Заложница Красного Султана

Дорога к жениху оказалась длиннее, чем Леонор представляла в те дни, когда ещё сидела у окна в отцовском доме и вышивала на тонком полотне герб, который вскоре должна была носить рядом со своим именем. Тогда ей казалось, что путь будет измеряться только милями, ночлегами, сменой лошадей и числом молитв, прочитанных в дорожной тряске. Теперь же, когда караван уже третий день тянулся по каменистым дорогам Андалусии, среди выжженных солнцем склонов, серебристых олив и тёмных пятен кипарисов, Леонор понимала: дорога измерялась не расстоянием. Она измерялась тем, сколько раз человек успевал проститься с прежней жизнью, прежде чем новая ещё успевала начаться.

Её везли не как пленницу. Напротив, всё было устроено с подобающей честью. Впереди ехали двое всадников с копьями, за ними — старший из сопровождавших её родственников, дон Родриго де Асторга, двоюродный брат её покойной матери, человек сухой, набожный и всегда уверенный в том, что Господь особенно любит порядок. За доном Родриго следовал капеллан, отец Мартин, низко опустивший голову под широкими полями шляпы; он дремал в седле, но при каждом толчке просыпался и торопливо прижимал к груди кожаный футляр с дорожным требником. Потом ехала повозка с сундуками, где лежали платья, бельё, подарки для жениха, серебряный пояс, два кубка с гербом Асторга и тонкая парча, которую Леонор ни разу не выбирала сама. За повозкой, в окружении двух служанок и вооружённых людей, ехала она — будущая жена дона Альваро де Мендосы, человека, которого видела лишь однажды, на расстоянии, в зале, полном свидетелей, свечей и чужих голосов.

Свадебным отрядом это называли только из вежливости. Веселья в нём не было. Не было песен, которыми в родных землях провожали невесту, не было девичьего смеха, не было братьев, которые шутили бы о новом доме и тайком смахивали слёзы. Всё происходило чинно, правильно, почти торжественно, и от этой правильности Леонор становилось холоднее, чем от горного ветра, иногда налетавшего с северных склонов.

На ней было дорожное платье из плотной тёмно-синей шерсти, скромное, но дорогое. Волосы скрывала белая вуаль, закреплённая серебряной булавкой, а на груди под плащом лежал маленький крест, принадлежавший её матери. Этот крест Леонор касалась всякий раз, когда дон Родриго заводил речь о чести рода, будущей пользе брака и милости, оказанной ей судьбой. Ей полагалось благодарить Бога за хороший союз. Ей полагалось помнить, что дочь дворянского дома принадлежит не только себе. Ей полагалось радоваться, что её не отправляют в монастырь, не оставляют без приданого и не отдают за старика, который ищет молодую жену ради наследников.

Все эти слова были разумны. Именно поэтому от них хотелось кричать.

— Сеньорита снова молчит, — тихо сказала донья Инес, ехавшая рядом на спокойной гнедой мулете.

Донья Инес была дуэньей Леонор с того времени, когда та ещё путала молитвы, боялась грозы и верила, что мать обязательно выздоровеет, если поставить к её постели достаточно свечей. С годами лицо Инес стало узким и строгим, но глаза остались внимательными. Она одна умела говорить с Леонор так, будто та была не драгоценным сосудом, который нужно довезти без трещин, а живым человеком.

Леонор посмотрела на дорогу впереди. Камни там выступали из земли, как старые кости. Над склонами поднималось горячее марево, хотя день уже начал клониться к вечеру.

— Я думаю, — ответила она.

— Это я заметила, дитя. Ты думаешь с самого утра, и лошадь твоя уже, кажется, устала от твоих мыслей больше, чем от дороги.

Леонор почти улыбнулась, но улыбка не задержалась на губах.

— Дон Родриго сказал бы, что женщине перед свадьбой полезнее молиться, чем думать.

— Дон Родриго много чего сказал бы, — сухо заметила Инес, бросив взгляд вперёд, где родственник Леонор о чём-то говорил с одним из воинов. — Но Господь дал женщинам разум не затем, чтобы они пользовались им только при выборе ниток для вышивки.

— Осторожнее, донья Инес. Если отец Мартин услышит, он назначит вам покаяние.

— Отец Мартин сначала должен проснуться.

