- -
- 100%
- +
Шёлк никогда не лежал спокойно. Даже когда его сворачивали в ровные тяжёлые рулоны и укладывали на широкую дубовую доску, прижимая к краям небольшими мешочками с песком, он всё равно пытался ускользнуть из-под пальцев, поймать свет и вернуть его человеку уже изменённым — то золотистым, то холодным, похожим на воду в Арно перед рассветом. Ливия Бенчи любила это непостоянство. Ей нравилось, что дорогая ткань не терпела грубых рук и торопливости, что её нельзя было заставить повиноваться одним усилием воли. Шёлк требовал внимания, терпения и почти ласки, но отвечал на них щедро: ложился мягкими волнами, принимал тончайший стежок и умел превращать обыкновенную комнату в мастерской в нечто похожее на часовню, если солнечный луч падал на него под правильным углом.
В то утро солнце падало правильно. Оно проникало сквозь высокое окно, разрезанное деревянной решёткой на небольшие прямоугольники, и медленно двигалось по ткани, разложенной на столе перед Ливией. Цвет заказчица назвала небесным, однако небо над Флоренцией редко бывало таким. В нём почти всегда оставалась примесь пыли, дыма от очагов, тумана над рекой или осенней сырости, въедавшейся в стены домов. Этот оттенок скорее напоминал Ливии о тонком стекле в окнах богатых палаццо или о краске, которой художники изображали одежды Мадонны, если заказчик не жалел денег на хороший пигмент.
— Не тяни слишком сильно, — сказала она, не поднимая головы. — Здесь нить должна лежать свободнее. Иначе лепесток станет похож на коготь.
Лучия мгновенно ослабила пальцы и осторожно провела ими по краю вышивки, словно могла исправить одну ошибку одним прикосновением.
— Я почти не тяну.
— Почти — это слово для тех, кто хочет получить оплату почти полностью.
Лучия вздохнула, однако возражать не стала. За два года она научилась различать интонации старшей сестры и понимала, когда за сухостью скрывается настоящее раздражение, а когда Ливия просто не позволяет себе говорить мягче, чем требует работа. Сегодня она была спокойна. Даже слишком спокойна, как становилось с ней всякий раз, когда денег в ящике под счётной доской оставалось меньше, чем обязательств, назначенных на ближайшую неделю.
Мастерская уже проснулась окончательно. В соседней комнате Марта Ринальди наставляла двух младших девушек, которые никак не могли уложить золотую тесьму ровно вдоль края церемониального покрывала. Из глубины дома доносился тяжёлый деревянный стук: ученик хозяина соседней лавки перетаскивал ящики, время от времени задевая ими стену. С улицы поднимался гул раннего города — крики разносчиков, скрип колёс, резкие голоса погонщиков, звон посуды из таверны на углу. Флоренция начинала день не молитвой и не торжественным колокольным звоном, а торгом. Даже там, где говорили о красоте, вере или семейной чести, всё рано или поздно сводилось к тому, кто кому должен, сколько стоит локоть ткани и сколько времени можно заставить человека ждать уплаты, прежде чем он начнёт умолять.
Ливия знала эту музыку лучше, чем ей хотелось бы. За последние два года она научилась узнавать приближение кредитора по манере стучать в дверь, отличать покупателя от любопытного прохожего по тому, как долго он задерживал взгляд на вывеске, и чувствовать приближение нового долга раньше, чем писец успевал назвать сумму. Когда умер Марко, ей казалось, что самым страшным окажется одиночество. Она представляла себе вечера в пустой комнате, чужие сочувственные голоса, холодную половину постели и необходимость просыпаться в доме, где больше никто не смеялся слишком громко и не оставлял сапоги посреди комнаты. Всё это действительно было. Но поверх печали очень скоро легло другое — более тяжёлое, грубое и ежедневное: счета, долговые расписки, незавершённые заказы, исчезнувшие поставщики и мужчины, которые заходили в мастерскую с выражением терпеливого превосходства, словно заранее знали, что вдова рано или поздно сдастся.
Она не сдалась.
