- -
- 100%
- +
Первый корабль показался из тумана в тот час, когда сестра Адель поднялась на башню ударить в колокол к утренней молитве. Ночь ещё не ушла окончательно: она лежала над Сеной редкими серыми клочьями, цеплялась за голые ветви прибрежных ив и собиралась в низинах между вспаханными полями. На востоке уже проступала холодная белизна нового дня, но солнце ещё не поднялось над лесом, и вода казалась не рекой, а длинной полосой тусклого металла, брошенной между берегами. По ней медленно двигалось нечто тёмное, почти бесшумное, слишком низкое для торгового судна и слишком длинное для рыбачьей лодки.
Адель задержала руку на верёвке. Колокол над её головой молчал, хотя по заведённому много лет назад порядку уже должен был созвать сестёр в часовню. В первые мгновения ей показалось, что она ошиблась. В монастыре иногда останавливались купцы, поднимавшиеся вверх по реке к Парижу. Иногда проходили плоскодонные барки с зерном, вином или связками выделанных кож. Но у этого корабля был высокий изогнутый нос, похожий на поднятую голову зверя, а вдоль бортов угадывались ровные круглые щиты. Над водой скользили вёсла. Они опускались и поднимались одновременно, и от этого казалось, будто у чудовища множество тонких лап.
Она ещё смотрела на первый корабль, когда за поворотом реки появился второй. Потом третий.
Туман выпускал их одного за другим неохотно, словно сам пытался удержать на дальнем плёсе и не мог. Они шли почти без звука, не поднимая парусов, используя течение и равномерные удары вёсел. На каждом стояли люди. Издалека Адель не различала лиц, только тёмные фигуры и редкие отблески на металле, когда первые утренние лучи пробивались сквозь облака. Один из кораблей держался ближе к противоположному берегу. Другой шёл почти посередине реки. За ним в тумане проступил силуэт четвёртого.
Верёвка выскользнула из ладони Адель и ударилась о стену башни.
В детстве она слышала о северянах так же, как слышала о демонах, выходящих по ночам из лесных болот, или о мертвецах, которым нельзя закрывать глаза собственными пальцами. Её мать говорила о них шёпотом, хотя их поместье находилось далеко от морского берега и ни один человек в доме никогда не видел длинных северных кораблей своими глазами. Отец смеялся над женскими страхами и утверждал, что королевские воины не позволят язычникам беспрепятственно подниматься по рекам. Старый капеллан качал головой и напоминал, что Господь посылает испытания тем, кто забывает о смирении. Для маленькой Адель все эти рассказы оставались частью далёкого и страшного мира, существовавшего за пределами полей, лесов и каменных стен родительского дома.
Позже, уже в обители, истории стали ближе. Два года назад в монастыре несколько недель прожила женщина из Руана, вдова торговца, которой удалось бежать вместе с детьми после нападения на прибрежное поселение. Она почти не говорила днём и начинала кричать во сне. Её старший сын перестал отвечать на вопросы и прятался всякий раз, когда слышал мужские голоса во дворе. Младшая девочка не выпускала из рук обгоревшую деревянную фигурку святой Марфы, хотя у неё давно откололась голова. Тогда Адель впервые поняла, что северяне существуют не только в назидательных проповедях. Где-то они входят в дома, разбивают сундуки, срывают двери с петель и оставляют после себя людей, которые больше не умеют спокойно спать.
Но даже после этого она не верила, что однажды увидит их корабли из монастырской башни.
Ещё один тёмный нос показался из тумана. Потом другой.
Адель схватила верёвку обеими руками и потянула вниз так резко, что грубые волокна обожгли кожу. Первый удар колокола разорвал утреннюю тишину. Он прокатился над монастырским двором, перепугал голубей на крыше зернохранилища и ушёл к полям, где уже начинали работать крестьяне. Адель ударила снова. И снова. Не размеренно, как полагалось перед молитвой, а торопливо, беспорядочно, почти яростно. Колокол захлебнулся собственным голосом.
Во дворе первой появилась сестра Беатриса, исполнявшая обязанности келаря. Она вышла из кухни, придерживая одной рукой связку ключей, а другой подол серого рабочего платья. За ней выбежала послушница Жанна, ещё не успевшая покрыть волосы. В дверях странноприимного дома показался старый брат Матфей — единственный мужчина, постоянно живший при обители, — согбенный, с короткой палкой в руке, словно собирался отгонять ею бродячих собак.
