Невеста для трех Лесорубов
- -
- 100%
- +
Мне дико захотелось взять ее за руку. Просто так. Чтобы тонкие, холодные пальцы согрелись в моей ладони. Чтобы она почувствовала, что не одна. Но я сжал свою руку в кармане. Нет. Она здесь не для этого. Не для прогулок за руку под сенью кедров. Она подписала контракт ради денег, а не для того, чтобы стать объектом сентиментальных фантазий изголодавшегося по теплу лесоруба. Я должен был четко держать это в голове. Влюбляться в нее — было верхом глупости и предательства по отношению ко всем нам, к нашей договоренности. Она здесь, чтобы… удовлетворять потребности. Сухая, жесткая формулировка вдруг вызвала во мне тошнотворный протест.
И все же, почему это желание — обнять ее, прикрыть своим телом от всего грубого мира, заслонить от любых взглядов — било во мне такой настойчивой, горячей волной? Она, словно уловив вибрацию моих мыслей, обернулась. И улыбнулась. Неярко, застенчиво, уголки губ дрогнули лишь на мгновение, а взгляд тут же убежал в сторону, смущенный. Но этого было достаточно. В этой улыбке, в этой мгновенной, искренней реакции было что-то такое… человеческое. Такое хрупкое. Ее красота не была броской — она была тонкой, почти эльфийской: бледная, прозрачная кожа, вздернутый нос, губы нежной, розовой дугой, похожие на едва распустившийся бутон полевого цветка. И в этой хрупкости таилась своя, тревожная чувственность.
Она снова почувствовала мой взгляд и на этот раз встретила его. И снова — эта робкая, быстрая улыбка. Между нами что-то возникло. Невидимая нить, тонкая, как паутина, но уже существующая. И это пробудило во мне что-то глубокое, давно забытое — не просто влечение, а жгучую потребность защищать, опекать. Зачем она здесь? Что гнало ее в эту глушь, на такие условия? Деньги? Да, скорее всего. Но в ее глазах, когда она смотрела на лес, была не только растерянность, но и жажда. Как будто и она, как и мы когда-то, искала здесь спасения от чего-то. Убежища.
Гул голосов и рокот техники ворвался в лесную тишину, постепенно нарастая. Мы вышли на опушку, на край огромной поляны, уже обжитой людьми. И первое, что я увидел, — Джон. Он уже был здесь, отдавал распоряжения, его фигура, даже на расстоянии, излучала концентрацию и усталость. Он всегда приходил первым. Порой мне казалось, что он вообще не спит, что ночью он просто замирает, как охотничий волк, вполуха прислушиваясь к темноте. Вид у него был изможденный, и это постоянное напряжение в нем тревожило меня. Он заметил наше приближение, и его взгляд, холодный и острый, как стальное лезвие, на мгновение задержался на Аманде, прежде чем метнулся ко мне. В нем читалось неодобрение, четкое и ясное: «Зачем привел?»
Наши ребята обернулись. Ниро, Марк, Эрик, Итан… Я поднял руку в немом приветствии, и на секунду меня охватило странное ощущение. Не то чтобы враждебность, нет. Скорее — пристальное, оценивающее любопытство. Как будто я подвел к стае что-то новое, незнакомое, и теперь все ждали, как отреагирует вожак. Аманда застыла на месте, будто вросла корнями в землю. Она чувствовала это. Чувствовала тяжесть десятка мужских глаз. Свежий лесной воздух внезапно стал густым, обжигающим, его было трудно вдохнуть полной грудью. Она сделала маленький, почти незаметный шаг назад, инстинктивно ища укрытия за моей спиной. Я неосознанно придвинулся ближе, создавая ей хоть какую-то защиту.
— Опаздываешь, братан! Или мне лучше не спрашивать почему? — Ниро снял каску и встряхнул головой, отчего его темные, растрепанные волосы рассыпались по лбу. Его глаза, всегда живые и насмешливые, сейчас блестели откровенным интересом. — Кого это ты к нам привел? Красотку, что ли?
Он был грубоват по натуре, шутки его были прямолинейны, и для Аманды он, должно быть, казался этаким наглым, пугающим существом из другого мира.
— Спокойно, зверюга! Девушка занята. Да и ты, между прочим, тоже! — Марк, его брат, встрял со своей неизменной, слегка циничной усмешкой. — Давай, возвращайся в свою клетку, пока тебя не усмирили! — Послышался сдержанный смех. Марк и Ниро, братья итальянского происхождения, были двумя полюсами одной силы — один открытый и напористый, другой — сдержанный и наблюдательный.
