Дракон, которому нельзя желать

Глава 1. Женщина, которая вошла не туда

В доме Рейнара Ардена пахло не богатством, хотя богатства там было столько, что любая девчонка из Нижних кварталов могла бы ослепнуть от одного только вида резных дверей, тяжёлых штор, бронзовых светильников и ковров, по которым жалко было ходить даже в чистой обуви. В доме генерала пахло железом, горячим камнем и чем-то ещё - терпким, сухим, почти звериным, будто где-то в глубине особняка держали не человека, а огромное существо, слишком долго запертое под землёй. Я заметила этот запах сразу, едва переступила порог чёрного служебного входа и оказалась в узком коридоре для прислуги. Там не было ни золота, ни парадного великолепия, ни портретов предков в драконьих доспехах, о которых так любили судачить на рынке. Там были только тёмные стены, каменный пол, ряд одинаковых дверей и молчаливая женщина в сером платье, которая шла впереди так быстро, словно боялась задержаться в этом крыле дольше необходимого. Она не оглядывалась, но я видела, как напряжены её плечи. В большом богатом доме прислуга обычно делала вид, что видит всё и не боится ничего. Здесь же все, кажется, делали вид, что ничего не видят, потому что боялись слишком многого.

Меня звали Мира Вельс, мне было двадцать три, и я не принадлежала к числу женщин, которых звали в такие дома через парадную дверь. Если богатые господа нуждались в лекаре, они посылали карету за господином Лауром, моим наставником, а если господин Лаур был пьян, болен, зол на весь свет или занят пациентом с более щедрым кошельком, вместо него шла я. Не лекарь, нет. Помощница. Девушка, которая могла держать таз, промывать рану, различать запах заражённой крови, варить настои и молчать, когда знатные люди в горячке говорили то, за что бедным отрезали языки. Меня этому научили рано. В Нижних кварталах молчание было таким же ремеслом, как штопка, торговля хлебом или воровство на перекрёстке. Но в тот день, когда меня привели в дом генерала Ардена, я впервые подумала, что молчание бывает не спасением, а ловушкой. Потому что с каждым шагом по коридору мне всё яснее казалось: меня сюда позвали не для того, чтобы я кому-то помогла. Меня сюда позвали потому, что настоящего лекаря рядом не оказалось, а кто-то в этом доме боялся ждать.

Женщина в сером остановилась у поворота и наконец посмотрела на меня. Лицо у неё было гладкое, старшее, с той выученной бесстрастностью, которую богатые дома прививают прислуге лучше монастырских наставников. Но глаза её жили отдельно от лица. Они быстро скользнули по моей накидке, по потёртой сумке с травами, по рукам без перчаток, по простому платью, застёгнутому до горла. Взгляд был не презрительный, как я ожидала, а почти жалостливый. От этого стало хуже. Презрение я понимала. Жалость в таких местах обычно появлялась перед тем, как тебя отправляли туда, откуда не возвращались.

- Господин Лаур не пришёл, - сказала она тихо, будто это было не объяснение, а обвинение, которое почему-то предъявляли мне. - Нам передали, что вместо него будете вы.

- Господин Лаур передал, что у вашего пациента жар, судороги и ожоги неизвестного происхождения, - ответила я, стараясь говорить ровно. - Если он соврал, можете спорить с ним утром, когда он протрезвеет. А сейчас я здесь.

Женщина чуть дёрнула уголком губ, но улыбкой это назвать было нельзя. Она снова двинулась вперёд. Мне пришлось ускорить шаг, чтобы не отстать. Сумка била по бедру, внутри звякали склянки, в груди неприятно стучало сердце. Чем дальше мы шли, тем теплее становился воздух. Не просто душнее - именно теплее, как в пекарне перед рассветом, когда печи уже раскалены, а хлеб ещё не вынули. Где-то за стенами глухо стонал металл. Сначала я решила, что это трубы или замки, потом поняла: цепи. Тяжёлые цепи. Их тянули, отпускали, снова тянули, и камень отвечал низким дрожанием.

- Кто пациент? - спросила я.

Женщина не остановилась, но её пальцы сжались на связке ключей так крепко, что костяшки побелели.

- Вам не нужно знать имя.

- Мне нужно знать, человек это или нет, - сказала я, прежде чем успела прикусить язык. Богатые не любили, когда бедные шутили, а я шутила особенно плохо, когда мне было страшно.

На этот раз она всё-таки оглянулась. В её взгляде не было ни смеха, ни раздражения. Только предупреждение.

