- -
- 100%
- +
На этот раз молчание затянулось. Отец не торопился отвечать. Лариса Аркадьевна смотрела в сторону, будто внезапно заинтересовалась цветочной композицией на буфете. Милана нервно прокручивала кольцо на пальце. Ася вдруг поняла, что их пугает не только Дамир. Их пугает необходимость говорить о нем связно, потому что связная история могла открыть слишком много.
- Воронцовы были нашими партнерами, - наконец сказал отец. - Много лет.
- Были?
- После смерти Рустама Воронцова многое изменилось.
Рустам. Младший брат. Ася слышала это имя раньше только в новостных обрывках. “Трагически погиб”. “Наследник младшей ветви”. “Авария на трассе”. “Семья отказалась от комментариев”. Потом все затмило падение Дамира, и мертвый брат превратился в удобное объяснение чужого безумия.
- Он погиб в аварии, - сказала Ася.
- Да, - ответил отец. Слишком коротко.
- И Дамир после этого избил какого-то партнера?
Милана фыркнула.
- Не какого-то. Сергея Орлова. Он был одним из людей, которые вытягивали их проект, когда все уже трещало. Дамир ворвался к нему в офис и чуть не забил до смерти. Прямо при секретаре. Ему потом чудом удалось замять уголовное дело, потому что Орлов не стал добивать ситуацию. Хотя надо было.
- Милана, - тихо сказала Лариса.
- А что? - сестра резко повернулась к матери. - Пусть знает. Она же хочет правду. Вот правда. Он псих. У него брат погиб, и у него сорвало крышу. Он решил, что все виноваты, начал рыться в документах, срывать сделки, угрожать людям, орать на совещаниях, ходить с охраной так, будто вокруг враги. Компания и так была в тяжелом положении, а он добил ее собственными руками.
Ася слушала и пыталась отделить факты от истерики. В Миланиных словах было слишком много чужих интонаций. Она явно пересказывала то, что слышала от взрослых, от подруг, от светских сплетников. Но именно потому рассказ звучал страшно: это была не одна версия, а уже сформированная городская легенда, гладкая от множества пересказов.
- Сорвал сделку века, - добавила Милана. - Ты хоть понимаешь, что это было? Большой девелоперский проект на северной земле. Отели, коттеджи, медицинский центр, что-то там еще. Все уже было подписано почти. А он на финальной встрече устроил скандал, обвинил собственных партнеров в убийстве брата и мошенничестве. Без доказательств. При инвесторах. После этого половина банков от них отвернулась.
Отец медленно положил чашку на блюдце.
- Не преувеличивай.
- Я не преувеличиваю. Все это знают.
- Все знают то, что им удобно знать, - сказал отец.
Ася уловила в его голосе что-то странное. Не защиту Дамира. Нет. Скорее раздражение человека, который считает массовую версию слишком грубой и потому опасной своей простотой. Значит, за ней было больше. Значит, Воронцов сорвал сделку не просто потому, что сошел с ума. Или отец боялся именно такой возможности.
- А что знаешь ты? - спросила Ася.
- Достаточно, чтобы понимать: Дамир Воронцов человек тяжелый, жесткий и непредсказуемый. Но он не дурак. И не нищий, как любит думать твоя сестра.
Милана недовольно передернула плечом.
- Он банкрот.
- Формально - да, - сказал отец. - Фактически у него остались связи, люди и часть активов, которые не так просто отследить. Кроме того, старое соглашение между семьями касается не только брака. Оно связано с долями, обязательствами и доступом к замороженным пакетам документов.
- Каких документов? - сразу спросила Ася.
Отец посмотрел на нее долгим взглядом.
- Деловых.
- У нас сегодня день недомолвок?
- У нас сегодня день, когда тебе стоит усвоить главное: этот брак нужен не для романтики. И не для того, чтобы кому-то понравиться. Ты должна вести себя спокойно, не лезть в его дела и не провоцировать.
Ася медленно кивнула.
- То есть меня отправляют к человеку, который, возможно, считает нашу семью виновной в смерти своего брата, и я должна не провоцировать.
- Он не сможет причинить тебе вред без последствий.