Поначалу даже Марта смотрела на неё с сомнением. Не потому, что не уважала Ливию, а потому, что слишком хорошо знала устройство мира. Женщина могла великолепно вышивать, различать десятки оттенков красного и без ошибки определять качество ткани на ощупь. Она могла вести хозяйство, воспитывать детей, пережить смерть мужа и снова выйти замуж, если найдётся подходящий человек. Но держать мастерскую, спорить с торговцами, нанимать работников, требовать оплату с богатых клиентов и не позволять кредиторам разобрать имущество по частям — это считалось почти неприличным проявлением упрямства. Словно сама способность женщины выжить без нового покровителя была вызовом, который мужчины принимали на свой счёт.
Ливия выдержала первые месяцы за счёт злости. Потом злость стала привычкой, привычка — порядком, а порядок наконец начал приносить деньги. Небольшие. Недостаточные. Однако свои.
Она провела пальцем по вышивке и нахмурилась. Лепесток действительно лежал не так, как следовало.
— Распусти три последних стежка.
Лучия вскинула голову.
— Три? Но никто не увидит.
— Мы увидим.
— Никто, кроме нас.
— Этого достаточно.
Сестра открыла рот, собираясь возразить, но в этот момент из соседней комнаты появилась Марта. Она двигалась стремительно, тяжело ступая по деревянному полу, и даже в покое напоминала человека, который привык идти против ветра. Её густые тёмные волосы уже заметно поседели у висков, рукава простого коричневого платья были закатаны почти до локтей, а на среднем пальце правой руки темнел след от иглы, въевшийся в кожу так глубоко, что, казалось, останется с ней до конца жизни.
— У нас гостья, — сообщила она. — Не из тех, кому можно крикнуть, чтобы подождала возле двери.
Ливия медленно выпрямилась.
— Имя?
— Мадонна Катерина Торнабуони. С двумя служанками и мальчиком, который держит коробку так, будто внутри мощи святого.
Лучия замерла с иглой в руке.
— Торнабуони?
— Именно это имя я и сказала, дитя. Не заставляй меня повторять слова, которые я ещё не успела забыть.
На лице сестры мелькнуло выражение, одновременно восторженное и испуганное. Ливия едва заметно улыбнулась. В двадцать лет любое известное имя казалось дверью в тот мир, который существовал где-то за пределами тесных улиц, запаха красилен и необходимости экономить на каждом мотке хорошей нити. Лучия ещё не успела понять, что двери чаще всего открывались не для того, чтобы впустить человека внутрь, а чтобы передать ему тяжёлый свёрток и потребовать закончить работу к невозможному сроку.
— Убери обрезки со второго стола, — велела Ливия. — И попроси Неру принести чистую воду. Марта, проверь, чтобы девочки не болтали в соседней комнате. Если услышат имя заказчицы, до полудня вся улица будет знать, сколько она провела у нас времени и какого цвета ткань принесла.
— Вся улица узнает это в любом случае, — заметила Марта. — Но я прослежу, чтобы мы не помогали ей слишком усердно.
Мадонна Катерина ждала в передней комнате, где Ливия принимала клиентов. Помещение было небольшим, но после смерти Марко она постаралась сделать его достойным мастерской, которая хотела работать не только с лавочниками и небогатыми горожанами. На стене висели два образца вышивки: ветви граната на тёмно-зелёном бархате и золотые птицы на ткани цвета зрелого вина. На широком сундуке лежали сложенные покрывала, каждое перевязанное лентой. В углу стояла высокая скамья с резной спинкой — единственная вещь в комнате, оставшаяся от более благополучных времён. Марко однажды купил её у разорившегося торговца и несколько месяцев уверял Ливию, что это была великолепная сделка. После его смерти выяснилось, что за скамью он так и не расплатился полностью.