- Здесь все люди, госпожа Вельс. Некоторые просто дороже остальных.

Я могла бы промолчать. Должна была промолчать. Но мой язык всегда считал себя храбрее головы.

- Дороже - значит, кровоточат золотом?

Женщина отвернулась. И, кажется, впервые за всё время её плечи немного опустились.

- Дороже - значит, если они умрут, вместе с ними могут умереть те, кто стоял рядом.

После этого мы почти не говорили. Коридор закончился лестницей, лестница - ещё одним коридором, шире и богаче прежнего. Здесь уже были ковры, резные колонны, ниши с высокими узкими вазами и тёмные зеркала в серебряных рамах. Но богатство казалось не украшением, а маской, натянутой на рану. За закрытыми дверями шептались слуги. Кто-то резко умолк, когда мы проходили мимо. В одном месте на полу я заметила тёмное пятно, плохо отмытое от камня. В другом - следы копоти вокруг дверной ручки, будто кто-то взялся за металл раскалённой ладонью. Я уже не спрашивала, потому что ответ начал складываться сам, и он мне не нравился. Жар, ожоги, серебряные ключи, цепи, слуги, которые не смотрят в сторону хозяйского крыла. В Империи было не так много людей, ради которых могли поднять ночью весь дом, но спрятать их болезнь даже от собственного лекаря. Ещё меньше было тех, чьё тело могло греть камни сквозь стены.

Женщина в сером остановилась у высокой двери из тёмного дерева. На двери не было герба, но он и не требовался. Даже я, девчонка из Нижних кварталов, знала знак рода Арденов: дракон, свернувшийся вокруг меча, и раскрытая пасть, из которой вместо пламени выходила корона. Здесь этот знак был вырезан не на двери, а на бронзовой пластине у косяка, почти незаметно, словно хозяин не нуждался в напоминании, кто он. Или, наоборот, не хотел видеть это слишком часто.

- Вы войдёте внутрь, - сказала женщина. - Подождёте у ширмы. Ничего не трогайте. Ни к кому не подходите, пока вам не прикажут. Если услышите крик, не бегите. Если увидите огонь, не кричите. Если господин скажет выйти - выйдете сразу. Если господин скажет молчать - будете молчать.

- А если господин скажет умереть? - спросила я.

Она посмотрела на меня уже без жалости. Устало.

- Тогда постарайтесь умереть тихо.

И ушла.

Я осталась перед дверью одна, с сумкой лекарских трав, в платье, которое утром показалось мне достаточно чистым для знатного дома, а теперь выглядело так, будто я притащила на себе всю грязь своего квартала. Несколько мгновений я просто стояла и слушала. За дверью шумела вода. Нет, не вода - пар. Глухой, влажный, тяжёлый звук купальни. Снова зазвенела цепь, и по позвоночнику у меня прошёл холод, хотя воздух вокруг был горячим. Я подумала о господине Лауре, который лежал сейчас, наверное, на своей лавке, укрывшись старым плащом, и не подозревал, что отправил меня в пасть дракона. Потом подумала о деньгах. За ночной вызов в такой дом платили столько, сколько я иногда не зарабатывала за месяц. Потом о матери, которой нужны были лекарства для суставов. Потом о долге за комнату. Потом о том, что здравый смысл всегда приходит позже голода.

Я толкнула дверь.

В комнате оказалось темно и жарко. Сначала я увидела только пар, густой, белёсый, подсвеченный снизу рыжими отсветами. Он клубился у пола, лез к потолку, скользил по мраморным стенам, обволакивал высокие колонны и тяжёлую бронзовую ванну в центре. Я сделала шаг внутрь и сразу почувствовала, как влажное тепло прижалось к лицу, к шее, к груди под платьем. Воздух был таким плотным, что его приходилось пить, а не вдыхать. Где-то слева потрескивали угли в низкой жаровне. Справа темнела ширма, вышитая золотыми драконами. Я решила, что именно туда и должна встать. Дойти до ширмы, ждать, не задавать вопросов, получить деньги, уйти. Самый простой план на свете. Такие планы обычно и рушились первыми.