Это прозвучало почти смешно.
- А если сможет?
Лариса Аркадьевна раздраженно вздохнула.
- Ну что за манера разговаривать, будто тебя отправляют на бойню? Дамир Воронцов, как бы ни сложилась его жизнь, человек своего круга. Он не дикарь.
- Правда? - Милана подняла брови. - А живет почему в лесу?
- Милана, прекрати.
- Нет, пусть знает и это. Он теперь живет в старом доме Воронцовых за городом. Не в нормальном особняке, где приемы и охрана на воротах, а в этой мрачной развалине у соснового леса. Там даже связь плохо ловит. Девочки рассказывали, что он почти никуда не ездит, людей не принимает, журналистов посылает так, что те потом месяцами не подходят. У него остались только водитель, какая-то старая экономка и юрист, который таскается за ним, как могильщик за гробом.
Ася сжала чашку. Дом в лесу. Человек, который заперся после смерти брата. Водитель, экономка, юрист. Почти сказочный набор, только сказка была не про принца и заколдованный замок, а про ссылку к мужчине, которого город вычеркнул из приличных списков и оставил за собой право бояться.
- Как зовут юриста? - спросила она.
Отец насторожился.
- Зачем тебе?
- Просто пытаюсь собрать список людей, которые будут чаще видеть меня после свадьбы, чем собственная семья.
Лариса Аркадьевна поморщилась.
- Павел Грановский, - ответил отец после паузы. - Очень неприятный человек. Умный.
- А водитель?
- Кажется, Артем. Или Артур, - бросила Милана. - Какая разница?
Асе почему-то показалось, что разница есть. В людях вокруг Дамира Воронцова сейчас было больше смысла, чем в людях вокруг нее. Если после падения возле него остались только трое, значит, эти трое либо преданы, либо опасны, либо знают то, что остальные предпочли забыть.
- Экономку зовут Тамара Петровна, - неожиданно сказала Лариса Аркадьевна. - Она много лет работала у его матери. Не думаю, что тебе стоит конфликтовать с прислугой в его доме. Старые слуги иногда бывают преданнее родственников.
Ася посмотрела на мачеху. Та будто спохватилась и отвела глаза. Информация выскользнула случайно. Лариса Аркадьевна знала больше, чем хотела показывать. Все они знали больше.
- А мать Дамира? - спросила Ася.
Милана хмыкнула.
- Умерла давно.
- Отец?
- За границей на лечении, - сказал Виктор Сергеевич. - После всего случившегося почти не вмешивается.
- То есть Дамир один.
- Не романтизируй, - отрезал отец. - Одинокий мужчина с дурной репутацией не становится безопаснее оттого, что он одинок.
Ася посмотрела на свою тарелку. Еда остыла. На тонком ломтике тоста застыл блеск масла. Ей вдруг стало противно от этой безупречной утренней сцены, в которой люди с ухоженными руками обсуждали, насколько опасен мужчина, которому они собираются подсунуть не ту жену. Они говорили о нем с презрением, страхом, брезгливостью, но никто не говорил прямо, почему он вообще согласился на этот брак после подмены. Никто не хотел касаться самой важной детали. Если Дамир Воронцов был таким умным, злым и непредсказуемым, как они утверждали, почему он уже не перевернул стол? Почему не отказался? Почему не потребовал Милану? Почему позволил им менять людей местами, словно фигуры на доске?
- Он знает? - спросила Ася.
Отец чуть заметно напрягся.
- О чем?
- О том, что невесту поменяли.
- Его сторона уведомлена.
- Его сторона - это кто? Юрист? Водитель? Старая экономка? Или сам Дамир?
- Неважно.
- Для меня важно.
- Для тебя важно явиться на регистрацию и вести себя достойно.
Она медленно поставила чашку на стол.
- Он не знает.
- Не делай выводов, не владея информацией.
- Значит, не знает, - повторила Ася. - Или знает не всё.
Милана вдруг улыбнулась. Плохо улыбнулась, с нервной злостью.
- Какая разница? Увидит - узнает.
Ася повернулась к ней.
- Ты наслаждаешься?
- Чем?
