Заложница Красного Султана

— Вы отправите меня в Гранаду? — спросила она.

— Да.

— Зачем?

— Там вас легче защитить.

— От кого? От ваших людей?

— От моих людей тоже.

Эта честность снова ударила её. Юсуф мог бы солгать. Мог бы сказать — от разбойников, от дороги, от войны. Вместо этого признал, что опасность окружает её не только снаружи.

— И там меня легче использовать, — сказала Леонор.

— Да.

Инес тихо втянула воздух, но Леонор не пожалела о словах. Она хотела услышать ложь, чтобы презирать его. Хотела услышать благородное оправдание, чтобы разрушить его. Но Юсуф снова не дал ей удобного врага.

— Вы всегда отвечаете так прямо? — спросила она.

— Нет. Только когда ложь бесполезна.

— А когда полезна?

— Тогда я предпочитаю молчать.

Усталость вдруг навалилась на Леонор так тяжело, что она едва не покачнулась. Всё: дорога, нападение, кровь, Хамид, дон Родриго, имя Альгамбры, этот человек с красным плащом, который то защищал её, то спокойно называл орудием, — стало слишком большим для одного вечера. Она почувствовала, как Инес поддержала её под локоть.

Юсуф заметил и это.

— Отведите их, — приказал он.

Самир шагнул вперёд и жестом показал, куда идти. Леонор не двинулась сразу. Она понимала, что если сейчас послушно пойдёт, то впервые примет порядок, установленный её тюремщиками. Но если не пойдёт, её поведут силой, и это будет ещё хуже. Гордость тоже нуждалась в разуме, иначе превращалась в подарок врагу.

Она посмотрела на Юсуфа.

— Я пойду, потому что устала, а не потому что признаю вашу власть надо мной.

— Признавать её не обязательно, — сказал он. — Она уже есть.

Это было жестоко. Но сказано без торжества.

Леонор медленно прошла мимо него. На мгновение они оказались так близко, что она почувствовала запах его одежды: кожа, дым, железо и что-то сухое, горьковатое, возможно, трава, которой натирали плащи от насекомых. Он не отступил и не приблизился. Просто стоял, позволяя ей пройти, как позволяют пройти человеку, которому оставили право на достоинство, но не на путь.

В восточной башне было холодно. Комната оказалась небольшой, с толстыми стенами, узким окном под самым потолком, деревянной лавкой, низкой кроватью и ковром, вытертым посередине. По меркам крепости это, наверное, было хорошее помещение. По меркам Леонор — каменный мешок. Но там стоял кувшин с водой, таз, несколько чистых полотенец и глиняная лампа. Через несколько минут пришла полная женщина в тёмном покрывале, назвавшаяся Фатимой. Она говорила по-кастильски лучше многих воинов, с мягким южным произношением, и сразу осмотрела Леонор так, как смотрят женщины: не на цену, не на род, не на политическую пользу, а на сбитую вуаль, грязные руки, пересохшие губы, след от поводьев на ладони.

— Сядьте, госпожа, — сказала Фатима. — И вы, мать, тоже. Вода чистая. Еда будет скоро.

— Мы не ваши госпожи, — сухо ответила Инес.

— Сегодня это слово проще, чем все остальные, — сказала Фатима без обиды.

Леонор опустилась на лавку. Ноги дрожали сильнее, чем она думала. Инес сняла с неё вуаль, осторожно расправила ткань, и только тогда Леонор увидела, что край порван. Такая мелочь — и от неё защипало в глазах. Не от самой вуали. От того, что утром она была невестой в пути, а ночью сидела в мавританской крепости и радовалась кувшину воды.

— Не плачь сейчас, — тихо сказала Инес, наклоняясь к ней.

— Я не плачу.

— Вот и хорошо. Потом, если потребуется, поплачешь так, чтобы никто не видел.

Фатима сделала вид, что не слышит. Она налила воду, подала Леонор чашу, потом поставила рядом миску с финиками, лепёшкой и мягким сыром. Инес посмотрела на еду подозрительно.

— Вино? — спросила она.

Фатима покачала головой.

— Нет. Вода. Молоко, если хотите.

— Не хочу, — сказала Леонор.

Она взяла чашу и вдруг поняла, что жажда мучила её уже давно. Вода была тёплой, с привкусом глины, но после пыли дороги показалась почти сладкой. Она пила медленно, потому что Инес смотрела на неё с предупреждением: благородная девушка не должна набрасываться на воду даже в плену. Леонор едва не рассмеялась от этой мысли. Мир рушится, люди мертвы, её везут в Альгамбру как политический довод, но правила приличия всё ещё требуют пить маленькими глотками.

