Любовь на переломе

Глава 1

Зазвенел телефон. Не звонок, а оглушительная сирена, разорвавшая безмятежный гул супермаркета. Женя вздрогнула, сердце ёкнув, предвосхищало беду еще до того, как пальцы сжали холодный пластик трубки.

– Женя! Где ты ходишь?! – не крик, а вопль, искаженный чистым ужасом, впился ей в ухо. Голос соседки с третьего этажа – бабы Тани, был срывным, хриплым, словно она уже час кричала. – Антон твой… Антон! Выкинулся из окна! Ужас-то какой! Он… он в огороде! Дрыгается! Кричит так, что кровь стынет! Я «скорую» вызвала! Лети домой, родная, лети!

Мир перевернулся. Белые стены «Ленты», мерцающие светодиодные лампы, бездушный голос из динамиков – всё это поплыло, расползлось, превратилось в бессмысленный калейдоскоп. Женя стояла у входа, только что взяв тележку со скрипящим колесом. Она собиралась ехать к матери и хотела закупить продукты, чтобы не с пустыми руками. Тележка с грохотом рухнула на бок, перегородив проход. Она не побежала – она ринулась сквозь автоматические двери, которые, казалось, открывались с дьявольской медлительностью.

Её «Mandjaro» ждал на парковке, припорошенный пылью. Ключи выскользнули из дрожащих пальцев, упали под ноги со звенящим, издевательским звуком. Вцепившись в руль так, что кисти побелели, она рванула с места, оставив на асфальте черные следы паленой резины и запах страха.

Она знала. Она знала почему. Она сама заперла квартиру на ключ, отчаянно пытаясь удержать его внутри, зная, что на него действует сильнейший, непобедимый магнит, тянущий прочь из дома. Не магнит – молодая, наглая стерва. Та самая студентка с томными глазами и лживыми губами. Это она за пару месяцев превратила её Антона, солидного доцента, заботливого отца, в одержимое, помутневшее существо. В лосося, ослепленного инстинктом, чье тело переполнено ядом не любви, а безумия, который гнал его, ломая все преграды, к смертельному «нересту». Он метался по квартире, как зверь в клетке, а окно стало для него не стеклом, а лишь очередным препятствием, которое нужно преодолеть.

Пять минут пути превратились в вечность, наполненную воем мотора и грохотом собственного сердца в ушах. Она мчалась, нарушая все правила, мир за стеклом мелькал сюрреалистичным пятном.

«Скорой» не было. Во дворе стояла толпа соседей и прохожих, бессмысленно суетящихся, не знающих, как помочь. Женя выскочила из машины, не закрыв дверь, и бросилась через грядки к тому месту, где темнело неестественное пятно.

Он лежал на спине, на помятых грядках с цветами. Поза была жуткой, неестественной. Он не кричал теперь. Он хрипел, захлебываясь собственным дыханием, руками впиваясь в правую ногу. Лицо было серым, землистым, рот открыт в беззвучном стоне, из которого вырывался лишь свист. По щекам, смешиваясь с грязью, текли молчаливые, бесконечные слезы бессилия перед всепоглощающей болью.

И эта нога. Боже правый, эта нога! Правая нога ниже колена была вывернута под чудовищным, невозможным углом в сорок пять градусов. Кость не просто сломалась – она, казалось, пыталась вырваться наружу, искажая контур тела уродливой, пугающей шишкой. Брюки были порваны, и в разрыве виднелась сине-багровая, уже распухающая плоть.

Женя подбежала и рухнула на колени в холодную землю. Запах взрыхленной почвы, роз и… чего-то медного, резкого – запах страха и шока. Она протянула руку, боясь прикоснуться.

– Антоша… Антошенька… Держись, родной! – её собственный голос прозвучал чужим, тонким, детским. – Больно?… Я знаю, что больно. Сейчас помощь приедет. Сейчас…

Её слова оборвались. Он повернул к ней голову. В его глазах, помутневших от боли, не было ни узнавания, ни надежды. Там пылала только чистая, первобытная ненависть. Он собрал последние силы, и из пересохших, окровавленных губ вырвался хрип, больше похожий на шипение змеи:

– Всё… из-за тебя… Радуйся!

Его глаза закатились, тело обмякло, голова бессильно упала на бок, в грязь. Тишина, которая навалилась вслед за этим, была громче любого крика. И только далекая сирена, наконец-то послышавшаяся вдали, обещала, что этот кошмар может закончиться.