Катерина Торнабуони сидела прямо, почти не касаясь спинки. Ей было около сорока, но богатство и привычка к уходу сохраняли в её лице ту ясность линий, которую менее удачливые женщины теряли гораздо раньше. Она носила платье из тёмно-красной ткани, украшенное настолько сдержанно, насколько это было возможно для вещи, стоившей дороже годового дохода небольшой лавки. Волосы были собраны под тонкой вуалью. На руках не было лишних колец, только одно — с тяжёлым камнем, глубоко утопленным в золото. Рядом стояли две служанки, а у двери действительно замер мальчик лет двенадцати с продолговатой коробкой, прижатой к груди.
Ливия поклонилась ровно настолько низко, насколько требовала учтивость, но не больше.
— Мадонна Катерина. Для моей мастерской большая честь принять вас.
— Я слышала о вашей работе, мадонна Бенчи.
Голос у Катерины оказался мягким и немного усталым. Она не говорила свысока, но и не пыталась изображать равенство, которого между ними не существовало. Ливия оценила это почти сразу. Показная доброта богатых женщин порой утомляла сильнее открытой надменности.
— Надеюсь, говорили не только о моём упрямстве.
— В основном о нём. Именно поэтому я здесь.
Катерина взглянула на мальчика, и тот поспешно подошёл к столу. Коробка открылась с тихим скрипом. Внутри лежал сложенный отрез ткани цвета слоновой кости и несколько мотков золотой нити, такой тонкой, что в полумраке она казалась настоящими солнечными лучами, спутанными человеческими руками.
Ливия осторожно коснулась ткани кончиками пальцев. Шёлк был великолепен. Лёгкий, плотный, ровный, без едва заметных узелков, которыми грешили даже хорошие рулоны. Он мог прибыть из Венеции или пройти через неё из ещё более далёких мест. Ткань для людей, которые заказывали не просто покрывало, а знак собственного положения.
— Для свадьбы? — спросила Ливия.
— Для приданого. Свадьба состоится не раньше весны, однако семья невесты желает подготовить всё заранее. Вы получите рисунок, необходимые размеры и образцы гербов. Потребуется покрывало для парадной постели, две занавеси, несколько меньших тканей для сундуков и отделка праздничного платья. Основная работа должна быть завершена к началу февраля.
Ливия не сразу отвела взгляд от шёлка. Мысленно она уже считала: количество нити, недели работы, оплату мастериц, стоимость дополнительных материалов, возможные ошибки, дни, когда придётся задерживаться до поздней ночи, и неизбежные новые требования, которые появятся, как только заказчица увидит первую часть работы. Такой заказ мог занять мастерскую почти целиком. Он же мог вытащить её из той зыбкой ямы, в которой она оставалась с момента смерти Марко.
— Позвольте узнать имя семьи, — произнесла она.
Катерина слегка повернула кольцо на пальце.
— Работа предназначена для приданого мадонны Фьоретты Манчини. Её мать происходит из дома Пацци.
В комнате стало тише, хотя за стеной по-прежнему стучали ящики, а с улицы доносились голоса. Ливия уловила едва заметное движение одной из служанок: девушка опустила глаза, словно само произнесённое имя требовало осторожности.
Пацци.
Во Флоренции существовали имена, которые ничего не значили сами по себе, пока рядом не называли сумму долга, должность родственника или происхождение невесты. Но существовали и другие. Их не требовалось объяснять. Они были частью города так же, как мосты через Арно, купол собора или звон колоколов. Медичи. Пацци. Строцци. Торнабуони. Семейства, чьи интересы проникали в лавки, церкви, банковские дома, брачные договоры и решения людей, которые никогда не видели ни одного их представителя вблизи.
— Это меняет условия? — спросила Катерина.
Ливия подняла на неё взгляд.
— Только рисунок, если потребуется вышить герб.
В уголках губ Катерины обозначилась слабая улыбка.
— Хороший ответ.
Она протянула небольшой свиток. На бумаге были перечислены основные требования, размеры и сроки. Ливия читала внимательно, не торопясь. Марко имел привычку соглашаться на слишком многое, если перед ним сидел человек с дорогим кольцом и спокойным голосом. Потом он возвращался вечером домой, бросал на стол свиток и говорил, что всё уладится, если работать немного быстрее обычного. Ливия слишком хорошо знала цену этому «немного». Она не собиралась повторять его ошибки только потому, что заказ мог спасти мастерскую.
