Пленная Монахиня Северного Волка

Глава 3. Крест на ладони

Пленных вывели из монастыря, когда солнце уже поднялось над лесом, но день всё равно казался утренним, недосказанным, не сумевшим начаться по-настоящему. В воздухе висел густой дым. Он стелился над двором, цеплялся за стены, забивался под покрывала сестёр, смешивался с запахом горелого дерева, крови, мокрой земли и испуганного скота. От зернохранилища остались чёрные, потрескивающие балки. Часовня ещё стояла, но крыша над притвором тлела, и через пролом в дверях Адель видела, как внутри мечутся красные отблески. Каменные стены выдержали, как выдерживают камни почти всё, что люди называют концом света; но дом молитвы уже не был домом. Его вывернули, ограбили, раскрыли, будто тело, из которого вынули сердце.

Северяне торопились. Они не устраивали долгого пира среди руин и не радовались победе так, как Адель представляла себе в страшных снах. Победа для них оказалась работой. Одни вытаскивали из кладовых всё, что могло пригодиться: мешки с зерном, связки ткани, инструменты, солёное мясо, кувшины с маслом. Другие добивали раненых лошадей, привязывали уцелевший скот и спорили из-за тяжёлых сундуков. Несколько человек обыскивали тела. Делали это быстро, почти равнодушно, без злорадства, и именно эта обыденность ужасала больше, чем крики. Для них монастырь был не святыней, не убежищем и даже не чужим домом, а местом, где лежали вещи, еда, металл, люди. Всё это можно было взять.

Адель стояла у дороги со связанными руками, окружённая пленниками. Верёвка была грубой, но завязана не так туго, чтобы остановить кровь в пальцах. Хальвард связал её сам, а затем больше почти не смотрел в её сторону, словно дело было окончено: вещь помечена, никто чужой её не тронет, можно заниматься войной. Это равнодушие бесило сильнее открытой жестокости. Рыжебородый Торстейн, чьё имя Адель узнала из гортанных выкриков у костров, хотя и не была уверена, правильно ли его произносит, по крайней мере смотрел на неё с понятным желанием. Его ненависть, похоть и унижение были отвратительны, но ясны. Хальвард же обращался с ней как с чем-то уже решённым. Как с чашей, которую поставили у костра, как с щитом, положенным на землю, как с пленным конём, которому ещё не подобрали повод.

Рядом с Адель сидела сестра Констанция. Её лицо посерело от усталости, а на рукаве проступили бурые пятна чужой крови. Она держала раненую Марту за плечо, не позволяя той завалиться набок. Мать Агнесса находилась чуть дальше, среди старших сестёр. Настоятельница молчала. Ей перевязали висок полосой ткани, но повязка уже успела пропитаться красным у края. Когда северяне приказали пленных поднимать, мать Агнесса поднялась первой. Ноги её подогнулись, но она удержалась и помогла встать женщине с ребёнком, будто именно сейчас, среди обгоревших стен, её обязанность оставалась прежней: поднимать тех, кто слабее.

Адель искала глазами Жанну и Элоизу до последнего. Их не было среди пленных. Она не знала, радоваться этому или бояться сильнее. Если девушки убежали к ручью, они могли спрятаться в зарослях, добраться до одной из дальних хижин, найти людей, которые рискнут помочь. Но они могли и заблудиться. Могли наткнуться на другую группу северян. Могли лежать сейчас где-нибудь под яблонями, куда Адель не разрешили вернуться. Неизвестность въедалась под кожу, как дым.

— Иди, — сказала сестра Констанция тихо, почти не шевеля губами.

Адель повернула к ней голову.

— Что?

— Если увидишь возможность — иди.

— Я не оставлю вас.

Констанция посмотрела на неё без упрёка, но с такой прямотой, что Адель стало больно.

— Ты уже оставила бы нас, если бы увела девочек. И правильно сделала бы. Не путай верность с бесполезной смертью, дитя.

Слово «дитя» прозвучало странно. За последние несколько часов Адель будто постарела на много лет, но для Констанции она всё ещё оставалась той двенадцатилетней девочкой с сухими глазами, которую когда-то привезли в монастырь и поставили перед настоятельницей, как ставят перед судьёй. Сестра Констанция тогда первая дала ей чашку горячего молока с мёдом, хотя был постный день, и сказала, что Господь не считает слёзы нарушением послушания. Адель тогда не заплакала. Она вообще долго не плакала. Ей казалось, что если она даст слабину, то родительский дом, дорога, лицо матери и спина отца, уходящего к повозке, станут окончательной правдой. Поэтому она молчала и училась быть удобной для чужого решения.