Я прошла вдоль стены, стараясь не смотреть в центр комнаты. Не из скромности. Скромность бедной женщины всегда заканчивалась там, где начиналась работа: я видела тела мужчин и женщин, стариков и детей, тела раненые, гниющие, обожжённые, лихорадочные, изувеченные родами, ножами, болезнями и собственной глупостью. Но здесь было другое. Тело пациента находилось не на постели, не на лавке, не под простынёй. Оно было где-то в пару, за колоннами, и всё помещение казалось устроенным вокруг него, как храм вокруг запретного идола. Я слышала дыхание. Низкое. Рваное. Сдержанное так яростно, будто человек запрещал себе не только кричать, но и существовать.

Ширма стояла у дальней стены. Я почти дошла до неё, когда за спиной раздался голос:

- Кто вошёл?

Это не был крик. Не был вопрос испуганного больного. Голос прозвучал так, будто меч вынули из ножен и приставили мне к затылку. Я застыла, не оборачиваясь. В доме было жарко, но ладони у меня мгновенно стали холодными.

- Помощница лекаря, - сказала я. - Господин Лаур не смог прийти.

Молчание после моих слов стало острее голоса. Цепь тихо звякнула. Пар сдвинулся, и я краем глаза увидела тень. Большую. Неподвижную. Потом ещё одну - на стене, вытянутую и рваную, с чем-то похожим на крыло. Мне захотелось рассмеяться, потому что страх иногда искал во мне самые неподходящие двери. Крыло, конечно. Что ещё могло мерещиться в доме Арденов?

- Лаур прислал девчонку? - спросил голос.

- Женщину, - поправила я раньше, чем подумала. - Девчонок он посылает за водой.

Снова тишина. Потом что-то низко, хрипло дрогнуло в воздухе. Мне понадобилось мгновение, чтобы понять: пациент рассмеялся. Недолго. Без веселья. От этого смеха жар в комнате будто поднялся выше.

- Уйди.

Я медленно повернулась. Не потому, что хотела спорить. Просто в его голосе было столько приказа, что моё тело, всегда плохо переносившее чужую власть, сделало противоположное. Пар расступился неровными прядями, и я увидела его.

Рейнар Арден сидел на каменном полу у самой ванны. Не в ней, как я почему-то ожидала, а рядом, прислонившись спиной к тёмной мраморной стене. Его руки были подняты и разведены в стороны; запястья охватывали широкие серебряные браслеты, от которых к кольцам в стене уходили тяжёлые цепи. Такие цепи не накидывали на больного, чтобы тот не упал. Такими удерживали преступника перед казнью или зверя перед травлей. Он был обнажён по пояс, если не считать мокрых прядей чёрных волос, упавших на лицо и плечи. Кожа у него была не просто горячей - она будто светилась изнутри слабым бронзовым огнём, особенно там, где на груди и вдоль рёбер проступали тёмные, почти чешуйчатые линии. Я не сразу поняла, раны это или метки. Они двигались вместе с его дыханием, и от этого казались живыми.

Я видела портреты Рейнара Ардена на городских листах после Северной войны. Там его рисовали в парадном доспехе, с мечом у бедра, с холодным лицом героя, который спас Империю и потому имел право смотреть на всех сверху вниз. Гравёры любили делать ему каменные скулы, прямой нос, суровые брови и взгляд человека, который никогда не просил пощады. В жизни он оказался хуже. Не красивее - именно хуже, потому что красота его была не той, которой любуются в безопасности. Он был слишком настоящим для портрета: мокрые волосы, напряжённая шея, тень щетины на жёсткой челюсти, грудь, вздымающаяся от боли, пальцы, сжатые так, что ногти впились в ладони. На нём не было ни доспеха, ни мундира, ни орденов, но всё равно я поняла, почему солдаты шли за ним в огонь. Некоторые мужчины даже прикованные к стене выглядели так, будто это они держат весь мир на цепи, а не мир их.

Только глаза выдавали болезнь. Или проклятие. Или то, чему у бедных обычно не давали названия, потому что названия стоили денег. Глаза у генерала были тёмные, почти чёрные, но в глубине зрачков тлело золото. Оно разгоралось и гасло, как угли под пеплом. Он смотрел на меня так, будто уже решил, куда поставить мою могилу, и теперь только выбирал, стоит ли пачкать пол.

- Я сказал: уйди, - повторил он.

Я должна была послушаться. Разумно было бы поклониться, отступить, закрыть дверь и забыть дорогу в этот дом. Но у его правой ноги лежал человек. Я заметила его только теперь, потому что всё внимание сначала забрал на себя генерал. Лекарь - настоящий, судя по дорогой сумке и вышитым манжетам - был распростёрт на боку у основания колонны. Лицо серое, губы бледные, рукав обгорел до локтя. Он дышал, но плохо. Рядом валялась разбитая склянка, и по полу расползалось мутное пятно пахучего настоя.