— Что случилось? — крикнула Беатриса, задрав голову.
Адель не ответила. Она больше не могла смотреть вниз. Над рекой разворачивался парус — полосатый, тяжёлый, тёмно-красный там, где ткань не выцвела от соли и дождей. На носу ближайшего корабля была вырезана звериная голова с раскрытой пастью. При слабом свете казалось, что деревянный зверь смотрит прямо на башню.
Колокол продолжал бить, хотя руки Адель уже болели. Она остановилась только тогда, когда за её спиной послышались тяжёлые шаги. Узкая лестница не позволяла двум людям разойтись, и настоятельница поднялась на площадку медленно, с трудом переводя дыхание. Мать Агнесса была уже немолода. Её лицо под белым покрывалом казалось высеченным из сухого дерева, а спокойный голос иногда заставлял замолчать даже самых шумных деревенских женщин, приходивших просить муку или лекарство. За восемь лет, проведённых в обители, Адель ни разу не видела, чтобы настоятельница торопилась. Она не торопилась и теперь.
Мать Агнесса подошла к бойнице и долго смотрела на реку. Адель ждала, что настоятельница перекрестится или произнесёт молитву, но та лишь крепче сжала тонкие губы.
— Сколько? — спросила она.
— Я не знаю, мать. Они всё идут.
— Сколько ты видишь сейчас?
Адель заставила себя считать. Корабли появлялись из тумана, двигались вверх по реке и постепенно скрывались за деревьями, растущими на ближнем берегу. Некоторые шли далеко от монастыря, другие приближались к излучине, за которой находилась старая пристань. Она сбилась дважды, начала заново и наконец прошептала:
— Двадцать три. Нет… двадцать четыре. За последним ещё один. Там может быть больше.
Настоятельница кивнула, будто услышала не приговор, а количество мешков с зерном, оставшихся до следующего урожая.
— Они не обязательно остановятся здесь.
Адель снова посмотрела на реку. Ближайший корабль уже прошёл мимо пристани. Ещё несколько двигались следом. В течение нескольких мгновений надежда показалась почти разумной. Возможно, северянам нужен Париж. Возможно, маленькая обитель, окружённая крестьянскими полями, покажется им слишком бедной. У них достаточно добычи на богатых торговых пристанях, в городах и крупных аббатствах. Зачем тратить время на монастырь, где сестёр всего четырнадцать, где серебряных сосудов можно пересчитать по пальцам и где самым ценным сокровищем остаётся старый ларец с частицей мощей святой Радегунды?
Потом на одном из кораблей поднялась рука. Адель не смогла разглядеть человека, подавшего знак, но увидела, как изменилось движение вёсел. Драккар медленно развернулся. Его нос направился к берегу.
За ним повернул второй.
— Мать… — сказала Адель.
Настоятельница уже спускалась по лестнице.
— Иди за мной. Не беги, пока не окажешься во дворе. На ступенях упадёшь — затопчут.
Совет прозвучал почти нелепо, но Адель послушалась. Она крепко ухватилась за холодную стену и начала спускаться следом. Колени дрожали. Под подошвами сандалий скрипел мелкий песок, занесённый на ступени ветром. Где-то внизу уже кричали женщины. Сестра Беатриса требовала открыть амбар. Кто-то звал настоятельницу. За монастырской стеной надрывался пёс.
Когда Адель выбежала во двор, привычный мир уже исчез.
Ещё несколько минут назад обитель жила в обычном утреннем порядке. В кухне разжигали огонь, чтобы сварить жидкую овсяную похлёбку. В хлеву мычала корова, ожидая дойки. Две старшие сестры собирались идти к больной женщине из соседней деревни, у которой третий день не отходил жар. Теперь по двору метались люди. Из ворот, раскрытых настежь, бежали крестьяне: женщины с детьми, старики, несколько мужчин с топорами и вилами. Они тащили узлы, корзины, глиняные кувшины, будто собирались переждать за монастырскими стенами долгую осаду и ещё не понимали, что времени почти не осталось.