Теперь Констанция говорила ей бежать.

— Они поймают, — прошептала Адель.

— Возможно.

— Тогда зачем?

— Потому что пойманный человек всё ещё жив. Сдавшийся заранее — уже нет.

Один из северян рявкнул приказ. Пленных подняли и погнали к реке. Тех, кто шёл слишком медленно, подталкивали древками копий. Детей несли матери или старшие сёстры. Раненых тащили под руки. Нескольких мужчин связали отдельно; их вели в стороне, под более строгим надзором. Видимо, северяне опасались, что они ещё способны сопротивляться или представляют большую ценность для выкупа. Сестёр поставили почти в середину общей цепочки, между крестьянскими женщинами и двумя мальчишками-подростками, которые старались держаться храбро, но всё время оглядывались на дымящийся монастырь.

Адель шла не рядом с Хальвардом. Он оказался впереди, возле нескольких воинов, обсуждавших что-то с человеком в дорогом плаще, украшенном мехом и металлическими застёжками. Тот, вероятно, был одним из вождей или ближайших людей предводителя похода. Он говорил громко, уверенно, и остальные слушали. Хальвард почти не отвечал. Его молчание среди шумных товарищей не выглядело покорностью. Скорее, он выбирал, на какие слова стоит тратить дыхание. Щит у него был за спиной, меч у пояса, в руке — короткий топор, который он держал не угрожающе, а привычно, как крестьянин держит серп на пути к полю.

Иногда северяне оборачивались на Адель. Не все одинаково. Кто-то с любопытством, кто-то с насмешкой, кто-то с раздражением, будто её присутствие уже стало причиной лишних споров. Торстейн, всё ещё с распухшим лицом, шёл в стороне. Он не приближался, но дважды Адель ловила его взгляд. В нём не осталось той весёлой похоти, с которой он преследовал её в огороде. Теперь это была тяжёлая личная обида. Она стала для него не только женщиной, но и знаком унижения: из-за неё Хальвард ударил его при товарищах, а он не ответил.

Дорога к Сене проходила между полями и редкими крестьянскими домами. Часть построек уже горела. У одной хижины Адель увидела перевёрнутую телегу, рассыпанную капусту и старую женщину, сидящую прямо в грязи. Та не плакала, не молилась и не просила помощи. Просто смотрела на проходящих северян, на пленных, на дым над собственной крышей, и лицо её было пустым, будто душа успела уйти раньше тела. Рядом бегала курица с подпалёнными перьями. Этот нелепый, жалкий вид живой птицы среди разрушения почему-то едва не сломал Адель сильнее, чем мёртвые у ворот.

Она сжала крестик в ладони. Пальцы почти не слушались из-за верёвки, но маленький металл всё же лёг между большим и указательным пальцем. Крест был тёплым от тела. Адель знала каждую неровность на нём: потёртый край, крошечную вмятину, оставшуюся, кажется, ещё до неё, и место, где когда-то сломалось ушко, а потом местный кузнец грубо припаял новое. Этот крест был не украшением и даже не святыней в строгом смысле. Он был последней вещью, связывавшей её с матерью. Последней вещью, которую северяне ещё не отняли.

Впереди дорога раздваивалась. Один путь вёл прямо к пристани, где стояли драккары. Другой уходил левее, к низкому перелеску, за которым начинался овраг и старый заброшенный выгон. Весной там обычно собиралась талая вода, а в густом кустарнике можно было спрятаться даже взрослому человеку. Если перебраться через выгон и подняться по дальнему склону, можно выйти к лесу. Дальше — Бог знает. Но лес был не рекой. В лесу корабли не догонят. В лесу можно упасть под корнями, заблудиться, умереть от холода ночью, но это будет смерть на своей земле, а не чужой путь по воде.

Адель увидела возможность не сразу. Сначала один из мальчишек впереди споткнулся. Женщина, шедшая рядом, нагнулась помочь ему, и вся цепочка замедлилась. Северянин с копьём обругал их, толкнул женщину в плечо, та едва не упала. В этот момент сзади раздался крик: один из пленных мужчин попытался вырваться. Всё внимание стражи на несколько мгновений сместилось назад. Кто-то ударил беглеца древком по спине. Другие повернулись. Торстейн тоже отвернулся, зло усмехаясь.

Хальвард был впереди.