- Ваш лекарь без сознания, - сказала я.

- Он жив.

- Пока да.

- Ты тоже хочешь остаться живой? Тогда выйди.

Он говорил тяжело, но каждое слово всё равно было приказом. Мне стало зло. Не храбро - именно зло, потому что страх, если его слишком долго держать внутри, начинал искать выход через грубость.

- Удивительный дом, - сказала я, опуская сумку на пол. - Сначала меня тащат сюда ночью через служебные коридоры, потом приказывают ничего не трогать, потом приказывают уйти, а пациент при этом прикован к стене и сияет, как печной уголь. Может, вы решите между собой, лечиться вам или умирать? Мне всё равно, но за дорогу я возьму.

Золото в его глазах вспыхнуло ярче. Цепи натянулись, когда он чуть подался вперёд. Я услышала, как серебро скребёт по камню. У меня внутри всё сжалось, но ноги остались на месте. Иногда бедность давала странное преимущество: после домов, где мужчины били жён табуретами, после трактирных поножовщин и родов на грязной соломе даже драконий генерал не мог удивить меня сразу настолько, чтобы я перестала язвить.

- Ты не понимаешь, рядом с чем стоишь, - произнёс он.

- Тогда объясните. Я быстро учусь.

- Нет.

- Нет - вы не объясните или нет - я не учусь?

Он посмотрел на меня так, что в другой ситуации я бы сочла благоразумием потерять сознание. Но я уже подошла к лекарю и опустилась рядом с ним на колени. Обожжённая ткань крошилась под пальцами. Ожог был странный: не ровный, не от пламени, а будто кожа вспухла изнутри, словно жар вошёл в кровь и вышел через руку. Я нащупала пульс. Слабый, быстрый. Жив, но долго так не протянет. Я порылась в его сумке, нашла нюхательную соль, поднесла к носу. Лекарь вздрогнул, застонал, но не очнулся.

- Что он вам дал? - спросила я, не поднимая головы.

- Ничего.

- Склянка разбита. Настой на полу. Пахнет горьколистом, ледяной мятой и, если мой нос ещё не сварился в этом пару, серебряной пылью. Это дают при магическом перегреве. Что он вам дал?

- Я сказал, ничего.

Я подняла взгляд. Рейнар сидел неподвижно, но по его груди, от ключицы к рёбрам, медленно прокатывалась волна тёмного золота. Кожа вокруг меток краснела, как металл перед ковкой. Ему было больно. Я видела боль так же ясно, как видела пар, воду и цепи. Но вместе с болью в нём было что-то ещё - не жар даже, а напряжение, сдержанное усилием, от которого у обычного человека давно бы лопнули сосуды в глазах.

- Он не успел, - сказала я.

Рейнар молчал.

- Он приготовил настой, подошёл к вам, вы дёрнулись или вспыхнули, его отбросило, склянка разбилась. Так?

- Уходи.

- Вы застряли в приступе.

- Уходи, Мира Вельс.

От того, что он произнёс моё имя, стало неприятно. Я не помнила, чтобы называла его. Значит, знал заранее. Значит, когда меня вели сюда, обо мне уже успели узнать достаточно, чтобы произнести имя так, будто оно лежало у него на ладони.

- Раз вы знаете, кто я, то знаете и то, что я не лекарь, - сказала я. - Я не сниму проклятие, не прочитаю древний заговор и не стану лезть в драконью кровь, если за это платят не вперёд. Но я могу сбить жар, привести в чувство вашего лекаря и не дать вам поджечь собственный дом. Для начала неплохо, как думаете?

Его губы искривились. Не в улыбке. Скорее от боли.

- Ты очень много говоришь для женщины, которая может умереть через минуту.

- А вы очень много угрожаете для мужчины, который прикован к стене.

Он дёрнулся так резко, что одна цепь ударила по камню и высекла искры. Я невольно отпрянула, а жар в комнате поднялся волной, ударил в лицо, забрал дыхание. На миг мне показалось, что вся кожа у меня стянулась от сухого огня. В жаровне вспыхнули угли. По воде в ванне пошла рябь, хотя никто к ней не прикасался. Рейнар закрыл глаза, стиснул зубы, и золотые линии на его груди стали ярче. Не просто метки. Чешуя. Очень мелкая, почти плоская, проступающая под человеческой кожей, как память о другом теле.