— Хватит глазеть. Объем на сегодня большой, — раздался спокойный, твердый голос Эрика. Самый старший, наш неформальный заместитель, уравновешивающая сила. Без его мудрой сдержанности и трезвого взгляда наша разношерстная команда, этот клубок тестостерона и амбиций, давно бы развалилась или перегрызла друг другу глотки. В любой группе мужчин быстро выстраивается иерархия, просыпается стайный инстинкт. Им нужен умный, спокойный лидер, который сможет направить эту дикую энергию в дело, а не в драку.
И тут от группы отделился Итан. Высокий, жилистый, с вечным запахом перегара и немытого тела, от которого за версту разило озлоблением и пофигизмом. Зачем мыться, если ближайший бар — в тридцати минутах езды по ухабистой дороге, а шансы уехать оттуда не в одиночестве — мизерные? Он неуклюже подошел, и его тень накрыла нас.
— Что, Филли-бой, свой кусок от стаи отгрызаешь? Не поделишься добром? — Его голос был сиплым, скрипучим. Он неожиданно рванулся вперед, его грязная, сильная рука впилась в запястье Аманды, а другой он грубо задел ее грудь, резко притягивая к себе. От него пахло перегаром, потом и чем-то затхлым. Аманда вскрикнула — коротко, испуганно — и рванулась назад. Он отпустил ее с такой же внезапной жестокостью, отчего она потеряла равновесие и упала на колени, успевшись руками о землю. Итан захохотал — низко, гулко, и в этом смехе не было веселья, только злоба и глумление.
Я не думал. Тело среагировало раньше сознания. Один шаг вперед, короткий, сбивающий удар кулаком в солнечное сплетение — не в челюсть, чтобы не покалечить, а именно туда, где боль парализует и лишает дыхания. Итан согнулся пополам с булькающим стоном и осел на землю.
Я развернулся, не глядя на него, и протянул руку Аманде. Она схватила ее, цепко, как утопающий, и я поднял ее на ноги. Она вся дрожала, глаза были невероятно широки, в них плавал ужас, а по щекам уже катились беззвучные, постыдные слезы. Она отвернулась от всех, и в ее позе — ссутуленные плечи, втянутая в них голова — читалось желание исчезнуть, раствориться.
— Уведи ее отсюда! — рявкнул Джон. Его голос, как удар хлыста, прорезал воздух. Мне не нужно было повторять дважды.
Позади нас поднялся вой — это Итан пришел в себя и начал буйствовать, сыпля проклятиями. Я слышал, как тяжелые шаги Джона приблизились к нему, как его голос, низкий и опасный, прошипел что-то неразборчивое, но полное такой ярости, что даже у меня похолодело внутри: «…свои чертовы руки… при себе…»
— Давайте, ребята, разойдемся! Так мы до ночи ничего не сделаем, а я сегодня задерживаться не намерен, — снова вмешался Эрик, его спокойный бас звучал как приказ к рассеиванию. Он умел гасить даже вспышки Джона, находить нужные слова.
Я положил руку Аманде на спину, мягко подталкивая ее прочь от поляны, обратно в зеленый сумрак леса. Она шла быстро, почти бежала, опустив голову, съежившись. Она казалась теперь не просто маленькой, а бесконечно одинокой, затерянной, и даже величественные деревья вокруг выглядели не защитой, а стеной, отделяющей ее от всего привычного и безопасного. Я догнал ее и осторожно положил руку ей на плечо, замедляя этот бег отчаяния.
— Спасибо, — выдохнула она, и голос ее сорвался, запершись в горле комом слез и стыда.
Во мне все сжалось от боли за нее. Инстинкт кричал: обнять, прижать к груди, укрыть от всего мира. Но я боялся. Боялся, что мое прикосновение теперь, после рук Итана, будет воспринято как продолжение того же насилия. Поэтому я лишь слегка сжал ее плечо и убрал руку.
— Не за что, — тихо сказал я. — Тебе не нужно меня благодарить. Так и должно быть.