— Мне понадобится не менее трети суммы заранее, — сказала она. — На ткань для внутренних слоёв, оплату мастериц и дополнительные материалы. Если рисунок изменится после утверждения, стоимость работы будет пересчитана. Если семья потребует закончить раньше оговорённого срока, мне придётся нанять ещё двух девушек, и это тоже повлияет на цену.
Одна из служанок подняла голову. Видимо, не каждая вдова позволяла себе говорить с заказчицей настолько прямо.
Катерина не обиделась. Напротив, её лицо стало внимательнее.
— Вы не просите слишком мало?
Ливия почувствовала, как где-то у двери Лучия перестала дышать.
— Я называю сумму, за которую могу выполнить работу хорошо.
— А если другая мастерская предложит дешевле?
— Тогда вам придётся решить, что для вас важнее: цена или покрывало, которое не захочется прятать после свадьбы в дальний сундук.
Несколько мгновений Катерина молчала. Затем она тихо рассмеялась — не громко, но искренне.
— Теперь я понимаю, почему мадонна Лукреция советовала обратиться именно к вам. Хорошо. Треть суммы вы получите сегодня. Остальное — по завершении основных частей работы. Рисунок доставят завтра утром. За ним может приехать человек из дома невесты. Не отдавайте готовые ткани никому другому, даже если посланник будет весьма убедителен.
Последние слова прозвучали почти небрежно, однако Ливия задержала на ней взгляд.
— У меня потребуют подтверждение?
— Разумеется.
Катерина сделала знак мальчику, и тот вынул из коробки небольшой мешочек. Когда он лёг на стол, монеты внутри ударились друг о друга с глухим звоном, от которого у Ливии на мгновение закружилась голова. Она не позволила себе потянуться к деньгам сразу. Сначала перечитала условия, затем позвала Лучию и попросила принести счётную доску. Пока сестра считала монеты, стараясь выглядеть невозмутимо, Ливия ещё раз провела пальцами по шёлку.
Спасти мастерскую можно было за один день. Погубить — тоже.
— Здесь больше трети, — тихо сказала Лучия.
Катерина кивнула.
— Остаток зачтите как плату за срочность. Через неделю я хочу увидеть первые образцы.
— Вы их увидите.
— Я надеюсь.
Она поднялась. Служанки двинулись следом, но возле двери Катерина остановилась и посмотрела на золотых птиц, вышитых на винной ткани.
— Это ваша работа?
— Да.
— Красиво. Птицы выглядят так, будто не знают о клетке.
Ливия не сразу поняла, шутит ли она.
— Возможно, потому что клетку заказчик не оплатил.
На этот раз Катерина улыбнулась шире.
— Берегите это свойство, мадонна Бенчи. Во Флоренции оно встречается реже хорошей вышивки.
Когда за гостями закрылась дверь, Лучия несколько мгновений продолжала стоять рядом со столом, прижимая ладони к груди, словно боялась, что сердце выскочит наружу.
— Ты говорила с ней так, будто к нам каждый день приходят женщины из домов, связанных с самими Медичи.
— Торнабуони связаны с Медичи браками и делами. Это не означает, что мадонна Катерина принесла нам половину палаццо в коробке.
— Но она принесла деньги.
— Деньги придётся отработать.
— Здесь хватит, чтобы заплатить Нери, купить нить у Спинелли и всё равно…
— Хватит, чтобы заплатить часть того, что мы должны, — перебила Ливия. — И купить всё необходимое. Не больше.
Лучия посмотрела на неё с лёгким разочарованием, как будто старшая сестра намеренно отказывалась разделить радость.
— Ты хотя бы иногда можешь быть довольна?
— Могу. Когда заказ выполнен, деньги получены полностью, а ткань лежит у заказчика, а не на нашем столе. До этого момента я предпочитаю быть внимательной.
Марта вошла в комнату, не дожидаясь приглашения. За ней показались две младшие мастерицы, но она обернулась и одним взглядом заставила их исчезнуть обратно.