Глава 2

С визгом шин у обочины замерла машина скорой помощи. Дверца распахнулась, и на асфальт, грохнув металлическими носилками, выпрыгнули два санитара. Их движения были резкими, отработанными до автоматизма. Не тратя ни секунды на разговоры, они, с лязгом раздвинув тележку, почти грубо погрузили на нее тело и молниеносно вкатили в салон. С воем сирены автомобиль рванул на большую дорогу, растворяясь в потоке машин.

Путь до больницы слился в один сплошной, оглушающий кошмар. Но уже через десять минут – десять вечностей тряски и боли – его катили по длинным, безликим коридорам, залитым мертвенным светом люминесцентных ламп. В процедурной, пропахшей антисептиком и страхом, царила ледяная, методичная суета. Сделали рентген и хирург, не глядя в глаза, быстрыми, уверенными движениями начал накладывать гипс. Холодная, вязкая масса на бедре постепенно затвердевала, сковывая, превращая ногу в тяжелый, чужой муляж.

А потом был новый виток этой сюрреалистичной реальности – палата. Не просто палата, а настоящие апартаменты, резким, почти неприличным контрастом выделяющиеся на фоне больничной убогости. Отдельная и шикарная. Здесь, должно быть, постаралась жена. На стене, словно окно в иной мир, сиял огромный плазменный экран. Стены были выкрашены в успокаивающий, но чуждый больнице цвет сочной зелени. У окна – белоснежные, идеально ровные жалюзи, через которые струился приглушенный солнечный свет. И в центре – огромная, сложного устройства кровать, похожая на командный пункт звездолета, с десятками кнопок и подвижных частей.

В эту искусственную, купленную роскошь мягко вплелась медицинская рутина: пара обжигающих уколов в мышцу, щелчок включившейся капельницы. Он, сквозь туман боли, с четкостью понял: вот сейчас – обезболивающее, а вот это – снотворное. Эффект наступил почти мгновенно. Сперва поплыли, закручиваясь воронкой, изумрудно-зеленые стены. Затем расплылись контуры безупречных жалюзи, а огромный телевизор превратился в светящееся белое пятно. Последним сдалось сознание, без сопротивления погружаясь в мягкую, ватную, беспросветную пустоту. Он провалился в сон, убаюканный химическим дурманом и тишиной отдельной палаты.

Антон знал, что у каждого человека есть своя звезда. Но лишь единицам выпало счастье или беда общаться с ней. Не аллегория, но живая, дышащая пульсарами сущность, привязанная к душе незримой нитью судьбы. Была такая и у него. Она являлась ему во снах, таких реалистичных, что трудно было отличить от правды. Но она существовала и жила собственной жизнью не только в его снах. Он был уверен в этом.

Она являлась ему не светящейся точкой в ночи, а женщиной. Не просто женщиной, а воплощением космоса в человеческом обличии. Невыносимо, космически прекрасной. Ее красота была не из тех, что подчиняются законам земной симметрии; это была красота катаклизма, рождения туманности, тихого коллапса целых миров. Фигура, которую не мог вообразить ни один скульптор и которая и не снилась ни одной смертной супермодели, – это был идеал, выраженный не в плоти, а в самой идеи формы, в гармонии энергий. Ее волосы струились, как хвост кометы, оставляя за собой след из серебристой космической пыли и забытых надежд. А глаза… Глубокие, как черные дыры, поглощающие свет и время. Но в этой бездне не было пустоты – в них отражались целые галактики чувств: мириады оттенков, полутонов, нюансов, сменяющих друг друга с таким артистизмом и подлинностью, перед которыми меркли величайшие актрисы всех эпох. Наблюдать за метаморфозами ее лица – смех, переходящий в иронию, высокомерие, тающее в милосердии, праведный гнев, растворяющийся в сострадании – было зрелищем завораживающим и потрясающим до самой глубины души. Это сводило с ума немыслимым совершенством, балансирующим на грани божественного и кошмарного.

Она была Архитектором его пути. Куратором, Воспитателем, Сценаристом и Режиссером в одном лице. Ее драматургия подчинялась не земной логике, а высшим, кармическим законам переплетения добра и зла, греха и искупления, аскетизма и страсти. Она творила во всех жанрах сразу: лирическая мелодрама вмиг оборачивалась фарсом, бытовая комедия – пронзительной трагедией, а психологическая драма – кровавым триллером. Все жанры были ее родной стихией. Но она питала отвращение к скуке, не терпела графомании и любая фальшь вызывала в ее глазах холодное, вселенское равнодушие.