Мы замедлили шаг. Она, все еще не глядя на меня, кивнула. Потом, словно собравшись с духом, обернулась. И снова — та же робкая, дрожащая улыбка скользнула по ее лицу, но теперь в глазах стояла не просто печаль, а глубокий, животный страх, смешанный с благодарностью. На ее шее и открытом участке груди, там, где коснулась рука Итана, проступали красные, нездоровые пятна. Но по мере того как мы углублялись в лес, как звуки с поляны затихали, сменяясь шелестом листьев и щебетом птиц, я видел, как ее плечи понемногу расслабляются, дыхание выравнивается.
Я повел ее в сторону от основной тропы, к знакомой мне группе старых кедров, стоящих полукругом, как древние стражи.
— Ну что, как тебе наш лес? — спросил я, стараясь говорить как можно обыденнее.
Она запрокинула голову, и луч солнца, пробившись сквозь хвою, упал ей на лицо, заставив закрыть глаза.
— Здесь… так хорошо пахнет, — прошептала она. — Так свежо. Так тихо.
— Да, — согласился я. — Здесь воздух другой. Не городской. Им можно дышать полной грудью, и он прочищает не только легкие. — Я сделал паузу. — Давно ты… Как долго вы тут живете? — спросила она, обернувшись и прислонившись спиной к шершавой, теплой коре огромного ствола. Она согнула одну ногу, поставив подошву ботинка на корень, и в этой позе была какая-то детская, доверчивая неуклюжесть.
— Несколько лет уже, — ответил я. — Прижились.
Аманда засунула руки в карманы джинсов и задумчиво стала ворошить носком ботинка ковер из рыжей хвои и сухих шишек.
— Это так не похоже на все, к чему я привыкла, — сказала она тихо, почти про себя, глядя куда-то вдаль, между деревьев. — Совсем другой мир.
Тишина после моих слов повисла не пустотой, а чем-то плотным, пропитанным запахом хвои и ее тихим, неровным дыханием. Она покачала головой, и в этом движении было не просто несогласие, а глубокая, личная убежденность. Как будто ее прошлое было не грузом, который можно оставить у обочины, а лавиной, погребшей под собой целый мир, и никакая могила в лесу не была бы для него достаточно глубокой.
«Думаешь, прошлое можно просто… похоронить?» — ее вопрос прозвучал не как вызов, а с горьким, почти детским любопытством, словно она спрашивала о чем-то невозможном, вроде полета на луну.
Я задумался, глядя, как паутинка трепещет между ветками молодой пихты. «Может быть… если достаточно отвлечься. Или если ничто больше не будет отвлекать», — ответил я, понимая шаткость своей же философии. Лес был не побегом, он был замещением. Глухой, всепоглощающей тишиной, которая заглушала внутренний шум.
Уважаемый читатель, пожалуйста, не забывай ставить звездочки и подписываться на автора!
Прода будет выходить через день!
Глава 4.
Она присела на корточки, проводя пальцем по влажной, темной земле, очерчивая перед собой маленький, аккуратный круг. Грубая, коричневая почва внутри него выглядела как открытая рана на фоне мхов и хвои. «Ты храбрый, знаешь ли… что решился на такое. Я правда так думаю».
И снова — этот жест, это пожатие плечами, этот отрицающий кивок. Мы говорили на разных языках. Что за тень лежала на ее душе, такая огромная, что даже бескрайность тайги казалась ей тесной клеткой? Что привело ее сюда, на этот аукцион отчаяния?
«Ты всегда такой… позитивный?» — она резко сменила тему, и в ее голосе прозвучала легкая, исследующая нотка. — Тот, кто всех успокаивает?
Вопрос застал меня врасплох. Неужели за этот короткий срок я уже успел стать для нее предсказуемым? «Миротворцем», как они иногда подшучивали? «Остальные считают, что я молод и глуп из-за этого, — признался я, глядя куда-то в чащу. — Говорят, что доброта — роскошь, которую нельзя себе позволить, когда мир показывает клыки. А я им отвечаю, что не обязательно быть стариком, чтобы усвоить жизненные уроки. И не обязательно ожесточаться, даже если повидал в жизни всякое».