- Тем, что меня ведут вместо тебя к человеку, которого ты боишься.
Сестра подалась вперед.
- А ты бы на моем месте пошла? Честно? Если бы у тебя была нормальная жизнь, работа, лицо, контракты, люди, которым ты нужна? Если бы тебе сказали: выходи за мужика, который после смерти брата превратился в бешеного зверя и живет черт знает где? Ты бы пошла такая вся благородная?
- Нет, - сказала Ася.
Милана победно вскинула подбородок.
- Вот видишь.
- Я бы не стала подсовывать вместо себя сестру.
Победа в глазах Миланы погасла.
- Ты не понимаешь, что такое ответственность.
- А ты не понимаешь, что такое совесть.
Милана резко встала.
- Мам, я не могу это слушать.
- Сядь, - сказал отец.
И Милана села. Потому что при всех своих капризах она тоже знала, где проходит настоящая власть в этом доме. Ей позволяли истерики, слезы, дорогие ошибки, эмоциональные срывы. Но только до той черты, которую проводил Виктор Сергеевич. Вчера за эту черту вытолкнули Асю. Сегодня все просто следили, чтобы она не попыталась вернуться.
Завтрак закончился без объявления. Отец ушел в кабинет, Лариса Аркадьевна отправилась звонить “людям, которые помогут все организовать прилично”, Милана скрылась наверху, хлопнув дверью чуть громче, чем позволяла хорошая акустика дома. Ася осталась в столовой на несколько минут, потом поднялась к себе и включила телефон.
Сообщений стало больше. От студии пришло еще одно: “Ась, ты сегодня будешь? Нам макеты нужны до обеда”. Она долго смотрела на эту фразу. Макеты. До обеда. Нормальная жизнь продолжала требовать нормальных действий. Нужно было написать, что она не придет. Что у нее семейные обстоятельства. Что ее выдают замуж за чужого жениха вместо сестры под угрозой посмертного шантажа матери. “Семейные обстоятельства” внезапно показались самым лживым и самым точным выражением на свете.
Она набрала: “Меня не будет несколько дней. Извините. Я позже объясню”. Потом стерла “извините”. Потом вернула. Отправила.
После этого открыла поисковик и ввела: “Дамир Воронцов”.
Фотографий оказалось много, но большинство - старые. Дамир на благотворительном вечере три года назад: черный смокинг, бокал в руке, взгляд чуть в сторону, рядом смеющаяся девушка с обнаженными плечами. Дамир на открытии какого-то жилого комплекса: темно-синий костюм, отец рядом, Рустам чуть позади, моложе, светлее, с открытой улыбкой. Дамир у машины, пойманный папарацци: солнцезащитные очки, белая рубашка, лицо человека, который привык, что мир расступается. И другая серия снимков - после катастрофы. Размытые кадры у суда. Дамир с разбитой скулой, небритый, в черном пальто. Дамир, закрывающий лицо ладонью от камер. Дамир, которого двое мужчин удерживают у входа в бизнес-центр, а он смотрит мимо них так, будто уже выбрал, кому свернет шею первым.
Ася увеличила один снимок и замерла.
Он был красив. Это злило. Ей легче было бы бояться карикатурного чудовища: рыхлого, пьяного, с тупой жестокостью в глазах. Но на фотографиях был мужчина, которого невозможно было не заметить. Резкие черты, темные волосы, жесткая линия рта, широкие плечи, взгляд тяжелый даже через плохое качество снимка. В старых кадрах он выглядел опасно от избытка уверенности. В новых - опасно от отсутствия потерь, которые еще могли бы его остановить. Так, наверное, и рождаются прозвища. Человек сначала просто не улыбается, потом однажды бьет слишком сильно, потом перестает оправдываться, и общество с облегчением называет его Отморозком, чтобы не разбираться, что именно замерзло внутри.
Она открыла одну из статей. Заголовок был дешевым и жадным: “Наследник Воронцовых сорвал сделку века: нервный срыв или месть?” Текст пересказывал историю почти теми же словами, что Милана: трагическая гибель младшего брата, конфликт с партнерами, внезапный отказ от подписания документов, публичные обвинения в мошенничестве, падение доверия банков, судебные претензии, банкротство связанных структур. Другой материал был еще хуже: “От золотого мальчика до лесного затворника: куда исчез Дамир Воронцов?” Там автор с удовольствием описывал старый загородный дом, отсутствие светской активности, слухи о вспышках агрессии и “женщинах, которым советуют держаться подальше”.