Она никогда не писала одну судьбу. Перед ней всегда лежало множество сценариев, словно ветвящееся древо вероятностей. И то, по какой ветви пойдет жизнь Антона, зависело только от его выбора. Свободная воля была тем нерушимым и категорическим законом, который она блюла превыше всего. Ее главной, сокровенной задачей была не устроить жизнь, но выковать душу. Заставить ее гореть, падать, разбиваться, каяться и вновь подниматься к свету. Зачем? Этот вопрос был сокрыт даже от нее самой. Это была ее карма, ее долг и ее путь – бесконечная работа, которую она, совершенная сущность, отрабатывала наравне со всем сущим во Вселенной, от мельчайшей букашки до вращающихся галактик.

В ее мире – мире идеальных форм и чистых смыслов – не действовали земные законы. Там царила иная гравитация, влекшая души к их истинному центру; время текло не линейно, а спиралями, нанизывая прошлое, настоящее и будущее на единую ось вечного «сейчас». Она была единой Личностью и в то же время вмещала в себя миллионы ипостасей, ведя по жизни Антона и одновременно – сонмы других людей, уделяя каждому столько внимания, как если бы он оставался во Вселенной один-единственный, самый важный ее проект.

И в тишине своего сердца, чувствуя на себе ее незримый, испепеляюще-прекрасный взгляд, Антон шептал имя, имя-ключ, имя-молитву и имя-признание: Стелла.

Ее перо, отточенное из солнечного луча, выводило главы его существования. Она наслаждалась процессом, как гурман изысканным блюдом, придумывая для своего героя то головокружительные взлеты, то сокрушительные падения.

Антон тревожно спал, накачанный лекарствами

– Стелла, ты здесь? – хрипло выдохнул Антон во сне, даже там прижав ладонь к пылающей адской болью голове. Его губы, запекшиеся от боли и жажды, с трудом шевелились. Сломанная нога висела на штифтах под немыслимым углом, как предательский знак вопроса в конце его глупой жизни.

Тишину разрезал голос, звучавший прямо из головы – медленный, бархатный, с фатальной сладостью.

– Я всегда с тобой, дорогой. Круглосуточно и без выходных. Я – твоя путеводная звезда. Неужели забыл? – В интонациях Стеллы сквозила удушающая, почти материнская забота.

– Раньше ты не была такой… жестокой! – в голосе Антона плескалась настоящая, детская обида. – А теперь перешла к откровенному членовредительству! Поздравляю! Взяла и отхреначила мне ногу, как ребёнок кукле в припадке скуки!

– Я?! О-о-о-о! – Её смех прозвучал низко и сочно, точно виолончельный пассаж в пустом зале. – Мой милый, ты сам, как герой дешёвого боевика, решил спрыгнуть со второго этажа на этот жалкий козырек. Я лишь создаю декорации, а дурацкие трюки ты исполняешь сам. Кто, скажи на милость, в туфлях без шипов ведет себя, как альпинист. А во-вторых… не было бы счастья, да несчастье помогло. Не заведи ты эту трепетную студентку – верная супруга не додумалась бы запереть тебя. Я всего лишь скромный драматург, предлагающий варианты сюжета. Был, между прочим, и идеальный сценарий: «Верный муж, любящий отец, блестящий учёный». Но нет же! Ты выбрал мелодраму «Симпатичный доцент и пылкая студентка»! Врезался, как последний романтик!

– Конечно врезался! – вырвалось у Антона с инфантильной обидой. – Это ты заставила её смотреть на меня этими васильковыми глазами, полными немого обожания! На каждой лекции!

– О, да! – воскликнула Стелла с игривым ужасом. – Это моя работа! Создавать искушения, рисовать соблазнительные возможности. Но я никого не тащу в постель насильно, дорогой. Это исключительно твоё «неуёмное либидо», как пишут в бульварных романах. Педагог, попирающий собственные принципы! Моральный обвал! Падение во грех! А виновата, как водится, звёздочка-искусительница. Удобно, не правда ли?

Антон затих. Давление в висках пульсировало в такт нестерпимой боли в ноге. Крыть было абсолютно нечем. Он, даже во сне, лишь слабо постучал кулаком себя по виску, признавая своё сокрушительное поражение в этой абсурдной игре, актером которой был он сам, а главным зрителем – его собственная жестокая совесть.