— Закрывайте ворота! — крикнула мать Агнесса.
Её услышали не сразу. Мужчины продолжали впускать тех, кто успел добежать от ближайших домов. По дороге к монастырю уже двигались новые люди: кто-то нёс ребёнка на руках, кто-то тащил за собой козу на верёвке, кто-то оглядывался на реку и падал, потому что не смотрел под ноги. За полями поднимался тонкий дым. Вероятно, северяне высадились не только у пристани.
— Ворота! — повторила настоятельница. — Закрывайте немедленно!
Староста соседней деревни Пьер Лабрюйер обернулся к ней. Его лицо было красным, мокрым от пота, хотя утро оставалось холодным.
— Там ещё люди, мать. Моя жена не пришла. И сыновья…
— Если мы оставим ворота открытыми, погибнут все, кто уже внутри.
— Они идут сюда! — закричала женщина возле колодца. — Святая Дева, они идут!
Крестьяне разом посмотрели в сторону стены. От реки донёсся рог — низкий, протяжный звук, от которого у Адель сжалось горло. Он не был похож ни на один сигнал, слышанный ею прежде. Не призывал и не предупреждал. Он будто сообщал миру простую истину: люди, поднявшиеся по Сене, не сомневались, что возьмут всё, за чем пришли.
Пьер выругался и вместе с двумя мужчинами навалился на створку ворот. Адель подбежала помочь, хотя почти сразу поняла, насколько бесполезны её усилия. Тяжёлое дерево двигалось медленно. Петли стонали. В щели между створками ещё несколько мгновений виднелась дорога. По ней бежал мальчик лет десяти, спотыкаясь и размахивая руками. За ним на расстоянии нескольких десятков шагов двигались люди с круглыми щитами.
— Подождите! — закричала Адель. — Мальчик!
Пьер замер. Один из мужчин рядом с ним тоже перестал толкать ворота. Мальчик увидел, что проход закрывается, и закричал так тонко, что его голос оказался слышен даже сквозь шум во дворе.
— Быстрее! — приказала мать Агнесса.
Адель выскочила за стену прежде, чем кто-нибудь успел удержать её. Она пробежала несколько шагов по дороге, схватила ребёнка за руку и едва не упала, когда тот врезался в неё всем телом. Мальчик был босиком. На его лице размазалась грязь, а рубаха порвалась на плече. Он не мог говорить, только задыхался и цеплялся за Адель обеими руками.
Люди со щитами приближались.
Теперь Адель различала их ясно. Они были выше большинства деревенских мужчин, но вовсе не казались исполинами из страшных рассказов. Обычные человеческие лица, бороды, волосы, выбившиеся из-под кожаных шапок и железных шлемов. У одного на плече висел топор. Другой держал короткое копьё. Третий бежал без оружия в руке, но меч бил его по бедру при каждом шаге. Самым страшным оказалось именно это: они не выглядели чудовищами. Чудовищ можно было бы представить созданиями иного мира, подчинёнными иной природе. Эти люди дышали так же тяжело, как крестьяне во дворе, потели, спотыкались о камни и кричали друг другу слова на незнакомом языке.
— Адель! — раздался голос Беатрисы.
Она потащила мальчика назад. Несколько шагов показались бесконечными. Адель ждала, что копьё ударит её между лопаток, хотя понимала, что расстояние ещё слишком велико. Кто-то из мужчин у ворот схватил ребёнка и втащил внутрь. Другой поймал Адель за рукав. Створки столкнулись с глухим ударом. Пьер опустил поперёк них тяжёлый засов, и почти сразу с внешней стороны в дерево ударилось что-то металлическое.
Мальчик лежал на земле и кашлял. Адель опустилась рядом, быстро ощупала его руки и плечи, проверяя, не ранен ли он. Крови не было. Только несколько царапин, грязь и такой животный ужас в глазах, что ей захотелось закрыть его собой от всего происходящего.
— Как тебя зовут?
Он смотрел на неё и не отвечал.
— Ты знаешь, где твоя мать?
Мальчик вдруг разжал пальцы. В кулаке он держал маленькую тряпичную куклу, набитую соломой. Один край игрушки почернел, словно её успело лизнуть пламя. Ребёнок посмотрел на куклу и снова сжал её так сильно, что побелели костяшки.