Вот тогда мне стало по-настоящему страшно.

До этого я боялась богатого дома, властного мужчины, тайного вызова, смерти от чужого каприза. Всё это было человеческим. Неприятным, но понятным. А теперь передо мной сидело существо, которое держалось в человеческих очертаниях только силой воли, серебра и, возможно, гордости. Оно могло сгореть само или сжечь всех вокруг. И хуже всего - оно стыдилось этого. Да, именно стыдилось. Я увидела это в том, как он отвернул лицо, как напряглась линия его рта, как пальцы снова сомкнулись в кулаки. Не ярость была у него первой кожей, а стыд. Я знала это чувство. Бедные люди часто стыдились того, в чём не были виноваты: дыр на платье, больных матерей, голода, чужих взглядов. Генерал Арден стыдился огня в собственной крови.

Это открытие почему-то удержало меня сильнее цепей.

Я поднялась, взяла из своей сумки плотную ткань, намочила её в чаше у стены и снова подошла к лекарю. Быстро приложила холод к его шее, проверила ожог, нашла у него под языком след горькой пасты - значит, он уже пытался защититься от жара. Потом посмотрела на генерала. Между нами было не больше пяти шагов, но эти пять шагов казались мостом через жерло. Он следил за каждым моим движением.

- Мне нужно подойти, - сказала я.

- Нет.

- Я должна проверить пульс, дыхание, температуру кожи и метки.

- Нет.

- Я не спрашиваю разрешения из любопытства.

- А я не запрещаю из вежливости.

Мы смотрели друг на друга через пар. Он был голый по пояс, мокрый, прикованный и всё равно опасный так, что воздух вокруг него казался натянутым луком. Я была в простом платье, с мокрой тряпкой в руке и сердцем, которое билось где-то высоко в горле. Ничего равного между нами не было. Ни происхождения, ни силы, ни положения. Но болезнь, боль и закрытая дверь иногда делали людей равнее, чем закон. Перед жаром в крови даже генерал становился телом. А тела я знала лучше, чем придворные титулы.

- Если я уйду, вы можете умереть, - сказала я тише.

Он усмехнулся.

- Многие сочли бы это удачным исходом.

- Вы среди них?

Вопрос вылетел сам. Я пожалела о нём в тот же миг, но забирать назад было поздно. Рейнар перестал усмехаться. Его глаза открылись медленно, и золото в них стало тусклым, тяжёлым. Он смотрел уже не на моё лицо, а куда-то сквозь меня, будто за моей спиной стояли тени тех, кто действительно счёл бы его смерть подарком.

- Иногда, - ответил он.

Одно слово. Негромкое. И в нём было больше усталости, чем во всех его угрозах.

Я сделала первый шаг. Он напрягся. Цепи звякнули, но он не рванулся. Я сделала второй. Жар усилился настолько, что на лбу выступила испарина. Третий шаг дался труднее. Кожа под платьем стала влажной, волосы у висков прилипли, в груди закололо от горячего воздуха. Рейнар смотрел на меня уже иначе - не как на наглую девчонку, которую можно прогнать, а как на человека, который по собственной глупости идёт к обрыву и не слышит предупреждений.

- Остановись, - сказал он.

Я остановилась. Между нами оставалось расстояние вытянутой руки. Вблизи он казался ещё больше. Не ростом - присутствием. Его тело было покрыто шрамами: тонкий белый рубец у плеча, широкий след старого удара под рёбрами, несколько тёмных пятен, похожих на ожоги, но слишком правильных, будто их оставили не случайно. На груди, ближе к сердцу, виднелась свежая красная линия, и от неё расходилось золотое свечение. Я хотела посмотреть профессионально, как смотрела на любую рану. Но поймала себя на том, что слишком ясно замечаю иное: как по ключице скатывается капля воды, как напрягаются мышцы на его животе при каждом вдохе, как грубо и красиво смотрится серебро на его запястьях. Я разозлилась на себя за это. Желать опасного мужчину было глупо. Замечать его тело, когда он мог меня убить одним движением, - ещё глупее. Но тело не всегда спрашивало разрешения у разума. Моё вот тоже не спрашивало.

- Я коснусь вашего плеча, - сказала я, потому что говорить о деле было легче, чем думать о чужой коже. - Не раны. Только плеча. Проверю жар.

- Нет.

- Тогда лоб.

- Нет.

- Запястье?

- Если ты коснёшься меня, я могу не удержать огонь.