— Ну? — спросила она.
Лучия схватила свиток прежде, чем Ливия успела ответить.
— Покрывало, занавеси, ткани для сундуков и отделка платья. Для приданого Фьоретты Манчини. Её мать из Пацци. А заказ принесла сама Катерина Торнабуони.
Марта медленно выдохнула.
— Вот как.
— Это хороший заказ, — сказала Ливия. — Очень хороший. Но он займёт почти всё наше время до февраля. Придётся пересмотреть остальные обещания и, возможно, отказаться от двух мелких работ.
— Ливия, — начала Лучия, — ты говоришь так, будто…
— Я говорю так, будто мы получили не сундук золота, а обязанность. Именно это мы и получили.
Марта взяла свиток, быстро просмотрела строки и задержалась на имени заказчицы.
— Пацци платят вовремя, — произнесла она после паузы. — По крайней мере, когда хотят, чтобы их запомнили с хорошей стороны.
— Ты говоришь так, словно у них есть и другая сторона.
— У всякого богатого дома есть другая сторона. Просто бедные люди не всегда могут позволить себе рассмотреть её внимательно.
Ливия бросила на неё короткий взгляд. Марта пожала плечами, вернула свиток и подошла к столу. Она потрогала шёлк, оценила золотую нить и цокнула языком.
— Работа будет красивой.
— И трудной.
— Красота редко бывает лёгкой. Лёгкой она кажется только тем, кто получает готовую вещь.
Ливия кивнула. В этом заключалась простая истина, которую она знала с детства. Мужчины, обсуждавшие картины, статуи и дорогие одежды за столом после обеда, любили говорить о вдохновении. Они произносили это слово с таким благоговением, будто художник, ткач или вышивальщица получали красоту непосредственно от Бога, не расплачиваясь за неё болью в спине, испорченным зрением, исколотыми пальцами и годами упражнений. Ливия не отрицала вдохновения. Иногда рисунок действительно появлялся в голове почти целиком, и оставалось лишь подчинить ему руки. Но даже самая прекрасная мысль не превращала нить в ровный узор сама по себе.
Она взяла мешочек с монетами и понесла его к небольшому ящику под счётной доской. Ключ висел на цепочке у неё на поясе. Когда замок щёлкнул, Лучия снова вздохнула, на этот раз почти счастливо.
— Сегодня можно купить мясо? — спросила она.
— Можно.
— Настоящее?
— Лучия, я не знаю, каким мясом тебя кормили до сих пор, но мясник заверял меня, что оно происходило от животного.
— Ты прекрасно понимаешь, о чём я.
Ливия улыбнулась и закрыла ящик.
— Купи немного телятины. И хлеб у Пьетро, а не тот камень, который принесли вчера. Сегодня мы можем позволить себе отметить хороший заказ.
Лучия просияла, схватила плащ и почти выбежала из комнаты, однако Марта осталась. Она всё ещё смотрела на ткань.
— Что? — спросила Ливия.
— Ничего.
— Ты редко смотришь на шёлк так, будто он собирается укусить.
— Я думаю.
— Это иногда полезно.
Марта фыркнула, но не улыбнулась.
— Белланди приходил вчера.
Радость, которую Ливия только что позволила себе почувствовать, исчезла почти без следа.
— Почему ты не сказала сразу?
— Потому что он не вошёл. Остановился у лавки напротив, поговорил с хозяином и ушёл. Я подумала, что он мог оказаться там случайно.
— Джироламо Белланди редко оказывается где-либо случайно.
— Я знаю.
Ливия подошла к окну. С улицы тянуло сыростью, дымом и запахом свежего хлеба. Напротив находилась лавка торговца кожей. Хозяин, невысокий человек с крупными руками, как раз выносил на улицу деревянную стойку и развешивал ремни. Он никогда не интересовался делами Ливии сильнее, чем требовало обычное соседство. Если Белланди действительно разговаривал с ним, причиной могла быть как случайная покупка, так и желание напомнить вдове Бенчи, что за её дверью наблюдают.