Глава 3

Он лежал в стерильной палате, прикованный к сложной конструкции больничной кровати, больше похожей на орудие для пыток из средневекового замка. Его сломанная правая нога, закованная в гипс, нелепо и безжизненно висела в воздухе, закрепленная на металлическом штыре громоздким контрапунктом из ремней и шкивов. Стены палаты источали уныние своим казенным, ядовито-зеленым цветом. Та же едкая, зеленая тоска разъедала душу.

Боже! Какое эпическое, гротескное позорище! Антон Васильевич Шаваров, уважаемый преподаватель, кандидат наук, автор многих научных трудов, примерный отец семейства, выбирался из собственного дома не через дверь, а через окно второго этажа и рухнул вниз, словно неопытный домушник, застигнутый на месте преступления. Сквозь пелену адской боли всплывали лица соседей – вид снизу вверх, из грядки с цветами. Их глаза, полные испуга и формального сочувствия, светились при этом диким, неудержимым любопытством и гаденьким, понимающим блеском. Мысль была написана на них крупными буквами: «Что заставило взрослого, солидного мужчину бежать через окно?» Ответ напрашивался сам: конечно, побег от домашней тирании. А куда бежит нормальный мужик от жены? Явно пахнет романтикой, тайной любовницей, адюльтером под покровом ночи.

Вчера Антон зашёл домой. Ему нужно было забрать паспорт: завтра он был жизненно необходим. И ещё – сказать жене, что уходит. Просто бросить на ходу: «Ухожу. Все разговоры – потом».

Его ждала она – его невероятно, невыносимо любимая девочка. Та, ради которой он жил последние месяцы, та, что заполняла каждую мысль, каждый вздох. Ей было больно – невыносимо больно – от этой лжи, от любви тайком, от существования в подполье: на съёмной квартире, в почасовых гостиницах, в коротких встречах между дежурствами и лекциями. Она устала. Устала прятаться, устала бояться каждого звонка, каждого случайного взгляда. Она хотела уйти – прочь от этой изматывающей полуправды.

А для него жизнь без неё уже не имела смысла. Ни семья, ни карьера, ни репутация – ничего не стоило того, чтобы продолжать эту двойную игру. И он решил: уходит. Решение было непродуманным, сиюминутным, но в тот момент оно казалось единственно верным.

«Но это правильно! – мысленно твердил он, сжимая в кармане паспорт. – Первый порыв всегда правильный. Надо быть чертовски сильным человеком, чтобы сжечь мосты, перейти Рубикон. А там – будь что будет!»

Жена появилась неожиданно – он не слышал её шагов, не видел, как она вошла. Разговор не получился. Сначала она просто не поверила своим ушам. После стольких лет счастливого, гармоничного брака его слова звучали как бред, как дурная шутка. Она даже рассмеялась – коротко, нервно, будто пытаясь разрядить нелепую ситуацию.

Но потом, вглядевшись в его лицо, поняла: нет, это не шутка.

– Ты сошёл с ума, Шаваров! – её голос дрогнул, но тут же обрёл твёрдость. – Кандидат наук, почти доктор, отец семейства, взрослый мужчина – а ведёшь себя, как подросток! Стыдись! Подумай о детях, о родителях, о коллегах, обо мне, в конце концов! Ты же обещал, что с ней все кончено! Что с тобой происходит? Ты же раньше всегда держал слово!

– Нет, всё только начинается! – выкрикнул он, чувствуя, как внутри всё горит. – Потом обсудим всё, а сейчас меня ждут!

Женя всегда действовала стремительно. Не раздумывая, она схватила его ключи, лежавшие на столе, резко повернулась – так резко, что подол платья взметнулся, закрутился вихрем, – и бросилась в коридор. Он не успел опомниться, как услышал гулкий стук захлопнувшейся двери.

Он рванулся к двери, толкнул её – и чуть не закричал от ярости, услышав щелчок поворачивающегося ключа с той стороны. Она закрыла дверь. Оставила его без ключей. Он – узник в собственном доме.

Не теряя ни секунды, он бросился к окну на кухне. Распахнул створки, выглянул – и увидел её. Она стояла на улице, посреди буйного цветения деревьев, под ярким солнцем, такая лёгкая и высокая, что на мгновение ему показалось: она вот-вот взлетит.

– Женя! Ты что творишь? Открой немедленно! Это подло! Ты не имеешь права! – его голос сорвался на крик.

Она подняла на него глаза – и в них была такая боль, такое безмерное сострадание, что он почувствовал себя маленьким мальчиком, совершившим непоправимую глупость. Она смотрела на него, как любящая, несчастная мать на слабоумного сына.

