки. Он сидел, привалившись к пню, и тяжело дышал, высунув язык.

– По-моему, ему плохо, – сказал Топотун.

Тишка набрался храбрости и вышел из-за куста.

– Эй… – осторожно позвал он. – Ты кто?

Зелёный зверь открыл глаза – они оказались большими и грустными.

– Я Яшка, – сказал он тихо. – Ящерица. Я от ястреба убегал и лапку подвернул. Теперь идти не могу.

Тишка подошёл поближе. Ящерица и правда была зелёная, блестящая, с длинным хвостом и очень испуганная.

– А почему ты такой большой? – спросил Топотун, вылезая из кустов. – Шустрик сказал, ты чудовище.

– Я не чудовище, – обиделся Яшка. – Просто я на солнышке грелся, вот и раздулся немного. А когда страшно, я вообще раздуваюсь, чтобы врагов пугать.

Тишка осмотрел лапку ящерицы. Она и правда была опухшая.

– Надо к бабушке Фёкле, – решил он. – Она знает, что делать.

– Но я не дойду, – всхлипнул Яшка.

– Донесём, – сказал Бобрович, который уже всё понял и вышел из воды.

Они уложили ящерицу на большой лист кувшинки (Бобрович принёс из запруды) и понесли. Топотун нёс передний край, Тишка – задний, а Бобрович подталкивал сбоку, чтобы лист не переворачивался.

В норе бабушка Фёкла уже ждала – сорока и ей всё разболтала. Она осмотрела лапку, покачала головой, помазала какой-то мазью, пахнущей сосной и мятой, и замотала чистым листиком.

– Ничего страшного, – сказала она. – Дня три посидишь дома, и заживёт. Но сразу не бегай, дай лапке отдохнуть.

– А где мне сидеть? – спросил Яшка. – Я под пнём жил, но там теперь, наверное, опасно.

Тишка посмотрел на маму Зайчиху. Мама Зайчиха посмотрела на папу Зайцевича. Папа Зайцевич вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Пусть пока поживёт у нас. В лесу своих не бросают.

Яшка расплакался от радости, прямо на глазах у всех. А Пушок, Шустрик, Рваное Ухо, Топотун, Заечка и Тишка окружили его и стали наперебой предлагать, кто с ним будет играть, когда лапка заживёт.

Три дня Яшка прожил в норе зайцев. Спал он в коробке из-под шишек, которую уступила Заечка, и всё время стеснялся. А на четвёртый день лапка зажила, и Яшка вышел на улицу.

– Я никогда не забуду вашу доброту, – сказал он на прощание. – Если что случится – зовите. Я хоть и маленький, но зато в траве прятаться умею – лучше всех!

И он юркнул в траву, даже не зашелестев.

А вечером Тишка достал свою коробочку с сокровищами. Там уже лежали Золотое пёрышко и лесная изюминка от птиц. Тишка понюхал коробочку и улыбнулся. Теперь там появился ещё один запах – запах нового друга и доброго дела.

– Тишка, спать! – позвала мама Зайчиха.

– Иду, мама, – ответил Тишка и убрал коробочку под кровать.

Спал он в эту ночь крепко и видел во сне зелёную ящерицу, которая улыбалась ему во весь рот и махала хвостом.

Тишка и Запасливая Белка

Осень вступила в свои права. Листья пожелтели, и лес наполнился особым шорохом – это всё звери готовились к зиме. Папа Зайцевич учил зайчат, какие корешки нужно выкапывать и сушить, а какие лучше оставить в земле до весны. Мама Зайчиха штопала зимние шубки – они хоть и линяли зайцы, но на всякий случай тёплые одеяльца тоже готовили.

В один из таких хлопотных дней Тишка отправился в глубину леса – там, говорили, растёт особенная сладкая трава, которую очень любила бабушка Фёкла. Трава и правда росла, и Тишка уже нащипал целую горсть, как вдруг услышал странный звук.

Кто-то плакал. Тоненько, отчаянно, захлёбываясь слезами.

Тишка раздвинул кусты и увидел рыженькую белочку. Она сидела на нижней ветке сосны, обхватив голову лапками, и горько плакала.

– Ты чего? – спросил Тишка, подходя поближе. – Потерялась?

Белочка подняла голову. Глазки у неё были красные, мокрые, а в лапках она сжимала пустой гриб.

– Я не потерялась, – всхлипнула она. – Я всё потеряла!

– Как потеряла? Что потеряла?

– Всё! – ещё громче заплакала белочка. – Все запасы! Я целое лето собирала орехи, грибы сушила, шишки складывала. У меня была самая лучшая кладовка в старом дупле! А сегодня прихожу – а дупла нет!

– Как это – нет? – удивился Тишка.

– Дятел продолбил новую дыру, и моё дупло провалилось внутрь! Всё пропало! – белочка зарыдала так громко, что с сосны посыпались иголки.

Тишка задумался. Он посмотрел на свою травку для бабушки, потом на белочку, потом снова на травку.

– А как тебя зовут? – спросил он.

– Рыжуля, – шмыгнула носом белочка.