— Отведи его в трапезную, — сказала Адель стоявшей рядом послушнице Жанне. — Посади с остальными детьми. Дай воды, но понемногу. Не оставляй одного.
Жанна кивнула. Ей было семнадцать лет, на три года меньше, чем Адель, однако сейчас она казалась совсем ребёнком. Белокурые волосы выбились из-под наскоро наброшенного покрывала. Нижняя губа дрожала.
— Они войдут сюда?
Адель посмотрела на ворота. Дерево снова содрогнулось от удара.
— Делай, что я сказала.
Она не смогла ответить иначе.
Мать Агнесса уже раздавала распоряжения. Её голос оставался ровным, хотя сестры слушали плохо: кто-то плакал, кто-то повторял молитву, кто-то стоял неподвижно, глядя в одну точку. Настоятельница велела Беатрисе отнести церковные сосуды и ларец с мощами в старое подземное хранилище под часовней. Сестру Констанцию, умевшую лечить раны лучше остальных, отправила в странноприимный дом готовить перевязи и горячую воду. Двум старшим монахиням приказала собрать детей в трапезной, а затем вывести через заднюю дверь в огород и спрятать в погребе, где обычно хранили корнеплоды.
— Там тесно, — возразила сестра Марта. — Воздуха едва хватит.
— Воздуха хватит дольше, чем этих стен.
Адель подняла голову. Монастырская ограда всегда казалась ей надёжной. Она была сложена из неровного серого камня, местами покрытого мхом. С внутренней стороны у стены росла старая груша, ветви которой летом почти касались крыши зернохранилища. За воротами тянулась короткая деревянная галерея, построенная ещё до её появления в обители. Прежде Адель думала, что в случае беды мужчины из деревни смогут стоять наверху и отбиваться от разбойников.
Теперь она впервые увидела стену глазами людей, привыкших брать укрепления. Ограда была слишком низкой. Деревянная галерея рассохлась. Ворота, толстые и тяжёлые, могли задержать нападавших, но не остановить их. В монастыре не было ни настоящих воинов, ни луков, ни запаса копий. Пьер и остальные крестьяне держали вилы, топоры и длинные ножи, которыми обычно резали скот. У брата Матфея нашёлся старый охотничий лук, однако пальцы старика дрожали так сильно, что он дважды уронил стрелу.
За воротами раздались голоса. Незнакомые слова звучали резко и гортанно. Кто-то засмеялся. Удар повторился, но на этот раз створки выдержали.
— Они могут уйти, — прошептала сестра Марта. — Увидят, что ворота закрыты, и уйдут. Здесь нечего брать.
Мать Агнесса посмотрела на неё с такой усталостью, словно за последние несколько минут успела постареть ещё на десять лет.
— Они знают, что в обители есть серебро. И знают, что мы не умеем защищаться.
— Господь защитит нас.
— Господь дал нам руки, погреб и время, которого остаётся всё меньше. Помоги детям.
Адель подошла к настоятельнице.
— Я отнесу ларец.
— Нет. Помоги Констанции. Когда они войдут, раненых будет много.
— Значит, вы думаете, что они войдут?
Мать Агнесса посмотрела на неё. Взгляд оставался спокойным, но в нём не было надежды, которую Адель хотела бы увидеть.
— Я думаю, дитя, что страх становится бесполезным, когда опасность уже пришла. Иди.
Адель послушалась.
В странноприимном доме пахло сушёными травами, овечьей шерстью и человеческим потом. Здесь уже лежали трое стариков, которых родственники не успели увести из деревни, женщина с грудным ребёнком и крестьянин с рассечённой рукой. Он получил рану не в бою: упал, перелезая через низкую ограду монастырского сада, и напоролся на острый камень. Сестра Констанция пыталась перевязать его, но мужчина дёргался и всё время спрашивал, где его дочь.
— Держи его руку, — приказала она Адель. — Крепче. Не бойся сделать больно. Если будет дёргаться, я не остановлю кровь.
Адель прижала предплечье мужчины к деревянному столу. Кровь была тёплой и скользкой. Она текла между пальцами, пропитывала рукав и капала на пол. За стеной снова ударили в ворота. Затем послышался треск, крик и звон металла.