– Антоша, успокойся, – её голос звучал мягко, почти нежно. – Ты экстравагантен, милый. Остынь. Посиди, подумай. Там в духовке седло барашка, поешь. Купила твоё любимое бордо, оно в баре. Успокойся. Завтра утром приеду, и мы поговорим.

Она повернулась и пошла к парковке – плавно, уверенно, словно каждый её шаг был продуман заранее.

Казалось, сердце Антона вот-вот разорвется на части, раздавленное чудовищным прессом ярости. Оно колотилось где-то в горле, горячим и тяжелым комом. Он метался по гостиной, точно раненый тигр в тесной клетке, его шаги были резкими, порывистыми. Кулаки непроизвольно сжимались до хруста в костяшках, а в ушах стоял глухой, пульсирующий гул.

Наконец, силы на мгновение оставили его, и он рухнул в глубокое кресло, будто подкошенный. Он вынул телефон. Позвонить? Скороговоркой выложить, что сегодня не придет? Сослаться на «обстоятельства» – этот трусливый, казенный термин? Он видел это мысленным взором: ее натянутое, как струна, лицо, взгляд, от которого хочется отвернуться. Она и так на взводе, одна неверная нотка – и взрыв. Она обязательно поймет все неправильно. Решит, что его недавний порыв, его искренность – всего лишь минутная вспышка, а теперь он, как всегда, юлит и ищет лазейки. Нет. Звонить сейчас – все равно что подливать масла в бушующее пламя.

Антон откинул голову на спинку кресла, закрыл глаза и попытался заглушить внутренний шторм. Он сидел неподвижно, вслушиваясь в бешеную дробь своего сердца, в котором клокотала ярость от вероломного, откровенно подлого поступка жены. Он ловил каждое дыхание, выравнивал его, силой воли заставляя хаотичные мысли утихомириться и разложиться по полочкам. Минуты тянулись, как густая смола. Прошло, должно быть, минут десять – целая вечность в тишине. И постепенно, очень медленно, бешенная скачка пульса начала стихать, уступая место леденящей, тяжелой усталости. Дыхание стало глубже, ровнее. Тело, наконец, послушалось его. Буря отступила, оставив после себя опустошенный, но уже спокойный берег.

Надо было выбираться – любой ценой.

Он подошёл к окну, посмотрел вниз: газон с цветами и травой манил своей мягкостью, но второй этаж – это не шутка. Прыгнуть? Нет, ноги переломаешь – это точно.

Он повернул голову налево – и вдруг замер. Эврика! Бетонный козырёк над подъездом – всего в метре сбоку от окна. Сверху – не больше полутора метров. Один толчок – и он на козырьке. А слезть с него по берёзе, растущей рядом, – дело техники.

Дрожащими руками он засунул паспорт во внутренний карман пиджака, взобрался на подоконник. Расстояние казалось небольшим, почти преодолимым. Он оттолкнулся ногой, целясь в козырёк, – но его подвёл летний туфель с гладкой подошвой. Нога скользнула по подоконнику, он не удержался, и в следующее мгновение уже летел вниз, совершив нелепое сальто в воздухе.

Удар.

Он рухнул на асфальт всего в двадцати сантиметрах от газона – прямо на правую ногу. Боль была такой чудовищной, что на мгновение мир почернел. Казалось, по ноге ударили кувалдой – раз, другой, третий. Он потерял сознание на несколько минут, а когда очнулся, перед глазами всё ещё плыли разноцветные круги, а в ушах стоял пронзительный звон…

Сын. Боже всемогущий! Как воспримет этот унизительный афронт его гордый, ранимый, пятнадцатилетний сын? Школа – в ста метрах от дома. Жестокий муравейник подростковой иерархии уже к утру будет гудеть слухами. Они, эти зумеры с ледяными сердцами, будут ржать над «престарелым Казановой», «спотыкающимся Дон Жуаном», придумают ему обидную кличку на своем птичьем сленге. А Сергей – мальчик жесткий, с кулаками и принципами. Обид не прощает. Страшная мысль пронзила Антона: как бы он, защищая призрачную честь отца-идиота, кого-нибудь не покалечил.