На этот раз Леонор всё же улыбнулась. Капеллан действительно снова клевал носом, покачиваясь в седле с таким видом, будто во сне продолжал вести спор с каким-нибудь еретиком и уже почти одержал победу. Но улыбка быстро погасла. Дорога уходила вверх, к узкому проходу между каменными склонами, и чем ближе они подъезжали к перевалу, тем тревожнее становились охранники. Они чаще оглядывались, держали руки ближе к оружию, а один из всадников уже дважды ездил вперёд и возвращался, ничего не докладывая вслух.

— Ты боишься мавров? — спросила Инес после долгого молчания.

Вопрос прозвучал негромко, почти буднично, но Леонор почувствовала, как внутри у неё что-то сжалось. Этим словом в последние месяцы пугали всех: детей, женщин, слуг, даже мужчин, когда те не хотели признавать собственного страха. Мавры были в рассказах чёрными тенями за стенами крепостей, налётчиками из гор, неверными, которые молились не Христу, воинами последней Гранады, всё ещё не желавшей склонить голову перед королём Фердинандом и королевой Изабеллой. О них говорили за ужином, перед сном, в церкви, у колодцев, в письмах. И всегда так, будто за этим словом не было лиц, имён, матерей, сыновей и домов, а только угроза.

— Я боюсь не их, — сказала Леонор.

Инес повернула к ней голову.

— Тогда чего?

Леонор провела пальцами по поводьям. Кожа была тёплой от солнца и гладкой от долгого употребления.

— Жизни, в которой всё уже решено, — сказала она наконец. — Дома мне говорили, что меня берегут. Что берегут мою честь, моё имя, моё будущее. Но когда пришло время решать, где будет это будущее, никто не спросил, хочу ли я его. Все говорили так, будто я уже согласилась, просто ещё не успела произнести слова.

Инес долго молчала. Снизу донёсся скрип колеса, потом приглушённое ругательство возницы: повозка наскочила на камень, сундуки внутри глухо ударились друг о друга. Один из воинов обернулся, недовольно посмотрел на женщин, словно само их присутствие утяжеляло дорогу.

— Ты дочь своего дома, — сказала Инес наконец, но в её голосе не было той холодной уверенности, с какой обычно произносили эти слова мужчины. — Это правда. У дворянских дочерей редко бывает роскошь выбирать.

— А у сыновей?

— У сыновей другая клетка.

— Но ключи от неё они хотя бы носят на поясе.

Инес вздохнула.

— Ты говоришь дерзко.

— Я говорю тихо.

— Иногда тихая дерзость опаснее громкой.

Леонор опустила глаза. Она знала, что Инес права. Хорошие девушки не произносили подобных вещей даже вполголоса, даже в дороге, даже рядом с женщиной, которая пеленала их в детстве. Хорошие девушки принимали волю семьи как волю Божью, благодарили за достойного жениха и не думали о том, что достойный не значит любимый, а почётный брак не обязательно означает счастливую жизнь.

Дон Альваро де Мендоса был не стар. Ему было около тридцати пяти, он имел земли у границы, служил короне, отличился в нескольких походах и, как говорили, умел держать дом в порядке. Ему нужна была жена из рода с чистым именем, с хорошими связями и приданым, которое помогло бы укрепить положение после войны. Роду Асторга нужен был союз с человеком, приближённым к тем, кто получал земли на отвоёванном юге. Все были довольны. Даже отец Мартин сказал, что такой брак угоден Господу, ибо соединяет благочестие, честь и пользу христианскому делу.

Только Леонор никак не могла понять, где среди этой чести и пользы находилась она сама.

Дорога сузилась. Слева поднималась каменная стена, поросшая сухой травой и цепкими кустами. Справа склон обрывался вниз, к неглубокой расселине, где между камнями темнела полоска воды. Воздух стал неподвижным. Даже цикады словно умолкли. Леонор заметила это не сразу, но когда заметила, ей стало не по себе.

Один из передних всадников поднял руку.

Отряд остановился.

— Что там? — резко спросил дон Родриго.

Всадник не ответил сразу. Он привстал на стременах, всматриваясь в поворот дороги. Второй охранник медленно снял копьё с плеча. Возница оглянулся на дону Инес, та выпрямилась в седле, и Леонор вдруг увидела, как старческая рука её дуэньи потянулась к чёткам.

— Камни на дороге, сеньор, — сказал наконец передний всадник. — Свежий обвал.

Дон Родриго выругался сквозь зубы, что было на него не похоже.

— Можно пройти?

— Если разобрать.

— Так разбирайте.