— Они ломают? — спросила женщина с ребёнком.
Никто не ответил.
— Святая Мария, Матерь Божия, молись за нас, грешных, — прошептала женщина и прижала младенца к груди. — Святая Мария, Матерь Божия…
Констанция затянула узел и оттолкнула руки раненого.
— Готово. Сиди тихо. Адель, принеси чистую ткань из сундука.
Адель открыла сундук. Поверх сложенных перевязей лежал небольшой деревянный крест, который Констанция обычно клала рядом с умирающими. Она увидела его и неожиданно подумала о собственном крестике, спрятанном под платьем. Мать надела его на неё в тот день, когда семья привезла Адель в монастырь. Тогда ей было двенадцать. Она не плакала при родных, потому что отец смотрел сурово, а старший брат стоял у повозки и делал вид, будто торопится уехать. Мать обняла дочь слишком быстро и сказала, что жизнь, посвящённая Господу, лучше жизни женщины, вынужденной унижаться перед мужем. Позже Адель долго пыталась понять, действительно ли мать верила в эти слова или лишь утешала себя, поскольку семья не могла позволить приданое для второй дочери.
В первые годы Адель молилась, чтобы Господь сделал её сердце послушным. Потом перестала просить об этом и научилась жить внутри заведённого порядка: вставать до рассвета, работать в саду, переписывать псалмы, готовить отвары, слушать жалобы крестьянских женщин, приносивших больных детей. Жизнь в обители не была несчастной. Иногда она даже казалась спокойной. Но Адель никогда не испытывала той тихой уверенности, которая освещала лицо сестры Констанции во время молитвы. Она соблюдала обет так же, как соблюдала пост: потому что однажды её поставили на этот путь, а другого перед ней не оставили.
Теперь деревянный крест лежал на перевязях, а за стеной люди с топорами ломали ворота. И Адель впервые подумала, что все её прежние сомнения были роскошью мирного времени.
Крик снаружи стал громче. Кто-то ворвался в странноприимный дом.
Адель резко обернулась. В дверях стояла Жанна.
— Сестра Адель, — выдохнула она. — В погребе не хватает места. Там уже дети и женщины. Мать Агнесса велела отвести больных, которые могут идти, в подземное хранилище под часовней. Беатриса открыла дверь.
— Помоги Констанции, — сказала Адель. — Я поведу их.
— Ты одна не справишься.
— Тогда зови Марту. Быстро.
Они подняли стариков. Один не мог идти без опоры и повис на плече Адель всей тяжестью тела. От него пахло дымом, кислым потом и старой шерстью. Второй всё время пытался вернуться за мешком, оставленным у входа, потому что там лежал хлеб. Женщина с ребёнком прижала свёрток к груди и пошла сама, повторяя молитву так быстро, что слова сливались.
Во дворе стало ещё страшнее. У ворот собрались мужчины. Они пытались укрепить створки бревном, вытащенным из сарая. Несколько крестьян стояли на галерее и бросали вниз камни. В ответ над стеной перелетела стрела и вонзилась в землю рядом с колодцем. Сестра Марта вскрикнула. Адель заставила себя не останавливаться.
— К часовне! — сказала она. — Не смотрите на ворота. Идите за мной.
Подземное хранилище находилось под алтарной частью часовни. В обычные дни вход закрывали небольшим люком, скрытым под старым ковром. Там держали рукописи, сосуды и вещи, которые использовали только во время больших праздников. Теперь люк был открыт. Из темноты поднимался запах сырой земли. Сестра Беатриса уже спустила вниз ларец с мощами и небольшой мешок с серебром. Она стояла на коленях и помогала женщинам проходить по узкой лестнице.
— Внизу есть ещё место? — спросила Адель.
— Немного. Сажай их у дальней стены.
Старик рядом с Адель застонал. Она помогла ему поставить ногу на первую ступеньку и передала руки Беатрисе.
— Осторожно. Он почти не видит.
— Адель, останься здесь, — сказала келарь. — Когда все спустятся, закрой люк изнутри.
— Там уже дети?
— Часть детей в огородном погребе. Здесь больные и те, кто не успел уйти дальше.
— Мать Агнесса?