— Он всегда такой? — спросила она у Фатимы неожиданно для самой себя.

Женщина поняла, о ком речь. Не стала уточнять.

— Юсуф ибн Саид?

Леонор кивнула.

Фатима подумала.

— Нет. Иногда хуже.

Инес подняла бровь.

— Превосходное утешение.

— Я не утешаю, мать. Я отвечаю.

— Он жесток? — спросила Леонор.

Фатима поставила кувшин на стол.

— Он не любит лишней жестокости. Но это не одно и то же, что доброта.

Леонор молчала. Лучше, пожалуй, и нельзя было сказать. Она видела это во дворе. Юсуф остановил Хамида не потому, что мысль о её страдании была ему невыносима. Он остановил его, потому что лишняя жестокость портила расчёт, превращала заложницу в оскорбление, а оскорбление — в огонь. Но при этом он остановил. И этот факт, как заноза, не позволял ненависти стать чистой.

— Он отправит нас в Альгамбру? — спросила Инес.

— Если сказал, значит, отправит.

— Там безопаснее?

Фатима взглянула на дверь, за которой стояли женщины-стражницы.

— Для тела — да. Для сердца и языка — нет.

— Что это значит? — спросила Леонор.

— Это значит, госпожа, что в крепости мужчина может ударить, если он глуп. Во дворце умные люди улыбаются, прежде чем ударить чужими руками.

Инес хмыкнула.

— Наконец-то разумная женщина в этом доме.

Фатима слегка улыбнулась.

— Я же говорила.

После еды, которую Леонор почти не смогла проглотить, Фатима ушла. У двери остались две женщины. Инес уложила Леонор на кровать, как в детстве, хотя та уже давно была не ребёнком. Сама дуэнья устроилась на ковре рядом, отказавшись от второй подстилки, которую принесли позже. Она сказала, что старые кости многое помнят и камня не боятся, но Леонор понимала: Инес просто не хочет спать слишком далеко.

Лампа горела тускло. За стеной слышались шаги. Где-то внизу звякало оружие, переговаривались мужчины, стонал раненый. Крепость не спала. Леонор тоже не могла уснуть. Стоило закрыть глаза, и она снова видела перевал: стрелу в шее охранника, кровь на пыли, дона Родриго лицом вниз, Хамида, говорящего о её волосе и вуали, Юсуфа, который ударил его без крика.

— Инес, — прошептала она.

— Я здесь.

— Если меня отправят в Альгамбру…

— Мы поедем вместе.

— А если нас разделят?

— Тогда я укушу первого, кто попробует.

Леонор повернула голову. В полутьме она не видела лица дуэньи, но услышала в её голосе ту самую сухую твёрдость, которая когда-то заставляла кухарок прятать недопечённые пироги, а молодых слуг — выпрямляться при одном её взгляде.

— Ты правда укусишь мавританского стражника? — спросила Леонор.

— Если он попытается разлучить меня с девочкой, которую я вырастила, я укушу хоть самого эмира. А потом, вероятно, умру, но сначала доставлю ему неудобство.

Леонор закрыла глаза, и на этот раз слёзы всё-таки выступили. Она не всхлипнула, не позволила себе звука, но слёзы потекли к виску и в волосы. Инес, кажется, поняла. Не стала утешать словами. Просто протянула руку и положила ладонь поверх её руки.

— Он сказал, что я буду жива, пока остаюсь полезной, — прошептала Леонор.

— Значит, стань такой полезной, чтобы они боялись потерять тебя раньше, чем Господь откроет дверь.

— Это звучит не очень благочестиво.

— Зато практично.

Леонор слабо улыбнулась сквозь слёзы. Потом снова вспомнила Юсуфа. Его голос: “Все будут считать”. Его взгляд: спокойный, внимательный, не позволяющий спрятаться за привычные слова. Его красный плащ в свете факелов. Враг. Тюремщик. Человек, который сохранил её неприкосновенной и тут же объяснил, что неприкосновенность — часть цены.

— Я не буду благодарить его, — сказала она.

— Не благодари, — ответила Инес. — Просто запоминай.

— Что?

— Всё. Кто говорит. Кто молчит. Кто смотрит на тебя как на женщину, кто как на мешок золота, кто как на письмо, а кто как на опасность. В плену память иногда острее ножа.