Женщинах.
Ася почувствовала, как внутри сжимается холодный комок. Она не была наивной. Понимала, что слово “опасный” рядом с мужчиной может звучать притягательно только на обложках романов. В реальной жизни опасный мужчина - это тот, рядом с кем ты проверяешь, где дверь, где телефон, где твои документы и кто услышит, если ты закричишь. Милана могла быть эгоисткой, Лариса Аркадьевна - ядовитой, отец - безжалостным, но даже они вряд ли отправили бы ее туда, где ее могут убить. Наверное. Хотя это “наверное” оказалось слишком слабым мостом над слишком глубокой ямой.
Она пролистывала материалы дальше. Один ресурс писал, что Дамир после похорон брата пытался инициировать частное расследование. Другой утверждал, что он был одержим идеей заговора и обвинил всех, от деловых партнеров до дорожной службы. Третий намекал, что Рустам Воронцов перед смертью “вел не вполне прозрачные переговоры” и мог сам стать причиной семейного краха. Этот намек был особенно неприятен. Мертвые, как и мать Аси, не могли ответить. Зато живые могли очень удобно перекладывать на них вину.
В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошла Лариса Аркадьевна.
Она окинула взглядом комнату, телефон в Асиной руке, открытые страницы на экране и чуть приподняла брови.
- Изучаешь будущего мужа?
- Пытаюсь понять, насколько быстро надо начинать писать завещание.
- Не остри. У тебя это получается грубовато.
Мачеха прошла к окну, как будто комната принадлежала ей, и поправила край шторы. Она всегда так делала: касалась вещей, перемещала их на пару сантиметров, возвращала миру порядок, в котором Асе не было места.
- Через два часа приедет стилист. Надо посмотреть, что можно сделать с платьем Миланы.
Ася медленно подняла голову.
- С чьим платьем?
- Свадебное платье уже куплено. Нет смысла тратить деньги на новое, если сроки такие сжатые. Его подгонят по тебе.
Некоторое время Ася просто смотрела на нее. Потом закрыла вкладку с фотографией Дамира и положила телефон на стол.
- Вы хотите, чтобы я вышла замуж за мужчину, которому обещали Милану, в платье Миланы?
Лариса Аркадьевна повернулась. В ее лице было раздражение человека, вынужденного объяснять очевидное.
- Ася, сейчас не до капризов.
- Это не каприз.
- Платье дорогое. Очень красивое. Тебе повезло, что вы с Миланой примерно одного роста.
- Повезло, - повторила Ася.
Слово было настолько абсурдным, что повисло в воздухе и не упало.
- Я понимаю, тебе неприятно, - сказала мачеха уже другим тоном. Тем самым, который изображал участие и всегда был хуже открытой злобы. - Но давай будем честны. Эта свадьба не про мечты. Не про белых голубей и слезы счастья. Нам всем нужно пройти через сложный этап с минимальными потерями.
- Милана уже прошла.
- Милана слишком многое теряет в случае этого брака.
- А я, видимо, ничего.
Лариса Аркадьевна посмотрела на нее долгим, почти усталым взглядом.
- А что ты теряешь, Ася? Скажи честно. Работу, на которой тебе платят меньше, чем наш водитель получает за неделю? Комнату в доме, где ты сама чувствуешь себя несчастной? Свободу? Не смеши меня. Свобода - это когда у человека есть деньги, связи и понимание, куда идти. У тебя есть только обида.
Ася встала. Медленно, чтобы не выдать, как сильно эти слова ударили. Не потому, что мачеха была права полностью. А потому, что частично - была. Ася действительно не знала, куда идти. Действительно зависела от семьи сильнее, чем хотела признавать. Действительно имела больше гордости, чем возможностей. И именно это делало происходящее невыносимым: ее загнали не цепями, а расчетом. Ей оставили настолько мало пространства, что любой выход вел в заранее подготовленную ловушку.