Сестра Констанция не посмотрела на Адель. Она лишь чуть заметно сдвинула плечо, закрывая её от ближайшего воина, и прошептала:

— Сейчас.

Адель не думала.

Если бы она начала думать, то осталась бы на месте. Она представила бы, как быстро северяне бегают, как легко летит копьё, как мало у неё сил после дыма, падения и бессонной молитвы. Она вспомнила бы мать Агнессу, Констанцию, Марту, женщин с детьми, оставленных позади. Она убедила бы себя, что бежать сейчас эгоистично и бесполезно. Поэтому она не думала. Просто сделала шаг в сторону, затем второй, а потом бросилась к перелеску.

Первые несколько мгновений никто не закричал.

Земля под ногами была мягкой после ночной сырости. Подол путался в ногах. Связанные руки мешали держать равновесие. Адель бежала неуклюже, почти падая, но всё-таки бежала. В груди кололо. Волосы, выбившиеся из-под остатка покрывала, липли к лицу. За спиной кто-то наконец крикнул. Потом ещё кто-то. Звук рога не раздался — слишком мала добыча, чтобы тревожить весь отряд. Но тяжёлые шаги по земле она услышала почти сразу.

Она не обернулась.

Кусты были ближе. Серые, голые после зимы ветви казались раскрытыми руками. Ещё немного — и она нырнёт между ними, упадёт, поползёт, спрячется в мокрых листьях, в грязи, в корнях, станет частью леса. Северяне в мехах и кольчугах не полезут далеко за одной женщиной. У них есть корабли, добыча, Париж впереди. Возможно, Хальвард не захочет тратить время. Возможно, он сочтёт, что вещь, которая сама бросилась в лес, не стоила спора с Торстейном.

Ветки хлестнули по лицу. Адель влетела в перелесок и тут же споткнулась о корень. Колени ударились о землю. Она поднялась, но боль вспыхнула в ноге так резко, что на миг потемнело в глазах. Связанные руки не позволяли отвести ветви. Тонкие прутья царапали щёки, цеплялись за волосы, рвали платье. Она протиснулась глубже, туда, где кустарник спускался к оврагу.

За спиной уже ломались ветки.

Адель всё-таки оглянулась.

Хальвард шёл за ней.

Не бежал так, как бегут люди в панике или ярости. Он двигался быстро, но спокойно, с той страшной уверенностью, с какой утром вошёл в её жизнь через дым монастырского двора. Он не кричал. Не угрожал. Не звал на помощь. Просто шёл по её следу, пригибаясь под ветвями, и расстояние между ними сокращалось слишком быстро. Его плащ зацепился за куст, он без раздражения отстегнул застёжку и оставил мех висеть на колючках. Под плащом виднелась кольчуга, кожаный нагрудник и тёмная рубаха, влажная у ворота.

Адель бросилась вниз по склону.

Земля ушла из-под ног. Она поскользнулась, попыталась удержаться за ветку, но связанные руки сорвались, и она покатилась по мокрой траве, корням и прошлогодним листьям. Мир стал комом боли, холода и серого света. Камень ударил в бедро. Ветка полоснула по щеке. Наконец падение остановилось у самого дна оврага, где между корнями текла узкая мутная вода.

Несколько мгновений она лежала, не в силах вдохнуть.

Потом перевернулась на бок и попыталась подняться. Нога дрожала, но, кажется, не была сломана. Она сделала шаг, второй, вошла в ледяную воду почти по щиколотку и пошла вдоль ручья. В голове оставалась только одна мысль: дальше. Неважно куда. Неважно как. Дальше от дороги, кораблей, дыма, от человека, который счёл её своей.

Сильная рука схватила её за плечо.

Адель закричала и резко обернулась. Хальвард стоял на краю ручья, запачканный грязью почти до колен. На его лице появилась тонкая царапина — видимо, ветка всё-таки достала и его. Он держал её не грубо, но крепко. В другой руке у него не было ни топора, ни ножа. Оружие оставалось за поясом.

Она ударила его связанными руками в грудь. Удар вышел слабым. Хальвард даже не покачнулся. Тогда Адель попыталась вырваться, но он перехватил её за запястья, поднял связанные руки и посмотрел на верёвку. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на досаду. Возможно, он решил, что связал плохо. Возможно, что пленница слишком упряма для собственной пользы.

— Отпусти! — крикнула она. — Отпусти меня!

Он ответил на своём языке. Одно короткое слово. Потом, увидев, что она не понимает, выдохнул и вдруг перешёл на ломаный язык франков:

— Тихо.