Леонор лежала без сна ещё долго. Ночь тянулась, будто её размотали из чёрной шерсти и никак не могли добраться до конца. Иногда она слышала шаги у двери и голоса женщин. Один раз внизу кто-то громко вскрикнул — то ли от боли, то ли от дурного сна. Потом всё стихло. Только ветер шуршал где-то в бойнице, принося запах гор и дыма.

На рассвете дверь открылась.

Леонор сразу проснулась, хотя ей казалось, что она вовсе не спала. В комнату вошла Фатима с водой и чистой вуалью. За ней стоял Самир. Молодой воин держался у порога, не входя без разрешения женщины, как и было приказано. Это странное соблюдение правил внутри плена снова задело Леонор: её лишили свободы, но установили вокруг неё порядок, почти приличие. Словно клетка от этого становилась менее клеткой.

— Собирайтесь, госпожа, — сказала Фатима. — Вы едете в Гранаду.

Инес поднялась с ковра, поморщившись от боли в спине.

— Уже?

— Пока дорога безопасна.

— Для кого? — спросила Леонор.

Фатима не ответила. Вместо неё заговорил Самир, осторожно подбирая кастильские слова:

— Господин Юсуф велел сказать: вы поедете не с пленными. Под его охраной. Вам дадут лошадь, воду, закрытую повозку, если захотите. Донья Инес едет с вами.

— А дон Родриго? — спросила Леонор.

Самир замялся.

— Он останется здесь. Пока.

— Нет.

Слово вырвалось раньше мысли. Леонор поднялась.

— Он мой родственник. Я требую…

Она оборвала себя. Требовать было нечем. Это стало ясно ещё вчера, но душа не желала привыкать к новому порядку.

— Господин Юсуф сказал, — продолжил Самир мягко, словно ему было неприятно передавать это, — что дон Родриго поедет позже, когда перестанет пытаться оскорблять каждого человека, у которого есть нож.

Инес коротко вздохнула.

— Увы, это может занять годы.

Леонор бросила на неё возмущённый взгляд, но в глубине души поняла: Юсуф снова был не совсем неправ. Дон Родриго в дороге мог стать причиной драки, а драка — причиной смерти. Эта разумность врага начинала казаться ловушкой. Она не оправдывала его, но мешала видеть в нём только чудовище.

Когда Леонор вывели во двор, солнце ещё не поднялось над стенами. Небо было бледным, почти серебряным, с холодной полосой золота у края гор. Воины готовили лошадей. У ворот стояли несколько всадников в лучших плащах, чем вчерашние участники засады. На одном из копий трепетал маленький красный знак с соколом.

Юсуф ждал у ворот.

При дневном свете он выглядел иначе. Ночь и факелы придавали ему почти легендарную резкость, а утро вернуло человеческие черты: усталость у глаз, след старого шрама у подбородка, пыль на сапогах, тёмную повязку на левом предплечье, которую Леонор не заметила вчера. Значит, он тоже был ранен или недавно сражался. Но эта человеческая подробность не сделала его мягче. Скорее наоборот. Он казался человеком, который не просит у боли позволения продолжать дела.

— Сеньорита, — сказал он.

— Господин Юсуф, — ответила Леонор после короткой паузы.

Инес одобрительно хмыкнула: обращение было достаточно вежливым, чтобы не выглядеть безумием, и достаточно холодным, чтобы не выглядеть покорностью.

— Через два дня вы будете в Альгамбре, если дорога позволит, — сказал Юсуф. — Там вам дадут комнаты и женщин для присмотра. Вашей семье будет отправлено письмо. Вашему жениху тоже.

— Письмо от меня?

— Пока нет.

— Почему?

— Потому что сначала я хочу узнать, что они готовы предложить без ваших слёз на пергаменте.

Леонор побледнела.

— Вы думаете, я стала бы писать слёзы?

— Нет. Поэтому ваше письмо было бы менее полезным.

Она смотрела на него, не зная, возмутиться или признать, что он слишком быстро понял её. Если бы ей дали перо сейчас, она написала бы сдержанно, гордо и так, чтобы никто не мог сказать, будто Леонор де Асторга умоляет. Именно поэтому письмо, возможно, и правда не годилось для тех, кто хотел напугать её род.

— Вы не имеете права писать от моего имени.

— Я и не буду. Я напишу от своего.

— И что вы скажете?

— Что вы жива. Невредима. Под моей защитой. И что люди, которым дорого ваше имя, должны вспомнить, насколько оно им дорого.