Охранники спешились неохотно. Двое пошли вперёд, ещё трое остались рядом с повозкой. Капеллан проснулся окончательно и начал креститься, не понимая ещё, случилось ли что-то достаточно страшное, чтобы молиться вслух. Леонор смотрела на камни впереди. Они лежали слишком ровно. Обвал, если это был обвал, оказался странно заботливым: перегородил дорогу именно там, где склон сжимал отряд, не оставляя места для разворота.

Она открыла рот, чтобы сказать об этом Инес, но не успела.

Сверху свистнуло.

Первый охранник, стоявший у камней, вскинул руки и упал лицом вниз. Стрела торчала у него из шеи чуть ниже шлема. Лошадь рядом рванулась, ударила копытом по камню и заржала так пронзительно, что этот звук будто разрезал мир на две части: до него была дорога, жара, тревога и нежеланный брак; после — крик, железо, кровь и смерть.

— Засада! — закричал кто-то.

Склоны ожили.

Из-за камней и сухих кустов поднялись люди. Они не походили на случайных разбойников. У них были короткие луки, лёгкие щиты, кривые клинки, тёмные накидки, закрывающие лица от пыли. Они двигались быстро и слаженно, будто давно знали, где встанет каждый воин свадебного отряда, куда бросится лошадь, где застрянет повозка и кто первым попытается пробиться назад.

Дон Родриго выхватил меч.

— К повозке! Защитить сеньориту!

Его голос прозвучал храбро, но слишком поздно. Ещё две стрелы ударили в передних всадников. Один рухнул сразу, другой удержался в седле, но его лошадь, обезумев, понесла назад, сбивая тех, кто пытался выстроиться. Повозка дёрнулась, возница закричал, слуги бросились врассыпную. Отец Мартин пытался слезть с седла, запутался ногой в стремени и едва не упал под копыта.

Леонор застыла лишь на мгновение. Потом тело само вспомнило всё, чему её учили не ради битвы, а ради приличия: держаться прямо, не визжать, не хвататься за мужчин, не показывать страха. Она натянула поводья, пытаясь развернуть лошадь ближе к доне Инес, но та уже боролась с мулетой, которая испуганно пятилась к обрыву.

— Инес! — крикнула Леонор.

Старшая женщина обернулась. В этот миг один из нападавших спрыгнул со склона прямо на дорогу, схватил повод её мулеты и что-то резко сказал на языке, которого Леонор не поняла. Инес ударила его чётками по лицу. Это было так неожиданно и нелепо, что Леонор потом, много раз вспоминая эту минуту, каждый раз чувствовала не ужас, а острую, горькую нежность. Донья Инес, которая всю жизнь учила её опускать глаза, встретила вооружённого человека так, будто он был непослушным мальчишкой, испачкавшим чистую скатерть.

Нападавший выругался, но не ударил её. Он лишь вырвал повод и толкнул мулету к стене. Это Леонор заметила сразу: они убивали вооружённых, но женщин старались брать живыми.

Её лошадь рванулась вперёд. Леонор не удержалась бы, если бы один из охранников не схватил повод.

— Сеньорита, вниз! — крикнул он. — Быстро!

Она не успела ответить. Сбоку налетел всадник в тёмной накидке. Охранник отпустил её повод, поднял меч, и клинки ударились друг о друга с таким звоном, что лошадь Леонор взвилась на дыбы. Мир качнулся. Небо, камни, красная пыль, лицо Инес, рука с кривым клинком, белая грива чужой лошади — всё смешалось. Леонор вцепилась в луку седла, чувствуя, как ткань перчатки рвётся под ногтями.

Она могла погибнуть там просто от падения. Могла удариться виском о камень, попасть под копыта, сорваться вниз в расселину. Но чья-то рука схватила её за плащ сзади и рывком удержала в седле. Леонор вскрикнула, обернулась и увидела молодого мавра с открытым лицом. Он был совсем не похож на чудовище из проповедей. У него были тёмные глаза, испуганные не меньше, чем у неё, и тонкий шрам на щеке. Он что-то быстро сказал ей, потом показал на землю, приказывая спешиться.

Леонор не двинулась.

Он повторил приказ резче, но снова не ударил.