Беатриса ничего не ответила. Она приняла следующего человека и скрылась в темноте.
Адель посмотрела в сторону алтаря. На каменной плите лежала простая льняная ткань. Серебряный крест уже убрали. Свечи погасили, чтобы через окна не было видно света. Часовня, которую она знала почти наизусть, казалась чужой. Всё осталось на своих местах: скамьи, изображения святых, маленькая трещина в стене возле ниши, где зимой всегда собиралась влага. Но смысл вещей изменился. Дом молитвы превратился в укрытие, а алтарь — в последнюю преграду между беззащитными людьми и теми, кто пришёл с реки.
Снаружи раздался такой удар, что задрожали окна.
Потом донёсся треск дерева.
Адель выбежала из часовни.
Ворота ещё стояли, но одна из створок раскололась возле засова. В узкую щель просунулась рука. Пьер ударил по ней топором. За воротами кто-то закричал, отдёрнул руку, и почти сразу в щель вонзилось копьё. Оно вошло Пьеру в живот так легко, словно его тело было не плотью, а рыхлой землёй. Староста посмотрел вниз, не сразу понимая, что произошло. Потом выронил топор и отступил на шаг.
— Держите бревно! — крикнул кто-то.
Мужчины навалились на подпорку. Копьё исчезло. Пьер упал на колени, зажимая рану обеими руками. К нему бросилась женщина, но новая стрела ударила её в плечо. Она закричала и покатилась по земле.
Адель побежала к ним.
— Не подходи! — раздался голос сестры Констанции.
Адель всё равно продолжала бежать. Возле колодца она споткнулась о перевёрнутое ведро, едва удержалась на ногах и опустилась рядом с Пьером. Кровь уже пропитала его рубаху и текла по пальцам. Рана была слишком глубокой. Адель поняла это сразу, хотя не хотела понимать. Она прижала к животу старосты сложенную ткань.
— Держите здесь.
Пьер посмотрел на неё. В его глазах не было боли — только ошеломление.
— Мои сыновья, — сказал он.
— Держите ткань крепче.
— Они остались там.
Ворота снова содрогнулись. Подпорка сдвинулась. Один из мужчин закричал, требуя помощи. Адель накрыла руки Пьера своими и почувствовала, как быстро слабеют его пальцы.
— Я не могу найти жену, — прошептал он.
— Молитесь, Пьер.
— Я не умею красиво.
— Не нужно красиво.
Он попытался улыбнуться, но вместо этого закашлялся. На губах появилась кровь.
— Господи… — сказал Пьер и замолчал.
Следующий удар оказался сильнее прежних. Засов треснул. Деревянная створка распахнулась внутрь так резко, что двое мужчин упали на землю. За ней показались щиты, копья и чужие лица.
Несколько мгновений все словно замерли.
Северянин, стоявший первым, был молод. Возможно, не старше брата Адель, которого она не видела уже восемь лет. У него были светлые волосы, заплетённые у висков в тонкие косы, и маленький шрам под левым глазом. В руке он держал топор. Он посмотрел на людей во дворе, широко улыбнулся и что-то крикнул тем, кто стоял за его спиной.
Затем шагнул вперёд и ударил ближайшего крестьянина.
После этого мир распался на отдельные звуки.
Кричали женщины. Ревела корова в хлеву. Мужчины у ворот пытались сопротивляться, но северяне входили один за другим, закрывая проход щитами и оттесняя защитников во двор. Один крестьянин успел ударить вилами в лицо нападавшего, однако другой сразу рассёк ему спину мечом. Брат Матфей выстрелил из лука с расстояния нескольких шагов и попал кому-то в плечо. Старика сбили с ног ударом щита. Над стеной перелезли ещё двое.
Адель не могла подняться. Она стояла на коленях рядом с мёртвым Пьером и смотрела, как люди убивают друг друга возле колодца, под старой грушей, у стены часовни. Всё происходило слишком быстро и одновременно слишком медленно. Она замечала нелепые подробности: рассыпавшиеся по земле яблоки из перевёрнутой корзины; голубя, который метался под крышей сарая и никак не мог вылететь наружу; красную нить на рукаве одного из северян; каплю крови, медленно стекавшую по деревянному ведру.