— Вы называете это защитой?

— Да.

— Я называю это вымогательством.

— Называйте точно: политикой.

Леонор усмехнулась, хотя ей совсем не было весело.

— Удобное слово. Им, наверное, можно накрыть любой грех.

— Ваши короли тоже так считают.

Это задело её сильнее, чем должно было. Она хотела сказать, что христианские монархи ведут справедливую войну, что Гранада держится против Божьей воли, что неверные не имеют права сравнивать себя с теми, кто несёт крест. Но слова не вышли. Вчера её собственные христианские мужчины торговали ею до того, как письмо вообще было написано. Нет, она ещё не знала этого наверняка. Но страх уже знал.

— Вы отправляете меня в красивую тюрьму? — спросила она.

Юсуф посмотрел на краснеющее небо над горами.

— В более прочную.

— А красота — случайность?

— Нет. Красота тоже власть.

Эта фраза осталась между ними. Леонор тогда ещё не знала, как часто будет вспоминать её в Альгамбре, где вода поёт среди стен, а двери закрываются тише, чем в крепости.

Юсуф сделал знак. Самир подвёл к ней лошадь — спокойную серую кобылу с мягкой поступью. Рядом стояла небольшая повозка с навесом, но Леонор, едва взглянув на неё, покачала головой.

— Я поеду верхом.

Инес нахмурилась.

— Дитя, ты устала.

— Тем более не хочу, чтобы меня везли как сундук.

Юсуф услышал и ничего не сказал. Только велел Самиру проверить подпругу.

Когда Леонор поднялась в седло, ей показалось, что двор смотрит на неё иначе, чем вчера. Не добрее. Не уважительнее. Просто внимательнее. Хамид стоял у стены с распухшей губой и ненавистью во взгляде. Он не сказал ни слова, но Леонор поняла: приказ Юсуфа защитил её от его рук, но не от его памяти. В крепости у неё уже был враг, для которого её целость была унижением.

Юсуф подошёл ближе к её лошади.

— Сеньорита Леонор.

Она посмотрела вниз.

— Что ещё?

— В Альгамбре вам будут говорить более мягко, чем здесь. Не верьте мягкости только потому, что она приятнее грубости.

Совет был неожиданным.

— Вы предупреждаете меня о своих?

— Я предупреждаю вас о дворе.

— Почему?

Юсуф поднял глаза. На этот раз в его взгляде было что-то почти личное, но оно исчезло раньше, чем Леонор смогла понять.

— Потому что испуганная заложница бесполезна. А мёртвая — опасна.

Она коротко кивнула.

— Значит, снова выгода.

— Да.

— Тогда позвольте и мне дать вам совет, господин Юсуф.

Самир напрягся рядом. Инес тихо пробормотала что-то, похожее на молитву и проклятие одновременно.

Юсуф не остановил её.

— Говорите.

— Не привыкайте думать, что если вы называете цепи необходимостью, они становятся легче для того, кто их носит.

Он молчал. Долго, по меркам двора, где уже ждали команды выступать. Потом слегка склонил голову.

— Запомню.

Леонор не знала, насмешка это или правда. Но в этот момент ворота крепости открылись, и утренний свет хлынул внутрь. Перед ней снова была дорога. Только теперь она вела не к жениху, выбранному семьёй, и не назад к дому, где её имя обсуждали как часть договора. Она вела в Гранаду, к красному дворцу, о котором говорили шёпотом, к садам и стенам, где красота, по словам её тюремщика, тоже была властью.

Отряд двинулся.

Леонор ехала между доньей Инес и Самиром, под красным знаком сокола, среди людей, которым было приказано хранить её жизнь так тщательно, как хранят запечатанный договор. Позади оставалась пограничная крепость, где она впервые увидела Юсуфа ибн Саида и поняла: спасение иногда имеет лицо врага, а милость может быть всего лишь другим именем расчёта.

У ворот она обернулась.

Юсуф стоял во дворе, красный плащ неподвижно лежал на плечах, лицо было обращено к дороге. Он не махнул рукой, не произнёс прощания, не сделал ничего, что могло бы превратить их разговор в человеческий. Но Леонор всё равно почувствовала его власть — не над сердцем, нет, ещё нет, а над обстоятельствами, над людьми, над каждым шагом, который теперь отделял её от прежней жизни.

Она не стала благодарить его за мягкие цепи.

Но запомнила, как они звенят.