Аманда вздрогнула, и не от холода — воздух был прохладен, но не морозен. Скорее, от внутренней дрожи, пробежавшей по ее телу. Я быстро скинул свою толстую фланелевую куртку и, не спрашивая, осторожно накинул ей на плечи. Она инстинктивно притянула грубую ткань к себе, укуталась в запах древесного дыма и леса, исходивший от меня. Мы замерли. Тишина вокруг стала звонкой, почти звенящей, и пространство между нами наэлектризовалось. Меня накрыла волна такого острого желания, что перехватило дыхание. Желания не просто прижать ее — а вобрать в себя, растворить в объятии весь ее страх, всю боль. Поцеловать так же глубоко и забывчиво, как прошлой ночью, уложить на мягкий мох и дать нам обоим заблудиться в простом, животном утешении плоти. Мое тело, предательски, помнило все: хрупкость ее стана под моими ладонями, тихий вздох, жар и влажность ее внутреннего мира, ту слепую, всепоглощающую вспышку, что сожгла на мгновение все мысли. Этот оргазм связал нас невидимой, но прочной нитью, оставив послевкусие не только физическое, но и душевное.
И тут, как удар обухом, пришло осознание. Джон и Арон были правы. Я — глупец. Строю воздушные замки из взглядов, полуулыбок и молчаливого понимания. Хочу большего, чем может дать этот холодный договор, большего, чем она, наверное, способна или хочет дать.
«Пойдем, — сказал я, прерывая опасный ход мыслей. — Я хочу кое-что тебе показать».
Мы снова двинулись в путь, и вскоре тропа начала подниматься вверх, к скалистому выступу. Когда мы вышли на него и остановились, она ахнула — тихо, по-детски, и прижала ладонь ко рту.
Мы стояли на краю мира. Каменная гряда, обточенная ветрами, обрывалась вниз, открывая перед нами долину такой необъятной ширины и глубины, что дух захватывало. Она уходила в сизую дымку горизонта, теряясь среди гряд далеких синих сопок. Это был гобелен, сотканный из тысяч оттенков: темная, почти черная зелень кедровых массивов, выгоревшие, ржаво-оранжевые пятна лиственниц, нежно-салатовые островки молодой поросли. И повсюду, на солнечных склонах и в защищенных ложбинках, горели россыпи полевых цветов — выносливые, яркие вспышки синего, лилового, желтого, цепляющиеся за жизнь в это межсезонье. Солнце, пробиваясь сквозь редкие облака, заставляло все это сиять влажным, чистым светом. От этой красоты, дикой и величественной, у меня, видевшего ее сотни раз, снова перехватило горло.
Где-то совсем рядом, в кронах сосен, зашелестел ветер, а вдалеке, над долиной, парил одинокий коршун, испуская время от времени протяжный, тоскливый крик. Но главным звуком, наполнявшим пространство, был ровный, мощный, неумолчный гул — шум реки, невидимой отсюда, но чье присутствие ощущалось каждой клеткой. Она катила свои холодные воды где-то внизу, вытачивая каньоны, и этот древний голос земли, казалось, впечатывался в самое нутро.
«Это так… красиво», — выдохнула Аманда, и в ее глазах, перебегающих с вида на меня и обратно, отразился немой восторг, смешанный с почти благоговейным страхом.
Мы присели на теплые от солнца камни, давая ногам отдых. Грохот воды заполнил паузу между нами, и в этом шуме было что-то исповедальное. Я снова подумал о ее словах, о невозможности похоронить прошлое.
«Аманда… что заставило тебя… пойти на аукцион?» — спросил я осторожно, глядя не на нее, а на парящего в вышине коршуна.
Она заправила прядь волос, выбившуюся из хвоста, за ухо. У моей матери были такие же длинные, шелковистые волосы, и она делала точно такой же нервный, изящный жест, когда думала о чем-то трудном или когда дул ветер. Странно, как память оживает в таких мелочах. Я давно уже не сидел вот так, просто так, с женщиной на природе, чтобы просто поговорить.
Аманда сглотнула, и я увидел, как напряглись мышцы ее тонкой шеи. Она пыталась подобрать слова, спрятать правду за простой формулой. Я мог задавать вопросы, но не имел права требовать ответов. Ее молчаливая борьба с самой собой снова разбередила во мне тот самый инстинкт — инстинкт защитника. Что бы ни было там, в ее прошлом, это причиняло ей такую боль, что даже здесь, в этой красоте, она не могла об этом говорить. И я ничего не мог с этим поделать. Ничего, кроме как попытаться сделать ее нынешние дни, этот вынужденный год, чуть менее тяжелым.
«Деньги, — наконец выпалила она, почти сердито. — Я сделала это ради денег».