- У меня еще есть мама, - сказала она.
Лицо Ларисы Аркадьевны стало неподвижным.
- Твоя мать умерла.
- Нет. У меня есть память о ней. И вы вчера очень убедительно показали, что боитесь ее не меньше, чем Воронцова.
Мачеха чуть прищурилась.
- Не играй с тем, чего не понимаешь.
- Так объясните.
- Не обязана.
- Тогда не удивляйтесь, если я начну спрашивать у других.
В комнате стало тихо. Лариса Аркадьевна впервые посмотрела на нее без привычной снисходительности. В этом взгляде мелькнуло что-то острое, внимательное, почти опасное.
- У Дамира Воронцова нет жалости, Ася. Не думай, что если ты придешь к нему с мокрыми глазами и историей про несчастную девочку, он станет твоим рыцарем. Такие мужчины не спасают. Они используют. Особенно тех, кто приходит к ним уже сломанным.
- Говорите по опыту?
Мачеха улыбнулась. Очень медленно.
- По возрасту.
Она подошла ближе и остановилась так, что между ними осталось всего пару шагов.
- Ты думаешь, твой отец жесток? Возможно. Я? Несомненно, в твоих глазах. Милана эгоистична? Да, как большинство красивых молодых женщин, которым есть что терять. Но мы, по крайней мере, предсказуемы. Ты знаешь, чего от нас ждать. А Воронцов... он больше не играет по правилам. У него отняли брата, имя, компанию, будущее. Мужчина, у которого отняли все, очень плохо понимает, где заканчивается месть и начинается чужая жизнь.
Ася не ответила. Мачеха говорила не для того, чтобы защитить ее. В этом не было заботы. Но в словах была правда - или то, что очень на нее походило. И от этого становилось еще холоднее.
- Почему он согласился? - спросила Ася. - Если он такой. Если он ненавидит нас. Если понимает, что его обманывают. Почему?
Лариса Аркадьевна отвела взгляд первой.
- Потому что ему тоже что-то нужно.
- Что?
- Это вопрос к твоему отцу.
- А к вам?
Она снова улыбнулась, но теперь улыбка вышла тоньше.
- А я всего лишь хочу, чтобы моя дочь была счастлива.
- Ваша дочь - это Милана.
- Разумеется, - сказала Лариса Аркадьевна, и в этой честности было больше жестокости, чем во всех прежних намеках. - Поэтому я делаю то, что должна.
Она ушла, оставив после себя легкий запах дорогих духов и ощущение, будто в комнату запустили холодный воздух. Ася долго стояла посреди спальни и смотрела на закрывшуюся дверь. Потом подошла к зеркалу. Там отражалась все та же бледная девушка, только теперь в ее взгляде появилось что-то новое. Не сила еще. Не уверенность. Скорее понимание: в этом доме никто даже не пытался скрыть правду до конца. Просто каждый называл ее своим словом. Долг. Семья. Разум. Карьера. Счастье дочери. Но смысл был один: Ася должна исчезнуть туда, где ее отсутствие станет всем удобнее.
Через два часа приехал стилист с двумя ассистентками и платьем в огромном белом чехле. Его внесли в комнату так бережно, словно внутри было не платье, а священная реликвия. Милана пришла почти сразу, конечно. Села в кресло у окна, закинула ногу на ногу и сделала вид, что ей все равно. На самом деле ее глаза не отрывались от чехла. Это было ее платье. Ее несостоявшееся поражение. Ее спасенное будущее. И теперь Ася должна была влезть в него как в чужую кожу.
Когда чехол расстегнули, комната наполнилась тихим восхищенным вздохом ассистенток. Платье действительно было красивым. Не сказочным, не пышным, без дешевой девичьей мечтательности. Узкий силуэт, тяжелый молочный шелк, длинные рукава из тончайшего кружева, открытая спина, жемчужные пуговицы от шеи до талии. Оно было создано для Миланы: для ее светлых волос, для ее уверенности, для ее умения входить в зал так, будто зал уже принадлежит ей. На Асе оно должно было смотреться иначе. Не хуже, возможно. Но иначе - а здесь любое “иначе” заранее считалось ущербом.