Тогда она поняла: если останется в седле, её просто стащат. Если упадёт неудачно — сломает шею. Если попробует бежать — её догонят через пять шагов. Вокруг уже почти не осталось порядка. Дон Родриго сражался у повозки, отбиваясь от двоих, но третий ударил его сзади древком копья по плечу. Он пошатнулся, всё ещё пытаясь поднять меч. Отец Мартин стоял на коленях у стены и, сжав крест, громко читал молитву, но голос его срывался. Одна из служанок плакала, закрыв лицо руками. Другая лежала у колеса, и Леонор не могла понять, ранена она или просто потеряла сознание.

Она медленно перекинула ногу через седло. Молодой мавр отступил, позволяя ей спуститься самой. Это неожиданное подобие уважения обожгло её сильнее грубости. Леонор встала на дорогу, выпрямилась и только тогда заметила, что у неё дрожат руки.

— Я Леонор де Асторга, — сказала она по-кастильски, потому что другого языка для достоинства у неё не было. — Я дочь христианского рода. Кто бы ни был вашим господином, он ответит за то, как со мной обошлись.

Молодой мавр не понял всех слов, но, кажется, понял тон. Он склонил голову, не низко, скорее обозначив, что слышит. Потом повернулся и крикнул что-то своим.

Дон Родриго увидел, что Леонор стоит среди врагов. Его лицо исказилось. Он рванулся к ней, но в этот миг один из нападавших ударил его по руке. Меч выпал. Другой сбил его с ног. Леонор сделала шаг вперёд, но молодой мавр преградил ей путь.

— Нет! — крикнула она. — Не убивайте его!

Она не знала, поняли ли её. Может быть, поняли сам крик. Может быть, дона Родриго и не собирались убивать. Его скрутили, прижали лицом к пыльной дороге, связали руки. Он хрипел, проклинал их, называл псами и неверными, обещал кару королей, но жив остался. Леонор испытала такое облегчение, что едва не задохнулась, а потом сразу же устыдилась этого облегчения: вокруг лежали люди, которые уже не могли радоваться тому, что кто-то другой ещё дышит.

Бой закончился быстро. Слишком быстро для случайного нападения. Нападавшие действовали без суеты. Они забрали оружие, связали выживших мужчин, проверили сундуки, но не стали грабить всё подряд. Один из них открыл ларец с серебряными кубками, глянул внутрь и закрыл обратно, словно это его не интересовало. Другой нашёл мешочек с монетами у возницы и бросил своему старшему, но тот только раздражённо махнул рукой.

Леонор видела всё яснее с каждой минутой, и от этой ясности страх становился холоднее. Разбойники не оставили бы серебро. Разбойники не щадили бы свидетелей. Разбойники не знали бы заранее, какая повозка везёт приданое, где едет невеста и кого из мужчин нужно брать живым.

Это была не жадность. Это был приказ.

Донью Инес подвели к Леонор. У старой женщины сбилась вуаль, на щеке краснела царапина, но взгляд оставался твёрдым.

— Ты цела? — спросила Инес.

Леонор кивнула.

— А ты?

— Старая кость крепче молодой, когда падает невысоко, — сказала Инес, но голос у неё дрогнул.

Леонор взяла её за руку. На мгновение она снова стала девочкой, которой хотелось спрятаться в знакомом запахе лаванды, воска и сухих трав, всегда исходившем от платьев доньи Инес. Но спрятаться было негде. Их окружали люди с оружием, дорога была перекрыта, солнце садилось за горы, и каждый луч делал камни краснее, будто сама земля стала свидетелем крови.

К ним подошёл старший среди нападавших. Это был мужчина лет сорока, широкоплечий, с проседью в бороде и глазами человека, привыкшего отдавать короткие приказы. На нём не было роскоши, но пояс был хорошей кожи, кинжал — с серебряной насечкой, а на плече тёмной ткани виднелась вышивка красной нитью: маленький сокол с расправленным крылом.

Он посмотрел на Леонор внимательно, без похоти и без жалости. Этот взгляд был почти хуже. Так смотрят не на женщину и не на врага, а на вещь, которую надо доставить в целости, потому что за неё спросят.

— Леонор де Асторга? — произнёс он с сильным акцентом, но достаточно ясно.

Она подняла подбородок.

— Да.

Дон Родриго, лежавший связанным у повозки, зашевелился и прохрипел:

— Не отвечай им, Леонор! Ни слова этим псам!

Старший мавр даже не обернулся. Один из его людей наступил дону Родриго коленом на спину, заставив того замолчать.

— Вы знаете моё имя, — сказала Леонор. — Значит, знаете и то, что мой род будет требовать ответа.