Я кивнул. Да, конечно. Но я был уверен, что это не вся история. Она не знала нас, не знала моих мотивов, мотивов Джона и Арона. Не могла знать. Я и не ждал откровений. Но, может быть, если я сам буду открыт… Мне нечего было от нее скрывать. Я не был замкнут, как Арон, и не носил свой гнев на жизнь, как пылающий факел, на всеобщем обозрении, как Джон. Я мог дать ей знак, что здесь есть ухо, которое готово выслушать, когда она сама будет готова говорить.
«Знаешь, здесь я никогда не чувствую себя по-настоящему одиноким, — начал я, глядя на долину. — Деревья, птицы, этот воздух… Он другой. Он не похож на воздух там, где я вырос».
Я помолчал, собираясь с мыслями, подбирая слова для истории, которую редко кому рассказывал. «Моя мама умерла, когда мне было тринадцать. Меня определили в приют… и я сбежал оттуда. Мне просто некуда было идти».
Я почувствовал, как она повернула ко мне лицо. Взглянул — и в ее глазах не было жалости, которая так ненавистна. Было мягкое, внимательное участие, которое давало силы продолжать.
«Жить на улице… Это была другая школа. Постоянная тень, вечный расчет на случайную доброту чужих людей. Это многому научило. Но мне повезло. Меня нашел Джон. Он дал мне шанс».
«Джон?» — ее удивление было искренним и глубоким. Она не могла соединить воедино того сурового, молчаливого гиганта с прошлой ночи и образ спасителя.
«Он устроил меня на лесопилку, дал крышу над головой, — пояснил я. — Научил всему, что сам умел». Она снова покачала головой, будто переписывая в сознании целую главу.
«У меня была младшая сестренка, Кармел. Ей было всего шесть, когда мамы не стало. Ее быстро удочерили. Хорошая семья, наверное. Но я… я не проходит и дня, чтобы я не подумал, где она сейчас, как она выглядит…»
Я замолчал, заметив, как Аманда снова сжала кулаки. Ее костяшки побелели, а на ладонях, наверное, остались следы от ногтей. Я сказал уже слишком много. У нее тоже была своя рана, свежая и кровоточащая, я был в этом уверен.
Не раздумывая, я подвинулся ближе и обнял ее за плечи, просто так, по-дружески. Сначала ее тело ответно напряглось, стало твердым и неуступчивым. Но потом, постепенно, она словно растаяла, обмякла, позволив мне притянуть ее к себе. Мы сидели так, слушая реку и ветер, и время потеряло свой счет. Потом она медленно повернулась ко мне. В ее глазах стояла такая тоска, такая бездонная печаль, что я не смог понять ее источник. И тогда, повинуясь импульсу, я наклонился и коснулся губами ее губ. Они были прохладными, нежными, как лепестки. Поцелуй был теплым, тихим, без требований — просто мгновение тихого понимания на краю света.
Нас резко разлучил испуганный всплеск крыльев — птица сорвалась с ветки близлежащей сосны. Аманда отпрянула, вскочила, ее глаза, широкие от испуга, метнулись по лесу, выискивая угрозу.
«Просто птица, — поспешил я успокоить, вставая. — Ничего страшного».
Она выдохнула, и в этом выдохе было облегчение, смешанное со стыдом за свою реакцию. «Извини. Я чувствую себя… будто попала в какую-то странную сказку. Только вместо избушки и трех медведей — лесная хижина и три лесоруба».
«О, да?» — я не смог сдержать улыбку.
«Да. Точно про вас. Медведь, Мачо и… Добряк», — она произнесла это без насмешки, скорее с грустной прямотой.
Я фыркнул, пораженный точностью, с которой она, сама того не ведая, всех троих охарактеризовала. Но ее слова отозвались во мне странной, сладкой горечью. «Три медведя» — это была последняя книжка, которую я читал Кармел перед тем, как нас разлучили. Я на миг застыл в этом воспоминании, снова ощутив остроту той потери, и глубоко вдохнул, пытаясь вернуться в настоящее.
И тогда случилось неожиданное. На этот раз она сама обняла меня. Легко, несмело, но в этом жесте было столько интуитивного понимания, будто она почувствовала мою внезапную боль, мою потребность не в страсти, а в простом человеческом тепле. Я прижал ее к себе, и только тогда ощутил, как все ее тело сотрясает мелкая, беззвучная дрожь. Она плакала. Тихо, отчаянно, уткнувшись лицом в мою грудь, и ее слезы пропитывали ткань рубашки, жгли кожу.