А жена… Женя. Женечка. Женёк. Подруга, прошедшая с ним путь от школьной скамьи. Как она вынесет этот публичный скандал? Как перенесет соболезнующие улыбочки подруг, их сочувствие, приправленное едва уловимым, сладким шипением злорадства? С подругами она справится, она сильная. Но сестра… Сестренка Виолетта. Лета. Вся их жизнь, с самого детства, была титаническим, изматывающим соперничеством. Антон сравнивал это с вечным футбольным матчем – без перерывов на тайм-аут, без финального свистка, где каждая деталь быта становилась голом или штангой.

Виолетта год назад вырвалась вперед с разгромным счетом: ее муж дослужился до генерала. Она – генеральша, grande dame, хозяйка поместья за городом. Кремлевские приемы, медийные друзья, VIP-курорты с белоснежным песочком. Но ее генерал – солдафон, грубиян и бабник. Он регулярно забивал голы в ее ворота скандалами и унижениями, а Лета ему – хладнокровно и болезненно – мстила. Их брак был полем боя, где затишье лишь предвещало новую бурю.

«Мы с Петей на Бали скучали, – вздыхала Лета, блестя новым бриллиантом на пальце. – Вся эта красота, этот комфорт… Тоска! Хочется дикости, приключений на разжиревшую от безделья задницу!».

«А мы с Антошей в Сосново отдыхали! – парировала Женя, и в ее глазах зажигались теплые искорки. – Боже, какой там воздух! Сосновый, густой! Мы с Тошей каждый день на озеро ходили. Я на его спине, как русалка, плавала!».

После особенно жутких ссор Лета приходила к ним, с синяками в душе и иногда – под глазами, с горящим взглядом мстительницы. И Женя, укутывая ее в плед, с тихой победой говорила: «А мой Антоша на меня руку никогда не поднимал. Он джентльмен. Легкий, светский человек». Она уверенно вела в счете в этом бесконечном матче.

А теперь… Господи, а теперь!

В воспалённом воображении Антона возникла картина: гигантский, заполненный до отказа стадион. Разноцветные флаги, гул трибун, рев толпы, клубы дыма от фальшфейеров. Финальный матч сезона. Последние секунды. Ничья! И вот он, капитан команды, Антон Шаваров, в ослепительных лучах прожекторов, совершает немыслимое, невозможное – мощным, изящным ударом забивает гол… в собственные ворота! Гробовая тишина на секунду, вздох мировой несправедливости, а затем – сокрушительная лавина свиста, космического негодования, гула абсолютной ненависти. Гол! В свои ворота! Позор на века! На огромном мониторе стадиона лицо жены, как у обиженного ребёнка, со слезой, стекающей по щеке. Занавес.

Глава 4

Дверь с мягким стуком отворилась, впуская в стерильную больничную тишину жену с дочерью. Обе, как две странные снежные птицы в этом царстве зеленых стен, – в длинных, чуть помятых белых халатах поверх уличной одежды. В руках у жены, безвольно оттягивая ее тонкую кисть, болталась тяжелая, внушительная сумка-холодильник. Лицо у нее было будничное, спокойное, точно разглаженное утюгом, – будто и впрямь ничего из ряда вон не произошло, будто она просто зашла с прогулки.

– Привет, Антоша? – защебетала она скороговоркой, слова выпорхнули из ее губ и запрыгали, как воробьи с ветки на ветку. – Как ты? Очень больно? Как спал? Надеюсь, ничего не ел? Я тебе принесла еды на сутки. Здесь твои любимые котлетки, рис, салатики, фрукты, бездрожжевой хлеб. Ни в коем случае не ешь больничное. Не забывай о своем желчном.

Антон не ответил на приветствие. Лишь хмуро, едва заметно кивнул, вперившись взглядом в потолок. Он знал эту сладковато-липкую манеру жены – виноватая, суетливая забота, всегда следующая за вспышкой слепой агрессии. Этот ритуал примирения был ему до тошноты знаком.

Женя была по натуре добрая, доверчивая, кристально порядочная женщина. Но в ней дремала гроза. Она вспыхивала, как спичка, едва почуяв несправедливость, ложь или попытку ее унизить. И тогда на несколько мгновений эта хрупкая женщина превращалась в яростного и беспощадного тасманийского дьявола, готового разорвать обидчика в клочья. Ее небольшой кулачок, сжимаясь от злости, становился твердым и болезненным булыжником. Но ярость ее была краткой, как летняя гроза над полем – шумная, ослепительная и быстротечная. Стихала она так же внезапно, на смену приходила тяжелая, удушающая туча раскаяния. Она чувствовала себя виноватой всегда, даже когда была тысячу раз права, и тут же начинала судорожно искать пути к примирению.