Мужчина слегка склонил голову.

— Потому и живы.

Эти три слова, сказанные на ломаном кастильском, легли между ними тяжелее любого удара.

Леонор почувствовала, как пальцы Инес сильнее сжали её ладонь. Она вдруг поняла, что старшая женщина тоже всё осознала. Их не убьют здесь, на дороге. Не потому, что нападавшие милосердны. Не потому, что они боятся Бога или королей. Их сохранят, как сохраняют запечатанное письмо, которое должно дойти до адресата неразорванным.

— Куда вы нас везёте? — спросила Леонор.

Старший мавр ответил не сразу. Он посмотрел на небо, оценивая оставшийся свет, потом отдал приказ своим людям. Несколько пленных подняли на ноги. Раненым перевязывали руки грубо, но умело. Тела погибших оттаскивали к обочине. Лошадей собирали. Повозку разворачивали с дороги не назад, а в сторону узкой тропы, уходившей между склонами.

Только после этого он снова посмотрел на Леонор.

— В Гранаду.

Отец Мартин, стоявший неподалёку под присмотром молодого воина, громко ахнул и начал читать “Ave Maria” так быстро, словно от скорости молитвы зависело, успеет ли Бог вмешаться. Дон Родриго застонал от ярости. Одна из служанок зарыдала снова, уже не скрываясь.

Леонор не заплакала. Она почему-то вспомнила утренний разговор с Инес. “Ты боишься мавров?” Нет. Она боялась жизни, где всё решено. И теперь эта жизнь вдруг распалась на части, но свободы в её обломках не оказалось. Её не довезли до жениха, но спросил ли кто-нибудь теперь, куда она хочет? Один мужской договор был разорван другим. Один путь заменили другим. Она всё ещё ехала туда, куда решили без неё.

Только теперь вместо герба жениха впереди был красный сокол.

Инес приблизилась к ней настолько, насколько позволили стражники, и тихо сказала:

— Держись прямо, дитя.

— Я держусь, — ответила Леонор.

— Нет, — возразила Инес. — Не телом. Душой.

Леонор сжала крест под плащом. Металл был тёплым от её кожи. Она попыталась молиться, но слов не нашла. Все молитвы, которые она знала, казались предназначенными для понятных бед: болезни, смерти, греха, страха перед будущим. Для этой минуты слов не было. Она стояла на дороге среди разбитого свадебного отряда, в пыли, под взглядами врагов, и понимала, что прежняя жизнь не просто изменилась. Её отняли, как отнимают повод у лошади.

К старшему мавру подошёл тот самый молодой воин со шрамом на щеке. Они обменялись несколькими фразами на арабском. Леонор не понимала языка, но уловила одно имя, произнесённое отчётливо, с уважением и опаской. Потом старший повторил его уже по-кастильски, обращаясь к одному из пленных, который, видимо, знал немного больше их языка:

— Сказать ей. Её доставят к Юсуфу ибн Саиду.

Пленный побледнел. Это был один из людей дона Родриго, не молодой и не трусливый на вид. Но имя заставило его перекреститься.

Леонор повернулась к нему.

— Кто это?

Он не сразу ответил. Сначала посмотрел на старшего мавра, словно боялся, что за слова его ударят. Но тот стоял равнодушно, уже потеряв интерес к разговору.

— Красный сокол Гранады, сеньорита, — сказал пленник хрипло. — Военный человек эмира. Говорят, он берёт крепости не силой стенобитных машин, а тем, что заранее знает, кто откроет ворота.

Леонор почувствовала, как по спине прошёл холод, хотя воздух оставался горячим.

— Почему меня везут к нему?

Пленник опустил глаза.

— Потому что вас брали не ради выкупа с дороги.

Старший мавр, будто поняв главное без перевода, коротко усмехнулся. Не весело. Почти устало.

— Золото, — сказал он, подбирая слова, — это мало. Имя — больше.

Леонор смотрела на него, и мир вокруг становился предельно ясным. Сундуки с приданым могли остаться нетронутыми. Серебро могло лежать в повозке. Платья, парча, кубки, пояс, всё это было лишь украшением настоящей добычи. Настоящей добычей была она сама: дочь рода Асторга, невеста дона Альваро, христианская дворянка, которую можно было показать, обменять, удержать, использовать в письме, в угрозе, в договоре.

Она стала не женщиной и не невестой.

Она стала доводом.