«Эй, все хорошо, — прошептал я, гладя ее по спине, чувствуя под ладонью хрупкость ее лопаток. — Все в порядке». Я прикоснулся губами к ее макушке, вдыхая запах ее волос — чистый, с оттенком мыла и чего-то своего, неуловимого. Постепенно ее дыхание выровнялось, дрожь утихла. Она отстранилась, избегая моего взгляда, снова создавая дистанцию, словно боялась позволить себе привыкнуть к этой близости.
«Давай вернемся, — предложил я мягко. — Пора».
«Я… я приготовлю обед», — быстро сказала она, и в этом было что-то от желания вернуться к ясным, простым ролям, к понятным обязанностям.
Я кивнул, и мы пошли обратно по знакомой тропе. Лес, казалось, поглощал шум наших шагов и гул реки, наступала привычная, убаюкивающая тишина. Но я чувствовал, как в ней бурлит невысказанное. Она шла, опустив голову, и я видел, как ее мысли работают, складывая пазл из увиденного и услышанного.
Пройдя еще немного, она вдруг остановилась и повернулась ко мне. В ее глазах стоял прямой, трудный вопрос, от которого нельзя было отвертеться.
«Скажи… почему Джон так явно меня ненавидит? Я не понимаю. Зачем ему было участвовать в аукционе, если он… если мое присутствие его так отталкивает?»
Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Он поставил меня в тупик, потому что я и сам до конца не понимал темных глубин мотивов Джона. Я не мог сказать ей правду, которая маячила у меня на краю сознания: что для Джона это могла быть не потребность, а какая-то извращенная форма самонаказания, или мрачная попытка утвердить власть, или что-то еще более сложное и пугающее. Поэтому я выбрал ту версию, которая, как я надеялся, могла приоткрыть ей другую сторону этого человека и позволить увидеть в нем не только угрозу.
«Джон… Он не ненавидит тебя, Аманда. Он ненавидит… ситуацию. Или, может быть, ту часть себя, которая привела его к этому. Он видел в жизни много темного. И иногда человек, чтобы не чувствовать боли, начинает злиться на весь мир, даже на того, кто ни в чем не виноват. Он дал мне шанс когда-то. В его сердце есть место для… для чего-то правильного. Просто доступ к этому месту сейчас закрыт очень толстой дверью. И ключ… я не знаю, где ключ».
Я говорил это, глядя куда-то поверх ее головы, в гущу леса, и надеялся, что мои слова звучат хоть сколько-нибудь убедительно. Потому что правда была в том, что мы все трое, каждый по-своему, были сломлены. И Аманда, сама того не желая, стала тем зеркалом, в котором мы видели свои трещины. А смотреть в такое зеркало всегда больно.
Тропа, утопающая в мягком ковре из прошлогодней хвои, вилась между стволами, как змея. Мы шли молча, и этот путь обратно казался и короче, и бесконечно длиннее из-за тяжести невысказанного. Прошло несколько шагов, может, десять, может, двадцать — я потерял счет, когда Аманда вдруг резко остановилась, заставив и меня замерть на месте. Она повернулась, и в ее глазах, еще не высохших от недавних слез, стоял прямой, лишенный всяких покровов вопрос. Он вырвался наружу, словно она больше не могла его держать в себе.
— Скажи честно… почему Джон меня так откровенно ненавидит? — ее голос был тихим, но твердым. — Я не могу понять логики. Зачем ему было участвовать в этом… аукционе, тратить деньги, силы, если мое присутствие его так явно раздражает, отталкивает? Это какая-то… пытка для нас обоих?
Вопрос повис в прохладном воздухе, острый и неудобный, как шишка под босой ногой. Я вздохнул, глядя куда-то поверх ее плеча, на узор из мха на коре старой сосны. Как объяснить сложную, изломанную душу человека, который сам себе не признается в половине своих мотивов?
— Ненависть — это слишком сильное и простое слово, Аманда, — начал я осторожно, подбирая выражения. — Джон… он не умеет по-другому. За его суровостью часто скрывается не злость, а… неумение. Неумение обращаться с хрупкими вещами. Если бы не он, честно говоря, не знаю, где бы я сейчас был. Может, на дне какой-нибудь канавы. Он взял меня, оборванного пацана с улицы, дал работу, кров, научил всему, что знает сам. В глубине души в нем есть что-то… что-то правильное, порядочное. Но добраться до этого — все равно что пробираться сквозь бурелом. Он просто очень старается казаться таким, каким, как ему кажется, должен быть мужчина в этом мире. Неприступной скалой.