— Возможно, он слышал о заказе, — сказала Марта.
— Катерина Торнабуони ушла от нас несколько минут назад.
— В таком городе некоторые новости успевают состариться ещё до того, как происходят.
Ливия машинально провела пальцем по цепочке с ключом. Марта заметила движение.
— Долг почти выплачен.
— Почти.
— После этого заказа…
— После этого заказа я отдам ему остаток. До последнего флорина.
— Тогда он больше не сможет приходить.
Ливия посмотрела на неё.
— Такие люди всегда находят причину прийти.
Она не сказала вслух, что именно это тревожило её сильнее суммы, записанной в долговой книге. Формально Белланди оставался одним из нескольких людей, которым Марко задолжал деньги перед смертью. Он поставлял ткани, находил покупателей, помогал устраивать сделки и охотно предоставлял отсрочки, пока дело шло хорошо. После похорон он не потребовал немедленной расплаты. Напротив, держался с безупречной вежливостью, говорил тихо и каждый раз повторял, что понимает положение вдовы. Иногда Ливии казалось, что грубость было бы переносить легче. Грубому человеку можно отказать резко. На угрозу можно ответить угрозой, хотя бы мысленно. Но Белланди никогда не угрожал. Он просто напоминал о существовании долга и смотрел так, будто знал о Марко больше, чем собирался сказать.
— Где старые книги? — спросила Марта.
— В сундуке наверху. Я хотела разобрать их вечером.
— Может быть, не сегодня.
— Почему?
Марта поджала губы.
— Не знаю. Просто не сегодня.
Ливия ещё раз посмотрела в окно. Напротив всё было спокойно. Торговец кожей развешивал ремни, его ученик протирал скамью, по улице прошла женщина с корзиной зелени. В обычных движениях города не было ничего тревожного. Именно поэтому тревога казалась почти нелепой.
— Я устала хранить вещи, которые принадлежат мёртвому человеку, — сказала Ливия. — Старые записи Марко занимают место и собирают пыль. Большинство заказов завершены много лет назад. Некоторые имена я даже не помню.
— Тогда выброси их завтра.
— Завтра они не станут полезнее.
— Но сегодня у нас новый заказ.
— Поэтому сегодня мне особенно хочется навести порядок.
Марта вздохнула.
— Упрямая женщина.
— Ты говоришь это так, будто обнаружила во мне новый порок.
— Нет. Просто иногда старые пороки особенно заметны.
До полудня мастерская изменилась почти полностью. Недавняя расслабленность исчезла. Девушки убрали со столов менее срочные работы, разложили новые материалы, приготовили большие листы плотной бумаги для рисунков и принялись обсуждать, какие узоры подойдут для свадебного покрывала. Лучия вернулась с хлебом, телятиной и небольшой связкой трав, которую продавец добавил почти даром, узнав о хорошем заказе. Через час уже вся улица знала о визите Катерины Торнабуони. Хозяин кожевенной лавки заглянул поздравить Ливию, стараясь говорить так, будто зашёл исключительно ради ремня, который она никогда не собиралась покупать. Жена булочника прислала две сладкие лепёшки. Даже Нери Спинелли, поставщик нитей, обычно скупой на любезности, появился ближе к обеду, чтобы лично заверить Ливию: ради такого заказа он готов предложить ей лучшие материалы и самые разумные условия.
Ливия слушала, кивала, считала и записывала. Она позволяла себе улыбаться, когда это было необходимо, но не расслаблялась. Большой заказ притягивал не только помощь. Он напоминал всем, что мастерская вдовы Бенчи ещё жива, а значит, с неё по-прежнему можно что-то получить.
После короткого обеда девушки снова вернулись к работе. Лучия отправилась к знакомому рисовальщику уточнить, сможет ли он помочь с переносом гербов. Марта повела младших мастериц в заднюю комнату. Ливия осталась одна в передней, склонившись над счётной книгой.
Она как раз записывала сумму аванса, когда раздался стук.
Не громкий. Три аккуратных удара с одинаковыми промежутками.