- Вы удерживали его до сих пор.

- Не ради тебя.

- Тогда удержите ради себя.

Его взгляд опустился на мою руку. Я видела, как он борется с желанием отшатнуться, хотя отшатнуться не мог. Это было странно. Большой, страшный, прославленный дракон боялся моего прикосновения больше, чем я его огня. На миг мне показалось, что в комнате стало тихо-тихо, даже вода и цепи замолчали. Я медленно подняла ладонь. Не резко, не как к животному, которое может укусить, а как к человеку, которому больно. Рейнар не дышал. Или мне так показалось. Его зрачки расширились, золото в них свернулось тонким кольцом.

- Если станет больно, скажите, - зачем-то прошептала я.

- Глупая женщина, - сказал он так же тихо. - Больно будет тебе.

Я коснулась его плеча.

Ничего не произошло.

Вернее, произошло всё, но не так, как я ждала. Я думала, будет ожог. Вспышка. Удар жара, от которого кожа вздуется пузырями. Я приготовилась к боли, к запаху палёной плоти, к собственному крику. Вместо этого под моей ладонью оказалась горячая кожа - слишком горячая для человека, но не убивающая. Жар вошёл в пальцы, поднялся по руке, растёкся под грудью мягкой волной, и я вдруг поняла, что он не обжигает. Он узнаёт. Мысль была безумной, но другой у меня не нашлось. Огонь под его кожей будто наткнулся на меня, остановился и стал тише.

Рейнар вздрогнул всем телом.

Не от боли. От неожиданности.

Я почувствовала, как под моей ладонью напряглась мышца, как рванулся его вдох, как золотые линии на груди дрогнули и начали гаснуть. Не полностью, нет, но яркость ушла, будто кто-то убрал меха от раскалённой печи. В комнате стало на один вдох прохладнее. Пар всё ещё клубился, угли всё ещё тлели, но страшное давление, сжимавшее воздух, ослабло.

Генерал смотрел на меня так, будто я ударила его ножом.

- Что ты сделала? - спросил он.

- Ничего.

- Лжёшь.

- Я коснулась вас. Это вы видели.

- Почему ты не сгорела?

Вопрос был задан не мне. Скорее миру, богам, крови, древним костям рода Арденов. Я медленно убрала руку, и сразу же жар чуть поднялся, словно огонь потянулся следом. Рейнар заметил это тоже. Его взгляд стал острым, почти голодным, но не тем голодом, о котором пишут в дешёвых песнях. Это был голод утопающего, увидевшего верёвку.

- Ещё раз, - сказал он.

Приказ. Конечно. Такой человек даже чудо просил как распоряжение.

Я подняла брови.

- Вы только что запрещали.

- Теперь разрешаю.

- Как щедро.

- Мира.

В его голосе впервые не было угрозы. Только напряжение, удерживаемое последней ниткой. Я снова положила ладонь ему на плечо. На этот раз уже без спешки. Он закрыл глаза. Цепи тихо звякнули, потому что руки его дрогнули, но не рванулись. Жар снова пошёл в меня, и я едва удержалась, чтобы не отступить - не от боли, а от странного, слишком глубокого ощущения, будто чужое тело говорило с моим без слов. Это было неприлично. Не в том смысле, в каком неприлично расстегнуть платье перед мужчиной. Гораздо хуже. Так неприлично было бы услышать чужую тайную молитву или увидеть лицо человека в момент, когда он сам себя не видит. Я знала: если сейчас войдёт слуга, он не увидит ничего, кроме помощницы лекаря, проверяющей жар у пациента. Но между моей ладонью и его кожей происходило что-то такое, что никаким лечением уже не объяснить.

Рейнар медленно выдохнул. Длинно. Почти беззвучно. Его голова откинулась к стене, мокрые волосы сдвинулись с лица. Впервые с того момента, как я вошла, черты его немного расслабились, и в этой расслабленности обнаружилась усталость такая древняя, будто он не спал не одну ночь, а несколько лет. Я вдруг поняла, что передо мной мужчина, который давно не позволял никому прикасаться к себе без страха. Возможно, вообще никому.

- Так лучше? - спросила я.

Он не ответил сразу. Потом открыл глаза. И я пожалела, что стою так близко. Потому что теперь он смотрел не как генерал на простолюдинку, не как больной на помощницу лекаря, не как чудовище на случайную свидетельницу. Он смотрел как мужчина, который только что узнал о моём существовании не глазами, а кожей. И это было опаснее огня.