- Надо будет ушить в груди, - негромко сказала одна ассистентка и тут же покраснела.
Милана улыбнулась.
- Да, Ася у нас всегда была более... хрупкой.
- Зато мне не надо ушивать совесть, - сказала Ася, не глядя на нее.
Стилист замерла с булавками в руке. Ассистентки сделали вид, что не слышали. Милана побледнела.
- Ты стала невыносимой.
- Нет. Просто у меня свадьба. Невестам можно нервничать.
- Это не твоя свадьба.
Фраза вылетела у Миланы быстро, зло и так честно, что в комнате даже воздух остановился.
Ася повернулась к ней.
- Вот именно, - сказала она. - Не моя. Но женой почему-то стану я.
Милана встала.
- Думаешь, он будет смотреть на тебя и не понимать, что ему подсунули замену? Думаешь, он не сравнит? Он видел мои фотографии. Ему присылали мои данные. Он знает, на кого соглашался.
- Прекрасно, - ответила Ася. - Значит, если ему не понравится, пусть предъявляет претензии отправителю.
- Он предъявит тебе.
- Возможно.
- И ты еще шутишь?
Ася посмотрела на платье. Белое, дорогое, чужое. Потом на сестру.
- Если перестану, начну кричать. А тебе, кажется, не понравится звук.
Милана вдруг дернулась, как будто действительно испугалась, что Ася сейчас закричит. И в этом коротком испуге было столько детского, что Ася впервые за утро почувствовала не только злость. Милана была ужасна. Эгоистична, избалованна, жестока в своей уверенности, что мир обязан сохранять ее красоту от любых трещин. Но она тоже боялась. Не за Асю. Не за справедливость. Но боялась так сильно, что готова была скормить этому страху кого угодно. И от этого становилась не менее виноватой, а только более понятной.
Примерка длилась мучительно долго. Булавки входили в ткань, ассистентки шептались, стилист просила поднять руку, повернуться, расправить плечи, не сутулиться. Милана то уходила, то возвращалась, будто не могла выносить вид платья на сестре и одновременно не могла от него оторваться. Лариса Аркадьевна появилась ближе к концу, оценила результат, поджала губы и сказала, что “при правильной прическе будет терпимо”. Ася молчала. Она смотрела в зеркало и пыталась привыкнуть к образу женщины, которая должна будет войти к Дамиру Воронцову в чужом платье, с чужой историей, вместо чужой невесты.
Платье сидело на ней странно. Не плохо. Просто оно не делало ее Миланой, как, возможно, надеялись в доме. Наоборот, оно подчеркивало разницу. На Милане этот шелк выглядел бы победой, на Асе - приговором. Ее темные волосы, слишком бледное лицо, напряженные плечи, глаза, в которых за ночь что-то окончательно проснулось, превращали свадебный наряд не в украшение, а в маскировку. Она была похожа не на счастливую невесту, а на человека, которого ведут через зал суда и почему-то заставили выглядеть красиво.
- Дамир терпеть не может слабость, - вдруг сказала Милана за ее спиной.
Ася встретилась с ее взглядом в зеркале.
- Ты с ним общалась?
- Один раз. На встрече.
- И?
Милана отвела глаза.
- Он почти не говорил. Только смотрел.
- И ты поняла, что он терпеть не может слабость?
- Это было видно.
- Что еще было видно?
Сестра молчала. Лариса Аркадьевна насторожилась, но не вмешалась. Стилист с ассистентками продолжали делать вид, что работают в вакууме.
- Милана, - сказала Ася мягче, чем собиралась. - Я все равно туда поеду. Если ты знаешь что-то, что поможет мне не совершить ошибку в первые пять минут, скажи.
На мгновение лицо сестры изменилось. Исчезла капризная злость, исчезла модельная маска, исчезло превосходство. Осталась испуганная девушка, которая когда-то увидела перед собой мужчину и поняла, что ее красота не является властью над всеми.
- Он смотрит так, будто уже знает, за сколько ты себя продашь, - сказала Милана тихо. - И презирает цену заранее.