– Слушай, Рыжуля, – сказал Тишка. – Ты не плачь. Пойдём со мной.

– Куда?

– К моему другу Бобровичу. Он строить умеет. Мы тебе новую кладовку сделаем.

Рыжуля недоверчиво посмотрела на зайчонка, но слезать с ветки не спешила.

– А ты не обманываешь?

– Я Тишка. Я никогда не обманываю, – серьёзно ответил зайчонок.

Через полчаса они втроём – Тишка, Рыжуля и Бобрович – стояли под старой осиной и смотрели на то место, где раньше было дупло. Теперь там зияла большая дыра, а внутри было пусто и темно.

– Не годится, – сказал Бобрович, деловито постучал по коре. – Тут теперь только муравьям жить. А тебе, Рыжуля, нужно другое место.

– Но где? – чуть снова не заплакала белочка. – Все хорошие дупла уже заняты!

– А мы не дупло сделаем, – загадочно сказал Тишка. – Мы сделаем дом.

– Из чего?

– Из веток. Как у бобров, только на дереве.

Бобрович почесал затылок.

– Это мысль. Но на дерево я залезть не могу. У меня лапы не такие.

– А мы и не полезем, – сказал Тишка. – Мы снизу строить будем, а Рыжуля наверху принимать.

И они принялись за работу.

Весь день кипела стройка. Тишка таскал тонкие веточки, Бобрович подбирал потолще и очищал от коры, а Рыжуля сидела на дереве и показывала, куда что класть. Потом прибежали Пушок, Шустрик, Топотун и даже Рваное Ухо (правда, он сначала хотел подраться с Бобровичем, но передумал, когда узнал, что строят дом для белочки).

К вечеру на осине, в развилке толстых ветвей, красовалась уютная постройка. Бобрович придумал сделать крышу из коры, чтобы дождь не мочил, а Тишка натаскал сухого мха, чтобы внутри было мягко.

Рыжуля прыгнула внутрь, повертелась, выглянула наружу, и глаза её засияли.

– Ребята! – закричала она. – Это лучше, чем дупло! Тут даже окошко есть!

И правда, между веточками осталась маленькая щёлочка, в которую можно было смотреть на лес.

– Спасибо вам! – Рыжуля выскочила и обняла сначала Тишку, потом Бобровича, потом всех зайчат по очереди. – Я теперь никогда-никогда не забуду вашу доброту!

– А как же запасы? – спросил практичный Шустрик. – Ты же всё потеряла.

Рыжуля погрустнела, но тут из кустов раздался шорох, и показалась знакомая мордочка.

– Слышал я про беду, – сказал Яшка-ящерица, вылезая на пенёк. – Сорока по всему лесу разнесла. Дятел этот, который дупло пробил, теперь мучается совестью. Он говорит, не знал, что там кладовка. И хочет помочь.

– Как помочь? – удивилась Рыжуля.

– У него тоже запасы есть. Червячки там, личинки. Он говорит, если тебе не противно, можешь брать. А ещё крот обещал корешков поделиться. И мыши-полёвки зерна натащат.

Рыжуля сначала опешила, а потом улыбнулась.

– Так я не одна? – спросила она.

– Ты в лесу, – важно сказал Тишка. – А в лесу своих не бросают. Это папа Зайцевич говорит.

Через неделю у Рыжули в новом домике было полно припасов. Кто-то принёс орехи, кто-то – сушёные ягоды, а старый дятел и правда натаскал вкусных личинок, завёрнутых в листья. Рыжуля потом говорила, что личинки – это объеденье, но это она, наверное, из вежливости.

А Тишка получил от белочки подарок – самый красивый рыжий волосок из её хвоста.

– Положи в свою коробочку, – сказала Рыжуля. – Будешь вспоминать меня.

Тишка так и сделал. Теперь в коробочке с сокровищами лежали: Золотое пёрышко, лесная изюминка, рыжий беличий волосок и маленький камушек, который подарил Яшка-ящерица ("просто так, на память").

Тишка и Новый год

В Большом Лесу наступила зима. Выпал снег – пушистый, белый, искристый. Вся заячья нора утеплилась мхом и сухой травой, и снаружи её совсем не было видно – только маленькая дырочка-лаз, которую папа Зайцевич тщательно замаскировал ветками.

Зайчата теперь реже выходили наружу – холодно. Но сидеть в норе целыми днями было скучно. Особенно скучал Тишка. Он всё время выглядывал в лаз и смотрел на снег.

– Мам, а когда весна? – спрашивал он.

– Скоро, – отвечала мама Зайчиха. – Сначала Новый год придёт, потом весна.

– А что такое Новый год? – спросила Заечка, отрываясь от вышивания (она училась вышивать узоры на листьях).

– Это праздник, – объяснил папа Зайцевич. – Самый главный зимний праздник. Все звери собираются вместе, водят хороводы и дарят подарки.

– А у нас будет праздник? – подскочил Шустрик.

Папа Зайцевич и мама Зайчиха переглянулись.

– Ну… – замялся папа. – Вообще-то зайцы обычно Новый год не отмечают. Мы больше по норам сидим, от лис и волков прячемся.