Слово прозвучало грубо, с чужим ударением, но понятно.

Адель замерла.

Не от послушания. От неожиданности.

— Ты говоришь? — выдохнула она.

Хальвард слегка нахмурился, будто вопрос был слишком быстрым. Потом повторил:

— Тихо. Не… — он поискал слово, раздражённо прищурившись, — не кричи.

Адель рассмеялась. Смех вышел коротким и почти безумным. Она стояла по щиколотку в ледяной воде, со связанными руками, с разбитым коленом и царапиной на щеке; за спиной дымил монастырь, впереди ждали корабли, а человек, участвовавший в её пленении, просил не кричать, словно её голос причинял ему неудобство.

— Не кричать? — переспросила она. — Ты уводишь меня от дома, а я должна молчать?

Хальвард, очевидно, понял не всё. Он смотрел внимательно, но не как человек, слушающий речь. Скорее, как охотник, который пытается угадать направление зверя по движению травы. Он знал отдельные слова. Возможно, торговал с франками, возможно, брал пленников раньше, возможно, ходил по этим берегам не впервые. Но язык не принадлежал ему, и сложные фразы проходили мимо.

— Ты бежала, — сказал он наконец.

— Да.

— Зачем?

Адель на мгновение потеряла дар речи. Вопрос был настолько нелепым, что не сразу воспринимался как настоящий. Она ожидала удара, угрозы, рывка за верёвку, холодного решения вернуть её к остальным и связать крепче. Но Хальвард спрашивал. Не вежливо, не мягко, однако без насмешки. Он действительно хотел знать, зачем она бежала.

— Затем, что я пленница.

Он кивнул, словно это было очевидно, но недостаточно для ответа.

— Тебя не резали, — сказал он. — Не били. Ты шла. Жива.

— Как великодушно.

Он не понял.

Адель выдернула руки, но Хальвард не отпустил. Тогда она шагнула ближе, сама не зная, зачем. Вода плеснула вокруг ног.

— Ты спрашиваешь, почему я выбрала лес? Потому что на твоём корабле меня ждёт то, что страшнее смерти.

Хальвард нахмурился сильнее.

— Смерть — смерть. Другое — не смерть.

— Для тебя.

Он молчал.

Адель поняла, что он не понимает не слов, а самого смысла. В его мире, возможно, плен означал труд, продажу, выкуп, другую жизнь, но не то, что разрывало душу женщины прежде, чем тело. Он видел перед собой живого человека и искренне не мог осмыслить, почему этот человек бросился в лес, где можно сломать шею, умереть от холода или попасть к волкам. Он считал страх перед бесчестием странной выдумкой южан, роскошью людей, у которых слишком много слов о невидимом.

— Торстейн, — сказала Адель.

Имя с трудом далось её языку, но Хальвард понял сразу. Его лицо осталось неподвижным.

— Нет, — сказал он.

— Нет?

— Нет Торстейн.

— Сегодня нет. Потому что ты ударил его. А завтра? Или через три дня? Или когда тебе надоест спорить за женщину, имени которой ты даже не знаешь?

Хальвард смотрел на неё. Теперь он понимал меньше, но улавливал больше. Адель видела это по тому, как сузились его глаза и как медленно он перевёл взгляд на её связанные руки.

— Моя, — сказал он наконец. — Они не тронут.

Вот оно. Простое, ясное, окончательное слово. Моя. В нём была и защита, и приговор. Другие не тронут, потому что вещь принадлежит Волку. Чужой нож не берут без спроса. Чужой щит не уносят из-под головы спящего. Чужую пленницу не делят, если мужчина, заявивший на неё право, способен сломать нос тому, кто поспорит.

Адель стало холодно, хотя она уже промокла в ручье.

— Я не твоя.

Он явно слышал эту фразу уже второй раз и снова не понял, почему она должна менять положение вещей.

— Моя добыча, — уточнил он.

Слово «добыча» на франкском прозвучало тяжело, почти с усилием. Видимо, он нечасто пользовался им в речи. Или знал только потому, что такие вещи приходится объяснять пленным.

Адель подняла связанные руки. Верёвка натянулась между ними.

— Это и есть твой закон? Кто взял, тот прав?

Хальвард ответил слишком быстро, на своём языке. Потом остановился, вспомнив, что она не поймёт, и сказал медленно:

— Сильный держит. Слабый теряет.

— Значит, ты сильный?