Когда её снова посадили на лошадь, руки Леонор уже не дрожали. Страх никуда не ушёл, но опустился глубже, туда, где его нельзя было увидеть. Донья Инес ехала рядом, бледная, с прямой спиной. Дон Родриго, связанный, сидел на чужой лошади между двумя стражниками и всё ещё пытался говорить о мести, но голос его звучал всё слабее. Капеллан шептал молитвы. Слуги молчали. Погибшие остались за поворотом дороги, под камнями и закатным небом, а свадебный отряд, уже переставший быть свадебным, медленно двинулся в сторону Гранады.

Внизу темнели долины. Где-то далеко, за горами, ждал жених, которого Леонор не выбирала. Где-то впереди был город, чьё имя в её доме произносили как угрозу. А между ними ехала она, всё ещё в дорожном платье невесты, всё ещё с материнским крестом на груди, но уже без прежнего будущего.

Перед самым наступлением сумерек она обернулась на перевал. Дорога назад исчезала за каменным изгибом. Её можно было бы принять за любую другую горную дорогу, если бы не тёмные пятна на пыли и не сломанное колесо повозки, оставшееся у обочины. Там закончилась жизнь, которую за неё выбрали.

Но новая начиналась не свободой.

Новая начиналась именем, которое теперь звучало в каждом шорохе, в каждом взгляде стражников, в каждом ударе копыт по камню.

Юсуф ибн Саид.

Красный сокол Гранады.

И Леонор де Асторга впервые до конца поняла: её похитили не ради золота, не ради мести и не ради прихоти воина с чужой верой. Её взяли потому, что в руках умелого человека даже чужая невеста могла стать оружием.

Глава 2. Красный сокол

Крепость, куда привезли Леонор, не была похожа на место, где люди живут по собственной воле. Она стояла на каменной высоте, вцепившись в склон так крепко, будто сама гора когда-то попыталась сбросить её вниз, но не смогла. Низкие стены из красноватого камня казались продолжением скал, башня смотрела на долину узкими тёмными бойницами, а ворота были обиты железом, почерневшим от времени, дождей и, возможно, огня. Здесь не было красоты, о которой рассказывали пленные купцы, вспоминая Гранаду; не было фонтанов, садов, резных арок и прохладных внутренних дворов. Здесь были пыль, лошадиный пот, острый запах железа, дым от очагов и голоса людей, привыкших говорить коротко, потому что длинные слова на границе часто не успевали закончить.

Они прибыли уже затемно. Последний отрезок пути Леонор почти не помнила: сумерки, узкая тропа, силуэты всадников, чёрные кипарисы на гребнях, вздрагивающий свет факелов, лицо доньи Инес рядом — серое от усталости, но всё ещё строгое. Где-то позади, среди людей дона Родриго, кто-то стонал от боли. Отец Мартин шептал молитвы, сначала громко, потом всё тише, пока слова не превратились в сухой шелест губ. Сам дон Родриго держался прямо даже со связанными руками, но Леонор видела, как он время от времени кривился: удар по плечу оказался сильнее, чем он хотел показать.

Когда ворота крепости открылись, внутри поднялась суматоха. Люди с факелами сбегались во двор, кто-то спрашивал новости, кто-то смеялся, кто-то молча считал лошадей и пленных. Леонор услышала несколько слов, произнесённых по-кастильски с грубым акцентом: “невеста”, “Асторга”, “выкуп”. Это слово — выкуп — прилипло к ней, как дорожная пыль к подолу. Раньше она была дочерью, невестой, сеньоритой. Теперь вокруг неё появлялись другие слова: добыча, заложница, цена.

Её сняли с лошади осторожно. Не почтительно, но осторожно. Молодой воин со шрамом на щеке снова оказался рядом; он первым подал руку, когда она спускалась, и Леонор не хотела принимать её, но ноги после долгой дороги дрожали, а падать перед врагами было бы хуже. Она коснулась его ладони через перчатку, спрыгнула на камни двора и сразу отступила, возвращая себе хотя бы видимость расстояния.

Донью Инес подвели к ней почти сразу. Это, должно быть, был чей-то приказ: старую дуэнью не отделяли от Леонор, как не отделяют от дорогого сосуда мягкую ткань, в которую его завернули. Такое сравнение пришло ей в голову внезапно и показалось оскорбительным, но отогнать его она не смогла. Её не берегли ради неё самой. Её берегли ради того, чтобы доставить в целости.